§ 13. Требование немецкой или расово близкой крови.

(1). Крестьянином может быть только тот, кто имеет немецкую или ра­сово близкую кровь.

(2). Немецкой или расово близкой крови не имеет тот, кто среди своих предков с отцовской или с материнской стороны имеет еврейскую или цвет­ную кровь.

(3). Днем отсчёта при наличии предпосылок для раздела (1) является 1 января 1800 г. Если же предпосылки для раздела (1) сомнительны, то по хо­датайству собственника или окружного руководителя крестьян (крайсбауэри-фюрера) дело решает суд по наследованию [...]

Deutsche Geschichte in Quellen unci Darsteilung. Bet 9... S. 209. Перевод Л. Н. Корневой.

N° 281. Из «Закона о порядке национального труда» (20 января 1934 г.)

[...] § 1. Членами предприятия являются предприниматель, выступаю­щий в качестве фюрера предприятия, служащие и рабочие, составляющие заводскую дружину. Их совместная работа направлена на реализацию целей, стоящих перед предприятием, и во благо народа и государства.

§ 2. (1). Решающее слово по всем вопросам, касающимся всех сфер деятельности предприятия и регулируемым данным Законом, принадлежит фюреру предприятия.

(2). Он обязан заботиться о благополучии заводской дружины. Послед­няя должна быть верна своему фюреру, что является фундаментом трудового коллектива предприятия [...]

AlltagimterHitler... S. 84. Перевода. Н. Корневой.

№291. Из меморандума Гитлера о четырехлетнем плане (лето 1936 г.)

[...] Политика означает ведение и направление хода исторической борь­бы народов за свою жизнь. Целью этой борьбы является утверждение своего существования.

[...] Победа большевизма над Германией привела бы не к Версальскому договору, а к полному уничтожению, далее к истреблению немецкого народа.

[...] Если не удастся в кратчайшие сроки развить вермахт [...] до уров­ня первой армии мира по структуре, по вооружению и, прежде всего, по ду­ховному воспитанию, Германия проиграет* [...] Хозяйство должно служить этой цели [...]

1. Подобно военной и политической подготовке, а также мобилизации нашего народа, следует осуществлять также и экономическую [подготовку], и в таком же темпе, с одинаковой решительностью, а если понадобится с одинаковой беспощадностью. Интересы отдельных господ в будущем не должны больше играть какой-либо роли. Существует лишь один интерес, и это - интерес нации, и единственная точка зрения - это та, что Германию политически и экономически необходимо привести к самоутверждению.

2. Для этой цели во всех областях, где возможно обеспечение собствен­ной продукцией, надо экономить валюту [...]

V. [...] Необходимо существенным образом поднять производство стали, [...] горючих материалов [...] Эти задачи можно решить с помощью химии [...]

Я считаю необходимым с железной решимостью достичь в отраслях, где это возможно, 100 %-ной самообеспеченности [...]

[...] Считаю необходимым в этой связи предложить на утверждение рейхстагу два закона:

закон, предусматривающий смертную казнь за экономический саботаж;

закон, предусматривающий наказание всего еврейства за все убытки, • которые его отдельные преступные элементы наносят немецкому хозяйству и тем самым немецкому народу.

[...] В связи с этим я ставлю следующие задачи:

1. Через четыре года немецкая армия должна стать боеспособной.

2. Через четыре года экономика Германии должна быть готова к войне.

Deutsche Geschichte in Quellen unci Darstelhmg. Bd. 9... S. 269-275. Перевод Л. Н. Корневой.

№ 292. Концентрация капитала в Германии (1932-1941 гг.)

Показатель	1932	1935	1936	1941
Число АО и ООО	15990	27936	18999	17220
Сумма чистой прибыли (млрд рейхсмарок)	903	2528	5349	8732

Alltag timer Hitler... S. ПО.

№ 293. Из речи Германа Геринга о четырехлетнем плане (28 октября 1936 г.)

Герман Вильгельм Геринг (Геринг) (1893-1946) - военный летчик, участник Первой мировой войны, в 1922 г. вступил в НСДАП. Участник «Пивного путча», с 1928 г. — депутат рейхстага, с 1933 г. — рехсминистр, председатель рейхстага, фельдмаршал (с 1938 г.), рейхсмаршал (с 1940 г.). Как один из главных военных преступников был осужден Международным военным трибуналом в Нюрнберге к смер­тной казни. За два часа до повешения принял яд.

[...] Без того всеобщего энтузиазма, который проявляют наши немецкие рабочие, ничего не удалось бы достичь с самого начала. Сегодня нам уже приходится ломать себе голову, как справиться с недостатком рабочих рук [...] Это будет возможно только тогда, когда немецкий рабочий поддержит план фюрера. Это будет возможно, если он будет работать, работать и еще раз работать [...], пока мы не справимся с этой задачей. Поэтому каждый дол­жен понять, что главное сегодня - хранить трудовой мир и трудовое согла­сие. На предприятиях должны царить радость и трудовой подъем. Никакого доносительства, никакой клеветы не должно быть! [...]

Alltag unter Hitler... S. 115. Перевод Л. П. Корневой.

№ 294. Безработица в Германии (1933-1939 гг)

На 1 января	Безработные	На 1 января	Безработные
1933	4 804 428	1937	912312
1934	2 718 309	1938	429 461
1935	2 151 039	1939	119 915
1936	1 592 655	1939. июль	. 38 379

Вид заработной платы	Категория работников		Годы
		1932	1936	1939
Почасовая зарплата по тарифному договору (в пфеннигах)	Квалифицированный рабочий	81,60	78,30	79,10
	Подсобный рабочий	64,40	62,30	62,80
	Квалифицированная рабочая	53,10	51,60	51,50
	Подсобная рабочая	43,90	43,40	44,00
Почасовая зарплата без вычетов (в марках)	Промышленный рабочий	0,73	0,74	0,81
Недельная зарплата без вычетов (в марках)	Промышленный рабочий	20,83	24,94	28,08
Месячная зарплата без вычетов (в марках)	Служащий	182,0	199,0	231,00

П.Ю.Чинилин

ГЕНРИХ БРЮНИНГ

И ФИНАНСОВАЯ РЕФОРМА В ГЕРМАНИИ

(1930—1932 гг.)

Финансовая реформа, проведенная кабинетом Генриха Брюнинга в период мирового экономического кризиса, вот уже более 60 лет приковывает к себе внимание специалистов по экономической истории как одна из последних попыток антикризисного регулирования в докейнсианскую эпоху. Политически эта реформа потерпела полный провал, так как демократическим силам, которые так или иначе олицетворял собой кабинет Брюнинга, не удалось достигнуть своей глав­ной цели — предотвратить нацистскую диктатуру. Вместе с тем следует подчеркнуть, что приход к власти Адольфа Гит-, дера доказывал не столько экономический крах этой рефор­мы, сколько насильственное прерывание процесса трансфор­мации немецкой экономики. Финансовая реформа кабинета Брюнинга разделила общую судьбу демократии в Германии. Несмотря на впечатляющие экономические успехи, достигну­тые нацистским режимом, очевидно, что Г.Брюнинг и его единомышленники представляли себе будущую структуру немецкой экономики совсем иначе, чем главари Третьего рейха.

Реформируя финансовую систему страны, Генрих Брюнинг следовал не химерическому плану завоевания всемирно­го господства, его целью было процветание немецкого народа в рамках либеральной экономической системы. Поэтому, несмотря на то что многие историки и даже исторические школы отдельных стран (СССР, ГДР) рассматривали прави­тельство Брюнинга как "режим сползания к фашистской дик­татуре"¹, а его реформу как первое звено экономической политики нацизма, нам представляется более плодотворным изучение его деятельности в контексте экономической и со­циальной истории Веймарской Республики. Тем более, что "нет и не может быть экономической политики, абсолютно порывающей с прошлым, не учитывающей сложившиеся тенденции и расстановку сил"². Чтобы объективно оценить деятельность Г.Брюнинга на посту канцлера в начале 30-х годов, необходимо вернуться в дни становления Веймарской республики и хотя бы кратко проследить недолгую, но бур­ную историю ее финансовой системы.

11 ноября 1918 г. закончилась первая мировая война. Не­мецкие войска покидали обжитые окопы в Северной Фран­ции и возвращались на родину. Вокзалы рейнских городов встречали их красными знаменами — в Германии произошла революция. Среди возвращавшихся была и пулеметная рота, которой командовал доброволец 1915 г. Генрих Брюнинг³. Совет депутатов, выбранный солдатами в пути, подтвердил его полномочия, а членами совета стали самые -надежные для командования фельдфебели — солдаты доверяли своему ко­мандиру.

Брюнинг не был профессиональным военным и не стре­мился остаться в армии. Через несколько недель он демоби­лизовался и наряду с миллионами других бывших фронтови­ков должен был искать свое место в жизни. Бывший пулеметчик выбрал карьеру политика. Его успех на этом по­прище феноменален. Уже в 1924 г. он избирается депутатом рейхстага, а еще через шесть лет президент П. фон Гинденбург поручил ему сформировать имперское правительство. Г. Брюнинг оказался тем человеком, в котором нуждалась страна, для того чтобы сбросить тяжелейший груз проблем, которые свалились на молодую республику в тот день, когда статс-секретарь Маттиас Эрцбергер от имени Совета народ­ных уполномоченных (СНУ) признал полное поражение Гер­мании в войне.

Среди этих проблем на первом месте находилась финансовая. Немецкое правительство крайне нуждалось в деньгах, чтобы не только финансировать переход страны на мирные рельсы, но и выплатить накопившиеся за четыре года войны долги.

Пока шли боевые действия, проблема финансирования войны решалась очень просто. Несмотря на сокращение бюджетных расходов, не могло быть и речи о том, чтобы попытаться профинансировать Войну из текущих налоговых поступлений. И в Германии, и в других воевавших госу­дарствах на эту цель использовались внутренние займы. В Германии 98% военных расходов было покрыто заемными средствами. К концу 1918 г. рейх задолжал своим гражданам астрономическую сумму в 154 млрд. золотых марок⁴. По окончании войны правительство предполагало выплатить долги за счет репараций: Условия Брестского мира с Совет­ской Россией не оставляли в этом ни малейшего сомнения. Однако побежденной оказалась Германия, и к немецкому народу были обращены репарационные претензии Антанты. Экономические статьи договора (Версальского. — П.Ч.) были злобны и глупы до такой степени, что становились бессмыс­ленными, Германия была принуждена к уплате баснословных репараций. В этом диктате нашли свое отражение гнев дер­жав-победительниц, а также вера их народов, что побежден­ную страну или какое-либо сообщество людей можно обло­жить такой данью, которая способна возместить стоимость, современной войны", — писал У.Черчилль⁵. Тем не менее ни одно правительство стран Антанты не захотело отказаться от репараций— Германию обязали платить. После длительных переговоров окончательная сумма немецкого военного долга была определена в 132 млрд. золотых марок.

Кроме репараций и выплат по гигантскому внутреннему долгу на финансовую систему Германии обрушилось бремя демобилизации армии и обеспечения связанных с ней соци­альных гарантий бывшим фронтовикам. Эти расходы распа­дались на две категории. Прежде всего государство взяло на себя выплату пенсий и пособий инвалидам войны, вдовам и -сиротам погибших, оплату труда служащих соответствующих ведомств. Эта программа требовала значительных средств, которые составляли в разные годы 25—37% государственного бюджета⁶, постепенно сокращаясь по мере отдаления оконча­ния войны.

Социальные гарантий ветеранам войны включали в себя помощь в трудоустройстве, выплату пособий по безработице, обеспечение дешевым жильем за счет государства. С завер­шением переходного периода от войны к миру эта программа не только не исчерпала себя, а превратилась в образцовую для того времени систему социального обеспечения лиц наемного груда.

К l927 г., который стал апофеозом эпохи послевоенного "процветания" Германии, социальные меры достигли качественно нового уровня. Львиную долю выделенных на эти цели средств поглощала государственная программа поддерж­ки безработных. По закону «О страховании по безработице». He (AVAVG) каждый безработный имел право на пособие в течение 26 недель из специального фонда, образованного из отчислений от налога на фонд заработной платы. В случае если средств не хватало, то недостающую сумму должно было возмещать правительство из государственного бюджета⁷. Та­ким образом, в случае экономического кризиса государствен­ный бюджет неминуемо должен был оказаться между "молотом" сокращения налоговых поступлений и "наковаль­ней" закона AVAVG, который требовал возрастающих про­порционально углублению кризиса расходов для выплаты пособий по безработице. Появление подобной системы в проигравшей войну стране необъяснимо, если не учитывать итогов ноябрьской революции 1918 г. После свержения мо­нархии в основу функционирования республиканской поли­тической системы был положен компромисс между профсою­зами и стоящей за ними социал-демократией, с одной стороны, и крупным капиталом — с другой. Ради сохранения в стране гражданского мира и стабильности стороны пошли на принципиальные уступки. Социал-демократия отказалась от требования "социализации" экономики в обмен На соци­альные гарантии для рабочих и участие СДПГ в принятии важнейших политических решений.

С первых дней существования Веймарской республики стало очевидно, что патриархальная финансовая система, унаследованная от довоенных времен, не годится для реше­ния новых задач, поставленных временем. В 1919—1921 гг. министр финансов М.Эрцбергер осуществил радикальную финансовую реформу. Центр тяжести налоговой системы был решительно перенесен с косвенного на прямое налогообло­жение. Основными стали подоходный налог и налог на при­быль предприятий. Финансовая независимость местных орга­нов власти была полностью ликвидирована. Веймарская конституция предоставила имперскому правительству право вводить и перераспределять между различными уровнями власти любые налоги на территории Германии⁸.

К 1922 г. М.Эрцбергер в целом завершил формирование стройной и эффективной финансовой системы республики.

Его реформа оказалась настолько удачной, что основные ее принципы "пережили не только Веймарскую республику, но и Третий рейх и вошли в законодательство ФРГ. По иронично­му замечанию немецкого исследователя К.-Л.Хольтфрериха, изменения в финансовом хозяйстве Германии со времен ре­формы Эрцбергера свелись к тому, что с тех пор "империя" превратилась в "федеративную республику"⁹. В успехе ре­формы одновременно заключалась и сила, и ее слабость. Война и революция ускорили проведение в жизнь мероприя­тий, на осуществление которых в мирное время потребова­лись бы десятилетия. Порожденная политическими катаклиз­мами финансовая реформа значительно опередила возник­новение экономической системы, способной выдержать до­полнительное налогообложение.

8 начале 20-х годов германская промышленность пережи­вала глубокий кризис, вызванный обнищанием населения и технической отсталостью экономики в целом. По сравнению с 1913 г. основными налогоплательщиками стали не зажиточ­ный ремесленник и преуспевающая фирма, а небогатый ра­бочий и предприятие с изношенным оборудованием, отчаян­ но нуждавшееся в новых инвестициях. Уже через год после завершения реформы попытка совместить в государственном бюджете выплату репараций с социальными расходами и обслуживанием внутреннего долга (так называемая "политика выполнения" времен канцлера И.Вирта в 1921—1922 гг.) за­ кончилась крахом валюты и экономическим хаосом. Новые налоги лишали промышленность необходимых для модерни­зации производства средств. Да и для выплаты репараций, обслуживания внутреннего долга и социальных программ средств тоже не хватало. Поэтому уже в 1921 г. Правительство начало массовый выпуск бумажных денег для покупки ино­странной валюты. Марки катастрофически обесценивались. К ноябрю 1923 г. на Берлинской бирже 1 доллар США стоил уже 4,2 млрд. марок. Инфляция имела ужасающие послед­ствия для Веймарской республики: психологическая травма, нанесенная народу, серьезно поколебала престиж республи­канской власти, но одновременно финансовая система страны получила существенное облегчение. 152 млрд. марок внутрен­него военного долга были погашены ничего не стоящими бумажками. Таким образом, внутренний финансовый счет войны был закрыт. Западные державы поняли, что обязательства по репара­циям не могут быть выполнены без иностранной помощи. Поэтому сконструированная Эрцбергером финансовая систе­ма была поддержана иностранными займами. С 1924 г. Гер­мания платила репарации по планам Дауэса и Юнга,'""суть которых заключалась в уменьшении абсолютных размеров ежегодных платежей и их кредитном обеспечении'⁰. В итоге во второй половине 20-х годов сложилась парадоксальная ситуация: Германия платила репарации, но в то же время ее платежный баланс оставался положительным. Миллиардные ршостранные займы были израсходованы на модернизацию германской экономики, тогда как собственный немецкий капитал перетекал в иностранные банки в виде репараций¹¹. • Фактически это Означало, что в 20-е годы общая сумма гер­манской задолженности Западу не только не уменьшилась, но, наоборот, увеличилась. При этом условная "политическая" задолженность (репарации) трансформировалась в безуслов­ную коммерческую. Займы. обрастали процентами, а Герма­ния постепенно превращалась в государство, вынужденное все чаще брать в долг, чтобы гасить старые долги.

В условиях экономической нестабильности 20-х годов за­висимость от иностранных финансовых центров была чревата постоянной угрозой платежного и валютного кризиса. "Иностранные кредиты могут способствовать внутреннему накоплению, но не в состоянии его заменить. Народное хо­зяйство, национальный продукт которого в значительной степени опирается на приток иностранных кредитов, отяго­щено по сравнению с народным хозяйством, опирающимся на собственные силы, необходимостью использовать часть внутреннего накопления на обслуживание иностранных зай­мов, прежде чем они могут быть использованы для расшире­ния производства... В случае оттока иностранных кредитов крах народного хозяйства внутри страны становится неиз­бежным", — обреченно констатировало аналитическое изда­ние Имперского статистического управления¹².

С 1927 г. в государственном бюджете Германии репарации стали крупнейшей статьей, поглощавшей до 25% общей сум­мы расходов (10% расходной части консолидированного бюд­жета). Кроме того, условия выплаты репараций накладывали на страну существенные международные обязательства. Прежде всего она обязывалась гарантировать "золотой стан­дарт" своей валюты и свободу движения капиталов. Прави­тельство лишилось возможности финансировать бюджетный дефицит путем эмиссии бумажных денег. Оставалось либо "жить по средствам", либо повышать налоги или еще глубже залезать в долги.

Нельзя сказать, что немецкие правительства середины 20-х годов не понимали опасности складывавшейся ситуации. Определенное снижение налогов, в 1925—1926 гг. принесло экономике некоторое облегчение. Но в целом "легкие день­ги", поступавшие из-за границы, усыпляли бдительность и порождали иллюзию вечного процветания. К 1930 г. в финан­совой системе Германии сложилась ситуация, которую круп­ный немецкий политик и финансист Ганс Лютер назвал "траурным наследством"¹³.

Бсди в условиях благоприятной конъюнктуры еще можно было в рамках бюджета совместить репарации, социальные расходы и приемлемый (т.е. не уничтожающий способность к накоплению и инвестициям) уровень налогов, то с началом в 1929 г. великого экономического кризиса это стало абсолютно невозможным. Перед Германией встала дилемма: или сбро­сить с себя тяжесть "траурного наследства", или погрузиться в пучину хаоса, масштабы и последствия которого непредска­зуемы.

30 марта 1930 г. на смену подавшему в отставку коалици­онному правительству социал-демократа Г.Мюллера, которое оказалось неспособным сохранить внутреннее единство перед лицом кризиса, пришел кабинет Генриха Брюнинга. Основ­ной задачей нового кабинета была провозглашена реформа финансовой системы страны. Однако сам канцлер понимал задачу шире. Он мечтал "об. окончательном решении" проблем послевоенной Германии, о "финансовом .окончании" первой мировой войны. По его убеждению, свою последнюю, финансовую, битву Германия должна была обязательно вы­играть.

-Представитель вестфальской буржуазии строгий католик Генрих Брюнинг был человеком довоенной закалки. На фронт он ушел не вчерашним гимназистом, а зрелым 30-летним мужчиной. Если он и испытал тяжкое разочарование от во­енного поражения своей родины, то твердая вера в Бога и природный оптимизм позволили ему сравнительно легко пережить душевный кризис и дали силы для активной работы на благо отечества. Комплекс "потерянного поколения" был совершенно чужд его энергичной натуре.

По окончании гимназии Генрих Брюнинг получил высшее образование в университетах Мюнхена, Страсбурга и Бонна по специальности "политическая экономия". Он оказался первым немецким канцлером веймарского времени, не имевшим довоенного опыта общественной деятельности, и одновременно первым фронтовиком, занявшим этот пост. По складу характера, воспитанию, привычкам, стереотипам вос­приятия действительности qh был типичным немецким госу­дарственным деятелем, т.е. оставался скорее чиновником, нежели народным трибуном. Как часто бывает, его недостат­ки были органическим продолжением его достоинств.

В политике он сохранил. присущие военному времени-представления о механизме функционирования системы вла­сти. Как и на фронте, он больше всего ценил наличие спо­собных порядочных исполнителей, а не прочность государ­ственных структур й слаженность работы различных органов. Руководить" и добиваться успеха можно при любой конститу­ции, считал он, лишь бы управляющие и управляемые ответ­ственно относились к своим обязанностям. ¹ Превыше любых конституционных и служебных полномо­чий, не говоря уже о партийной этике и дисциплине, Брю­нинг ставил личные .связи и доверие, возникающие между отдельными людьми в Процессе управления. Заняв пост канц­лера, он сумел сплотить своих министров в единую команду, не всегда довольную своим капитаном, но неизменно предан­ную ему. Однако, будучи политиком авторитарного типа, в процессе работы Брюнинг зачастую был склонен смешивать сотрудничество и доверие с личной преданностью своей пер­соне. Не желая сам поступаться принципами, он требовал этого и от других.

Уверенный в себе стратег парадоксальным образом ужи­вался в канцлере с отличным исполнителем. Занятый им пост в эпоху Веймарской республики, когда кабинеты сменяли друг друга каждые 6—,10 месяцев, требовал от политика прежде всего владения искусством тактики. Видение средне­срочной перспективы, альтернативность мышления, умение прогнозировать эффект, который окажет то или иное влия­ние не только на перспективу глобального урегулирования важнейших проблем, но и на состояние умов в ближайшие месяцы, привычка достигать поставленных целей "малой кровью" эти способности, отличающие почти каждого удачливого политика, в начале 30-х годов были особенно необходи­мы претенденту на пост канцлера Германии.

Нельзя отказать Г.Брюнингу в способности политического выживания. Более двух лет на посту канцлера в период миро­вого экономического, кризиса говорят сами за себя. Но было бы большим "преувеличением назвать его хорошим тактиком. Его правительство не знало, чего оно хочет в конечном счете, добиться, однако не считало при этом нужным наметить сколько-нибудь четкий маршрут к достижению цели и за­страховаться от возможных неудач. Принимая оперативные решения, оно полагалось исключительно на интуицию и об­щие теоретические принципы. Канцлер легко мог отвергнуть любое разумное предложение, если только оно противоречи­ло его убеждениям. В своих воспоминаниях он сравнивает свою деятельность на посту канцлера с Положением ротного командира, которому приказали удерживать боевой рубеж, не снабдив при этом штабной картой. Согласие занять высший правительственный пост не имея "штабной карты", т.е. четкой программы действий, не случайно. Брюнинг не любил и не умел писать программы, а тем более доходчиво разъяснять их простому человеку¹⁴.

Как любой политик, Брюнинг не был лишен тщеславия, но вместе с тем ничто не было более ему чуждо, чем бесприн­ципный прагматизм — власть ради самой власти. Готовый уступить по второстепенным вопросам, он не шел ни на ка­кие компромиссы по принципиальным аспектам финансовой реформы, которая без преувеличения оказалась главным де­лом всей его жизни.

Финансово-экономические идеи Брюнинга не были ори­гинальны и в целом не выходили за рамки классических эко­номических теорий. В 1915 г., перед своим уходом на фронт, он защитил диссертацию по теме "Финансовое, экономиче­ское и правовое положение английских железных дорог (проблемы огосударствления)", в которой показал себя сто­ронником английской системы частных железных дорог про­тив немецких государственных. Обращает на себя внимание название работы: еще до войны Брюнинг ставил на первое место финансовые проблемы.

К непосредственному анализу финансового положения Германии будущий канцлер обратился в послевоенную эпоху. В 1919—1921 гг. он зарекомендовал себя не только как противник репараций (что неудивительно для немца), но и как решительный сторонник экономии государственных средств. Работая первое время в католических профсоюзах, он тем не менее неизменно выступал против модных в начале 20-х го­дов социальных программ. Уже в те годы в его речах и рефе­ратах появляются ключевые понятия его будущего канц­лерства: "накопление" и "комплексная санация финансов".Причем восстановление способности к накоплению, по его мнению, возможно было только при условии санации, кото­рая должна включать в себя: 1) отмену репараций; 2) сокра­щение чрезмерных государственных расходов и отказ от прямого участия государства в экономической жизни (т.е. прекращение "порочной субвенционной политики"); 3) окон­чательную налоговую реформу.

Будущий канцлер зарекомендовал себя решительным про­тивником увеличения удельного веса прямых налогов в дохо­дах государства. Снижение их роли-, настойчиво пропаганди­руемое Брюнингом, означало признание им того неприятного, - но объективного факта, что Германия в 20-е годы представля­ла собой бедную по сравнению с довоенным временем и дру­гими западными государствами страну. В подобных обстоя­тельствах прямое прогрессивное налогообложение было непозволительной роскошью и должно заменяться более ши­роким косвенным обложением потребления. Налоговая си­стема, основанная на "невидимых" акцизах, охватывавших сравнительно узкий круг товаров, более соответствовала бы уровню развития немецкой экономики, перед которой стояла задача накопления собственного капитала взамен получаемых из-за границы займов.

После 1923 г. Брюнинг — не только сторонник твердой марки, но и один из немногих политиков, не затронутых за­хлестнувшей Германию эйфорией по поводу внешних займов. По его мнению, полученные из-за рубежа "легкие деньги" создавали в западных столицах опасную иллюзию платеже­способности Германии. Отказ от злоупотребления внешними источниками органически вошел в систему его убеждений.

Но несмотря на ортодоксальный либерализм позиции Брюнинга, было бы упрощением сказать, что он желал меха­нического возвращения довоенных порядков. Его критика системы финансов Веймарской республики не была огульной. Он с симпатией говорил об осуществленной Эрцбергером централизации финансов. Более сложным и противоречивым, но и в целом положительным было его отношение к процессу повышения социальной роли государства, в частности к системе страхования по безработице. Как экономист-теоретик, он, возможно, и мог бы подписаться под словами "финансового гения" Третьего рейха Я.Шахта: "Социальное страхование заменяет личную ответственность коллективной, убивает чувство трудового долга, стремление к самопомощи, ослабляет волю к накоплению и повышает тягу к расточи­тельному потреблению"¹⁶. Но в качестве профсоюзного и политического деятеля он понимал необратимость этого про­цесса. Система социального страхования выходила за рамки "чистой экономики", в ее основе лежали не чуждые Брюнин­гу идеи социального партнерства, берущие свое начало со времен Бисмарка. Теоретические поиски Брюнинга по этой проблеме сводились к стремлению найти такую форму соци­ального страхования, Которая не угрожала бы стабильности бюджета.

Таким образом,- приход к. власти правительства Брюнинга означал нечто большее, чем простую смену кабинета. Пост канцлера занял деятель, финансовая политика которого ради­кально отличалась от принятых в веймарское время стандар­тов, лучше других осознавший масштабы .грозящей опас­ности, с безупречной репутацией и даже внешне символи­зировавший преемственность лучших традиций до- и после­военной Германии.

В определенном смысле экономический кризис не был для Брюнинга нежеланным явлением, поскольку только его нача­ло сделало возможным осуществление экономической про­граммы, пропаганде которой он посвятил все первое послево­енное десятилетие. Согласившись занять пост канцлера в самом начале экономического кризиса, Г.Брюнйнг понимал, что принимает на себя тяжесть "траурного наследства". Ка­бинет Г.Мюллера оставил своему преемнику еще довольно активную экономику, относительно сбалансированный бюджет и невысокую безработицу. Социал-демократия уклони­лась от "крутых мер и непопулярных решений", которые обычно сопутствуют выходу экономики из кризиса.

Кабинет Брюнинга получил название президиального, по­скольку при его формировании канцлеру не удалось зару­читься поддержкой большинства рейхстага. Управляя стра­ной, он опирался на зафиксированное в ст.48 конституции право президента издавать в случае чрезвычайной необходи­мости декреты, имевшие силу закона. Управление страной без участия парламента позволяло в критических ситуациях действовать быстро и решительно, но в то же время ставило судьбу реформы в зависимость от произвола первого лица в государстве и его окружения, которое не отличалось блестя­щими способностями и политической порядочностью.

Первоочередной задачей канцлер объявил борьбу с дефи­цитом бюджета. Необходимость его ликвидации признавалась всеми основными партиями, включая СДПГ. Иначе в услови­ях кризиса он мог бы достигнуть таких размеров, которые означали бы неспособность государства осуществлять финан­сирование. Вслед за фактическим банкротством казны после­довали бы крах немецкого кредита и крушение марки¹⁷. Сба­лансировав бюджет и уменьшив налоги, Брюнинг надеялся ослабить налоговый пресс на экономику и тем самым дать толчок к модернизации на основе собственного, а не заемно­го капитала. Увеличение в бюджетных доходах доли накопле­ния означало, что одновременно ряд расходных статей бюд­жета необходимо будет сократить или в лучшем случае заморозить. В качестве главной, жертвы политики финансо­вой стабилизации канцлер наметил систему страхования по безработице.

Однако прежде чем посягнуть на основную социальную программу, правительству следовало доказать народу, что другого способа сбалансировать бюджет просто не существует. Поэтому на первом этапе Брюнинг планировал повысить I косвенное налогообложение, а затем реформировать расходную часть бюджета в сторону ее сокращения (период i "крутых мер") и только на втором этапе приступить к постепенному снижению налогов.

Реализуя намеченное, правительство в течение апреля — июля 1930 г. повысило ставки налога с оборота на 8% и налога на пиво на 50%. Кроме того, были введены акцизы на нефть и минеральную воду, налог на оборот универмагов, подушный налог и временный чрезвычайный подоходный налог на заработную плату государственных служащих¹⁸. В то же время государственный бюджет на 1930/31 г. предусмат­ривал увеличение расходов на 452 млн. марок по сравнению с предыдущим годом. Таким образом, ни о каком абсолютном сокращении расходной части бюджета не могло быть и речи, поскольку руки правительства были прочно связаны выплатой репараций (1707,3 млн. марок в текущем году) и доставшимся в наследство от предыдущих кабинетов государственным долгом (дополнительно 383 млн. марок).

Кабинет вынужден был также согласиться на финансиро­вание жилищного строительства в сумме 82 млн. марок. По­ложение в строительстве было тесно связано с проблемой роста безработицы. Строительный комплекс оказался одной из первых мишеней начинающегося кризиса. Отрасли грозил "полный развал, без работы могли остаться примерно 500— 600 тыс. человек¹⁹. Выделенные деньги не могли предотвра­тить катастрофу, но они сделали процесс свертывания строи­тельной индустрии более плавным.

Хотя запланированные расходы на страхование по безра­ботице были заморожены на уровне предыдущего года (730,1 млн. марок), этого было явно недостаточно, чтобы вы­платить пособия сотням тысяч новых безработных. Банкрот­ство фонда по выплате пособий было фактически запрограммировано в бюджете. По мысли канцлера, оно должно было послужить поводом для решительного изменения закона AVAVG. Он полагал, что подходящий для этого момент насту­пит не ранее сентября. Для того чтобы осуществить первый этап, реформы, канцлер не остановился даже перед досроч­ным роспуском рейхстага, после того как законодатели про­валили закон о предложенном налоге.

Три летних месяца правительство собиралось использо­вать для подготовки к решительным мерам. В августе план радикального реформирования системы AVAVG был пред­ставлен на рассмотрение кабинета. Проект предусматривал исключение из системы страхования отдельных категорий безработных (замужних женщин, молодежи) и сокращение срока получения пособия с 26 до 18 недель. Бюджетные гарантии выплаты пособий пока сохранялись, хотя некоторые горячие головы, например министр финансов Дитрих, на­стойчиво предлагали "окончательно устранить угрозу финан­совой системе, исходящую от бюджетных гарантий закона AVAVG"²⁰.

Как и предсказывал Брюнинг, запас прочности, созданный введением новых налогов, был исчерпан в сентябре 1930 г. и теперь, почти через год после начала экономического кризи­са, произошел реальный рост бюджетного дефицита. Однако вместо глубокого удовлетворения канцлер и члены его каби­нета испытали чувство более похожее на шок. Кассовые ито­ги августа²¹ свидетельствовали о том, что масштабы кризиса превзошли самые пессимистические ожидания. Прежде всего глубоко ошибочными оказались весенние оценки состояния рынка труда²². Для того чтобы профинансировать пособия. 1—1,5 млн. "незапланированных" безработных, необходимо было дополнительно 560 млн. марок, при том что налоговые поступления в государственный бюджет должны были сокра­титься не менее .чем На 600 млн. марок до конца года²³. Со­хранение избранного курса требовало от правительства еще большего ужесточения реформы. И хотя решимости идти по пути "крутых мер и непопулярных решений" Брюнингу было не занимать, возможность проведения не только радикальной, но даже косметической реформы системы AVAVG в сентябре неожиданно была упущена. Это произошло не по вине канцлера: катастрофические последствия для его планов имела новая расстановка сил в рейхстаге, сложившаяся после выбо­ров 14 сентября 1930 г. Успех гитлеровской партии НСДАП вынудил правительство искать компромисса с СДПГ, от пози­ции которой теперь зависела парламентская поддержка²⁴. Этот месяц стал переломным в деятельности кабинета. Как дым исчезла иллюзия быстрого и относительно безболезнен­ного преодоления кризиса. Самое тяжелое для правительства неожиданно оказалось не позади, а впереди.

В результате компромисса с СДПГ реформа была отложе­на на следующий 1931/32 г. Интересы безработных были "прочно, гарантированы 50-процентным повышением взносов в фонд страхования по безработице (новое повышение налогов!). 1930/31 г. был завершен с крупнейшим с 1924 г. дефицитом государственного бюджета в сумме 630,8 млн. марок. Целый год оказался фактически потерянным для ре­формы. Да и экономическая ситуация, в которой кабинет Брюнинга вынужден был продолжить ее, оказалась намного хуже, чем весной 1930 г. Национальный доход Германии к началу 1931т. сократился на 12,5 млрд. марок (19,3%), без­работица выросла примерно в 2 раза, достигнув 3 млн. чело­век. Но по-прежнему свою основную цель правительство видело в сбалансированности бюджета, на втором месте стоя­ло завершение. (по возможности успешное) реформирования налоговой системы²⁵.

Как показал опыт 1930 г., концентрация всех сил на ука­занных проблемах не была прихотью кабинета. Парадоксаль­ным образом именно бездефицитный бюджет оказался в 1931 г. важнейшим антикризисным фактором. Постоянная угроза фактического банкротства государства (неконтролируемый рост дефицита) и краха марки вынуждала ино­странных кредиторов отзывать свои капиталы из Германии. Возник заколдованный круг: чтобы спасти бюджет, немецкую финансовую систему в целом, сохранить сотни тысяч рабочих мест, правительство должно было прекратить "бегство капи­талов", а чтобы прекратить "бегство капиталов", необходимо было предоставить доказательства, что с немецким бюджетом все в порядке.

Дальнейшее повышение налогов признавалось невозмож­ным как членами кабинета, так и практически всеми полити­ческими силами страны. Балансировка бюджета окончательно превратилась в проблему сокращения расходной части.

Джентльменское соглашение с СДПГ исключало пока I из списка потенциальных жертв санации систему AVAVG, одна­ко за ее пределами у правительства было не' так много сво­бодного пространства для маневра. С 1 апреля 1931 г. жало­ванье президента, канцлера, министров и суточные выплаты депутатам рейхстага были урезаны на 20%, оклады государ­ственных чиновников и служащих— на 6%. Руководство СДПГ увидело, что, согласившись отложить реформу страхо­вания по безработице, правительство вместо нее начало де монтаж другой крупнейшей социальной программы Веймар­ской республики — жилищной.

Реформа, осуществленная кабинетом Брюнинга, сократила бюджетное финансирование жилищного строительства при­мерно на 500 млн. марок. Сэкономленные средства были пе­реданы местным органам власти на нужды социальной под­держки безработных, не охваченных законом AVAVG (например, тех, кто потерял право на пособие по истечении 26 недель). Тем самым правительство избавилось от обреме­нительной обязанности финансировать эти расходы из госу­дарственной казны. Почти 50-процентное свертывание госу­дарственного финансирования должно было, по замыслу авторов реформы, компенсироваться притоком в строитель­ство частных инвестиций. Но это благое пожелание в услови­ях кризиса так и осталось на бумаге, несмотря на предостав­ление инвесторам правительственных гарантий²⁶.

Одновременно с решительными мерами по ликвидации бюджетного дефицита правительство сделало робкую попыт­ку продвинуться по пути начатой налоговой реформы. В ка­честве первого шага по облегчению налогового бремени некоторые прямые налоги были уменьшены на общую сумму 400 млн. марок. Однако резкое и непредусмотренное ухудше­ние конъюнктуры весной 1931' г. привело к тому, что сверстанный с большим трудом бездефицитный бюджет начал рушиться, прежде чем успели высохнуть чернила на протоколах утвердившего его рейхстага. Кассовый дефицит возник уже в первые дни апреля, несмотря на то что вступи­ли в силу основные ограничения расходов, заложенные в бюджете. Уже в мае он достиг 90 млн., а в июне — 180 млн. марок.

Грядущую катастрофу мог предотвратить только чрезвы­чайный декрет президента (рейхстаг никогда бы не согласил­ся с "крутыми мерами"), по возможности свободный от ком­промиссов и уступок СДПГ. Опубликованный 5 июня 1931 г., этот декрет превзошел самые худшие ожидания не только социал-демократов, но и большинства независимых наблюдателей. Правительство объявило о новом сокращении заработ­ной платы государственным служащим, урезало дотации на детское питание и т.п. Конечно, подобные меры не могли принести бюджету долгожданной сбалансированности. Одна­ко одновременно правительство наконец решилось осущест­вить те меры, которые оно обсуждало и вновь откладывало начиная с весны 1930 г., — реформировать систему страхова­ния по безработице, радикально ужесточить условия выплаты и реально снизить размеры пособий. Сотни тысяч безработ­ных, лишившихся поддержки правительства, должны были обращаться за помощью в местные органы власти. Чтобы предотвратить неконтролируемый рост расходов на этом уровне, декрет запрещал местным властям пересматривать бюджетные планы земель и общин в сторону их увеличения и брать ссуды в местных кредитных учреждениях. Чтобы найти деньги для поддержки безработных, исключенных из системы. AVAVG, местные власти вынуждены были пойти на резкое сокращение других расходов. В результате жертвами бюд­жетной экономии 1931/32 г. стали не только жилищное строительство и государственные служащие, но и образова­ние, медицина, инвестиции в систему связи и другие объекты инфраструктуры²⁷.

Одновременно с июньским декретом правительство опу­бликовало так называемое "Репарационное, воззвание", в ко­тором заявило, что в условиях кризиса репарации стали не­выносимым бременем для немецкого народа²⁸. Этот документ был не столько предназначен для ушей западных политиков, сколько являлся ответом правительства на критику внутри страны. Воззвание давало возможность канцлеру сохранить инициативу в репарационном вопросе и одновременно пред­отвратить намечавшийся созыв рейхстага и почти неизбеж­ную в этом случае отмену чрезвычайного декрета. Поэтому, несмотря на почти истеричный тон воззвания, в нем не было даже намека на то, что Германия готова пойти на односто­роннее прекращение репарационных платежей или прекра­тить выплаты процентов по внешнему долгу. Разумных осно­ваний для паники не было. Но произошло то, чего более всего опасался канцлер. "Репарационное воззвание" произве­ло в мире впечатление разорвавшейся бомбы. Начавшаяся

паника превзошла все мыслимые границы, ситуация оконча­тельно вырвалась из-под контроля правительства и Рейхсбан­ка. "Немецкий кредит" рухнул, спасая свои деньги, иностран­ные кредиторы срочно увозили их из Германии. Президент . Рейхсбанка Ганс Лютер в эти дни метался, между европей­скими столицами в поисках стабилизационного займа и тщетно пытался успокоить кредиторов заявлениями о верно­сти Германии "золотому стандарту" и "Плану Юнга", но ему никто не хотел верить. В те июньские дни Германия несла финансовые потери, сравнимые только с военным 1916 г. (один день войны в 1916 г. стоил в среднем 100 млн. марок).

12 июня рейхсбанк выплатил в твердой валюте' сумму, эк­вивалентную 220 млн. марок, 13 июня — 114 млн., 15 июня — 63 млн., 16 июня — 80 млн. (паника, начавшая было стихать, усилилась из-за слухов о скором созыве рейхстага и неми­нуемой в этом случае отмене чрезвычайного декрета), 17 июня — 10 млн, (стало известно, что рейхстаг не будет созван), 19 июня — 70 млн. (пришло сообщение о том, что текстильная корпорация "Нордволл" находится на грани бан­кротства).

20 июня паника усилилась до такой степени, что даже по­ведение тех, кто до этого дня сохранял холодную голову, с этого часа определялось известным призывом: "Спасайся, кто может!" Английские банки окончательно отказались финан­сировать стабилизацию марки. Крах был бы неизбежен, если бы поздно вечером 20 июня из-за океана не пришло сообще­ние об инициативе президента США Г.Гувера. В последний момент американское правительство приняло решение не допустить хаоса в Гермарии и неизбежных в этом случае огромных потерь для Запада в целом. Президент предложил ввести годичный мораторий на выплату репараций и между­народных займов. Инициатива Гувера оказалась спасением для немецкой финансовой системы: 700 млн. марок репара­ционных платежей 1931/32 г. остались в немецком бюджете; была заморожена выплата более 6 млрд. марок краткосроч­ных кредитов.

За три недели июня Германия потеряла более 1 млрд. ма­рок в твердой валюте, или более 35% всех валютных резервов Рейхсбанка²⁹; вслед за оттоком капиталов по стране прокати­лась серия крупных банкротств, из которых наиболее значи­тельным был крах одного из крупнейших — Данатбанка. В первой половине дня 13 июля по радио сообщили, что Данат банк прекратил свои операции. Всю вторую половину дня население штурмовало сберкассы и банки, стремясь обратить свои сбережения в марки или твердую валюту. Сказалась травма, нанесенная народу в период инфляции начала 20-х годов: Чтобы пресечь панику, правительство объявило 14— 15 июля мораторий на банковскую деятельность и в дальней­шем жестко ограничивало максимальные суммы выдачи на­личных денег. "Золотой стандарт" марки был формально со­хранен, однако фактически с этого момента вывоз капитала из* Германии был законодательно ограничен, марка утратила полную конвертируемость в твердые валюты.

Мероприятия по ликвидации банковского кризиса были последней крупной реформой, осуществленной правитель­ством Брюнинга. Его кабинет просуществовал еще 10 меся­цев, занимаясь текущими делами и периодически приводя , государственные расходы в соответствие с сокращающимися под воздействием кризиса доходами. Правительство ожидало юридической отмены репараций и связанных с ними ограни­чений суверенитета Германии в финансовой области, которая состоялась уже после отставки кабинета Брюнинга. Только тогда правительство могло приступить к "оживлению эконо­мики с помощью государственных средств", не опасаясь, что западные страны потребуют возобновления выплаты ре­параций.

Начавшийся крупнейшим после 1923 г. финансовым кри­зисом 1931 г. закончился в более спокойной обстановке. К весне 1932 г. Германия имела относительно здоровую фи­нансовую систему и сбалансированный бюджет (дефицит 182,5 млн. марок). Поставленная Брюнингом задача "комплек­сной санации финансов" была выполнена настолько хорошо, насколько это, по-видимому, вообще было возможно в усло­виях кризиса начала 30-х годов.

Однако, достигнув несомненного успеха в оздоровлении финансовой системы страны, Брюнинг в конечном счете по­терпел политическое поражение. Его правительство не смогло добиться главной из поставленных целей — сократить нало­гообложение экономики и создать условия для внутреннего накопления. В период его канцлерства доля перераспределяе­мого через консолидированный бюджет национального дохо­да не только не уменьшилась, а наоборот, возросла с 26,9% в 1929 г. до 29,4% в 1932 г.³⁰.

Брюнинг попытался всего лишь изменить систему при­оритетов финансирования основных бюджетных программ Веймарской республики, полагая, что с помощью имеющихся в его распоряжении рычагов финансовой политики он смо­жет решить проблему восстановления способности к на­коплению так же успешно, как М.Эрцбергер и его преемники решали проблему финансирования пособий по безработице., Однако его постигло огромное разочарование. Пытаясь оттеснить социальную политику с первого на третье место по I шкале веймарских приоритетов (после восстановления спо­собности к накоплению и выплаты репараций), Брюнинг затронул фундаментальные основы функционирования поли­тической и хозяйственной системы межвоенной Германии. Ведь Веймарская республика существовала постольку, по­скольку она сохраняла возможность с помощью широкой социальной политики смягчать раздиравшие ее межклассовые противоречия.

Иллюзорной оказалась и надежда на то, что сконструиро­ванную М.Эрцбергером финансовую, систему можно будет использовать для проведения либеральной налоговой реформы. Созданная для эффективного выкачивания денег из кар­манов населения и из экономики и их последующего пере­распределения, эта система оказалась неприспособленной для работы в обратном направлении. Основным достоинством реформы Эрцбергера Брюнинг считал централизацию финан­совой системы. Казалось, это давало в руки правительства неограниченные права вводить и отменять налоги по всей стране. Но широкие права обернулись для него огромной ответственностью. Центральная власть оказалась под прессом такого количества проблем, прежде относившихся к компе­тенции местных органов власти, что ни о каком существен­ном снижении налогов не могло быть и речи. Свобода ма­невра в налоговой сфере, позволявшая в довоенные годы проводить более гибкую политику, была уничтожена цент­рализацией.

Главной жертвой санации обычно называют безработных: сократились размеры пособий, ужесточились условия его получения, отдельные категории безработных были исключе­ны из общегосударственной системы страхования и т.п. Но вместе с тем ни один человек в Германии в те годы не ока­зался полностью лишенным помощи государства.. В сфере социального страхования- Брюнинг вынужден был ограни­читься количественными, а не качественными мерами. Он не смог посягнуть на основные принципы как системы AVAVG Брюнинг попытался всего лишь изменить систему при­оритетов финансирования основных бюджетных программ Веймарской республики, полагая, что с помощью имеющихся в его распоряжении рычагов финансовой политики он смо­жет решить проблему восстановления способности к на­коплению так же успешно, как М.Эрцбергер и его преемники решали проблему финансирования пособий по безработице., Однако его постигло огромное разочарование. Пытаясь оттеснить социальную политику с первого на третье место по шкале веймарских приоритетов (после восстановления спо­собности к накоплению и выплаты репараций), Брюнинг затронул фундаментальные основы функционирования поли­тической и хозяйственной системы межвоенной Германии. Ведь Веймарская республика существовала постольку, по­скольку она сохраняла возможность с помощью широкой социальной политики смягчать раздиравшие ее межклассовые противоречия.

Иллюзорной оказалась и надежда на то, что сконструиро­ванную М.Эрцбергером финансовую, систему можно будет использовать для проведения либеральной налоговой реформы. Созданная для эффективного выкачивания денег из кар­манов населения и из экономики и их последующего пере­распределения, эта система оказалась неприспособленной для работы в обратном направлении. Основным достоинством реформы Эрцбергера Брюнинг считал централизацию финан­совой системы. Казалось, это давало в руки правительства неограниченные права вводить и отменять налоги по всей стране. Но широкие права обернулись для него огромной ответственностью. Центральная власть оказалась под прессом такого количества проблем, прежде относившихся к компе­тенции местных органов власти, что ни о каком существен­ном снижении налогов не могло быть и речи. Свобода ма­невра в налоговой сфере, позволявшая в довоенные годы проводить более гибкую политику, была уничтожена цент­рализацией.

Главной жертвой санации обычно называют безработных: сократились размеры пособий, ужесточились условия его получения, отдельные категории безработных были исключе­ны из общегосударственной системы страхования и т.п. Но вместе с тем ни один человек в Германии в те годы не ока­зался полностью лишенным помощи государства.. В сфере социального страхования- Брюнинг вынужден был ограни­читься количественными, а не качественными мерами. Он не смог посягнуть на основные принципы как системы AVAVG Аскет и идеалист, он был бесконечно далек от простого чело­века, который не понимал, во имя чего он должен страдать. Опытный политик, сохранивший в 1918 г. власть, а может быть, и саму жизнь только потому что завоевал доверие сол­дат, Брюнинг забыл об этом уроке, когда в его руках оказа­лась судьба Германии. Неудивительно, что миллионы человек поверили не честному и порядочному канцлеру, а его главно­му оппоненту — вульгарному демагогу, который, казалось, имел в запасе ответ на любой вопрос. Адольф Гитлер и его клика по-своему распорядились с таким трудом добытой сво­бодой маневра в финансовой сфере, использовав отмену ре­параций для перевооружения Германии, а спасенное Брюнингом доверие к немецкой валюте для бесчестных денежных афер.

С.Б.Макарьян

ОСНОВЫ РЕФОРМИРОВАНИЯ ПОСЛЕВОЕННОЙ ЭКОНОМИКИ ЯПОНИИ

"Японский феномен" — вот определение, ставшее весьма распространенным в последние два-три десятилетия. Но ведь каждая страна, каждый народ в своем роде уникальны, хотя на определенном этапе их развитие подчиняется общим за­кономерностям. Однако, эти закономерности проявляются в той или иной стране неоднозначно, трансформируясь под воздействием специфических факторов— экономических, политических, социальных, этнопсихологических. Каждый народ по-своему использует мировой опыт, общие тенденции. И тем не менее Япония в известном смысле является исклю­чением. Достаточно вспомнить, что после второй мировой войны многие страны, и прежде всего ФРГ, начали разви­ваться очень быстро, но только к японской экономике при­стало слово "чудо". И хотя высокие темпы экономического роста ушли в прошлое уже в первой половине 70-х годов, "японский феномен" продолжает существовать. Видимо, на­бор факторов, обеспечивающих уникальность страны, в Япо­нии был более широким, чем в других государствах, и, воз­можно, более благоприятным.

Одним из факторов, отличающих Японию от многих дру­гих стран, является отсутствие в ее истории революций: пе­реход от общинно первобытного строя к феодальному и от феодального к капиталистическому совершался путем ре­форм. Имеются в виду реформы Тайка в VII в. и реформы Мэйдзи во второй половине XIX в. Й в том и другом слу­чае в Японии не было насильственных революций, не меня­лись главные политические принципы, не рушились сложив­шиеся социально-экономические отношения, иначе говоря, не было классовых революций. Недаром наши историки, назы­вая события 1868 г. в Японии "революцией Мэйдзи", добав­ляют слово "незавершенная". И все-таки говорится о "рево­люции Мэйдзи", хотя сами японцы (во всяком случае, боль­шинство японских ученых, да и западных) употребляют тер мин "реставрация" (императорской власти). Это обусловлено тем, что реформы, которые последовали за этими событиями, носили поистине революционный характер. То же можно сказать и о преобразованиях, проведенных после поражения Японии во второй мировой войне. По оценке отечественных востоковедов, правда, данной еще в конце 60-х годов, эти реформы решали задачи буржуазно-демократической рево­люции.

Другая отличительная черта исторического развития Япо­нии — отсутствие преобразователей мирового уровня. Ко­нечно, в стране были крупные и даже выдающиеся ученые, общественные и политические деятели, например просвети­тель Фукудзава Юкити, или один из авторов первой японской конституции XIX в. Ито Хиробуми, или наши современники — премьер Я.Накасонэ и экономист О.Симомура, идеи которого легли в основу правительственного плана удвоения национального дохода. Но как справедливо заметил амери­канский ученый Р.Белла по поводу интеллектуальных движе­ний в период Мэйдзи, "за спиной реставрации Мэйдзи не стояли Локк или Руссо, Маркс и Ленин, Ганди или Мао . Цзэдун, была только группа предприимчивых молодых людей, готовых учиться, преданных Японии, но не имеющих опреде­ленного взгляда на будущее"¹.

Представляется, что обе названные отличительные черты связаны с этнопсихологическим фактором, с одной стороны, и условиями исторического развития Японии — с другой. Прежде всего следует заметить, что японскому национально­му характеру присущи конструктивность, созидательность. Заимствуя что-то новое из мирового опыта, японцы не раз­рушают старое, а приспосабливают новое к своим условиям. На всем протяжении истории Японии шел постоянный про­цесс заимствований: письменности, религии, обычаев. Новые элементы обычно лишь добавлялись к старой структуре, ни­когда не разрушая ее, часто сосуществуя с ней, иногда сли­ваясь, образуя единый сплав, где уже трудно различить, что взято извне, а что было традиционно японским. Например, приняв буддизм, японцы не отвергли синто: в Японии и по сей день существует своеобразный синкретизм синтоизма и буддизма, появился даже термин "японский буддизм". Или другой пример: чайная церемония и аранжировка цветов пришли в Японию из Китая, но именно японская практика обрела мировую известность. Японцы существуют как бы в двух Культурах. Так, по-европейски Рождество Христово они начали праздновать в конце XIX в., однако традиционная встреча Нового года остается незыблемым обычаем в Японии. Японцы во время еды европейских блюд широко используют вилки и ножи, но национальную пищу продолжают есть па­лочками. Им одинаково удобно сидеть, и на стульях, и на та­тами и т.д. Прагматизм японцев дает₍ им возможность вос­принимать все нововведения, которые они считают полезны­ми для своей страны, старательно обходя возможные столк­новения интересов, не поступаясь своими традиционными ценностями. .

Еще одной важной особенностью национального характе­ра японцев является коллективизм, коллективистская психо­логия, групповое мышление. Один из методов принятия решений, до последнего времени существовавший в японских компаниях, заключается в том, что проект постановления направляется на согласование в нижестоящие подразделения и только затем утверждается вышестоящим звеном управле­ния. Эта черта характера, видимо, и сыграла роль своегорода барьера на пути появления выдающихся индивидуально­стей.

Отсутствие в стране идеологов со своей программой ре­форм можно объяснить также тем,, что до последнего време­ни Япония путем реформаторства лишь догоняла более развитые страны— Китай, а затем и Запад. Она,, брала уже готовые рецепты и применяла их на своей почве, соответ­ствующим образом модифицируя. Японским мыслителям в общем не было необходимости что-то изобретать, надо было только успешно приспособить классические методы к япон­ским условиям. Можно сказать, была избрана имитационная модель развития. Что же касается' реформ, проведенных сразу после Окончания второй мировой войны, то их авторами были не японские специалисты; они в основном были подго­товлены и предварительно одобрены администрацией США при участии американских экспертов по тем или иным про­блемам.

Упомянутые выше черты японского национального харак­тера — органичное усвоение заимствований и групповое мышление — ярко проявляются в склонности японцев доби­ваться компромисса, согласия, консенсуса. Отсюда, види­мо, — реформа, а не революция. (Хотя, конечно, в истории страны было множество войн между феодальными кланами, крестьянских восстаний, а в отдельные периоды даже наблюдалось преследование иноверцев.) И в то же время эти ре­формы несли в себе революционный заряд, по существу своему были весьма радикальными. Так это было в XIX в., в период Мэйдзи, и после второй мировой войны.

На всем пути послевоенного развития японская экономи­ка претерпевала различные преобразования с целью решения вставших перед ней задач. И хотя в настоящее время уровень развития Японии достаточно высок, многие весьма серьезные проблемы сегодняшнего дня (прежде всего улучшение ка­чества жизни) ждут своего разрешения. Так что впереди еще много реформ. Но первый и самый главный шаг на пути к подъему японской экономики, обеспечению японского эко­номического "чуда" и последующего успешного развития страны был сделан в первые' годы после поражения Японии во второй мировой войне.

Реформы второй половины 40-х годов были призваны не только разрушить режим и институты военного времени, де­милитаризировать экономику, освободить ее от тотального контроля, но и изменить существовавшие до его установле­ния социально-экономические структуры, всемерно их демо­кратизировать.

Среди реформ, непосредственно относящихся к экономической сфере, можно выделить четыре группы: законы, направленные на изменение экономической структуры японского предпринимательства, законы о земельной реформе, I законы о труде и законы, касающиеся финансов и денежного обращения.

В рамках первой группы были осуществлены меры, по роспуску дзайбацу.— крупнейших монополистических объ­единений страны, замкнутых семейных концернов, которые играли ведущую роль в структуре японской экономики. Дог статочно сказать, что в руках только четырех крупнейших дзайбацу находилось 40% национального богатства Японии². Декартелизация японской экономики предписывалась директивой американских оккупационных войск (октябрь 1945 г.). В соответствии с этой директивой в 1947 г. были приняты два закона: о запрещении частной монополии и обеспечении честных и справедливых сделок (апрель) и о ликвидации чрезмерной концентрации экономической мощи (декабрь). Для осуществления декартелизации, и прежде всего для рос­пуска головных концернов, была создана так называемая Лик­видационная комиссия, переименованная затем в Комиссию по честным и справедливым сделкам, которая существует и по сей день.

Согласно антимонопольному законодательству, запреща­лось создание головных держательских компаний; последние подлежали роспуску, а акции, принадлежащие семьям дзай­бацу, — изъятию и последующей открытой продаже. Запре­щалось также: создание монополистических объединений, картелей и других организаций, которые могли препятство­вать свободной конкуренции, ограничивать производство с целью поднятия цен и пр.; продажа по необоснованно высо­ким или низким ценам; принуждение к деловым контрактам незаконными способами. Слияние фирм или покупка одних компаний другими разрешались лишь с. санкции Комиссии по честным и справедливым сделкам; межкорпоративная соб­ственность ограничивалась 25% акций другой компании; кре­дитно-финансовые институты (банки, страховые и довери­тельные компании) могли владеть лишь 5% акций промышлен­ных и других компаний, а акции родственных им по характе­ру компаний запрещалось приобретать вообще; ограничивалось право одного лица занимать руководящие должности одновременно в нескольких компаниях; наиболее крупные компании ведущих концернов подлежали разделению³.

Следует заметить, что в последующие годы это законода­тельство несколько раз пересматривалось: до середины 70-х годов — в сторону ослабления, затем — в сторону ужесточе­ния. Более того, даже в период оккупации в связи с изменением направленности американской политики в отношении Японии изложенные выше меры не были столь радикальны­ми, как предполагалось вначале. В частности, из подлежащих роспуску 83 держательских компаний были ликвидированы лишь 16, остальные были реорганизованы. Список из 325 дзайбацу, подлежавших разделению по закону о чрезмер­ной экономической мощи, вначале был сокращен до 18, прак­тически же были разукрупнены лишь 11. В их число вошли такие гиганты тяжелой промышленности, как "Мицубиси дзюкогё" и "Нихон сэйтэцу", каждая из которых был раз­дроблена на три компаний, а вместо ведущих торговых домов "Мицубиси сёдзи" и "Мицуи буссан" было образовано соот­ветственно 139 и 184 компании. (Правда, разукрупнение про­водилось и в соответствий с другими законами; например, по закону о перестройке и упорядочению предприятий было реорганизовано еще 60 фирм⁴.) Кроме того, не все цен­ные бумаги, изъятые у дзайбацу, были пущены в продажу. С 1949 г. начали восстанавливать в правах бизнесменов, подвергнутых репрессиям. Одновременно были сняты огра­ничения на владение ценными бумагами, принадлежа­щими другим компаниям, если они в прошлом были связаны между собой производственными, торговыми и кредитными отношениями. Были сняты также ограничения во взаимном владении акциями для "потенциально конкурирующих компа­ний"; они применялись лишь к открыто конкурирующим фирмам и т.п.

Поправками, внесенными в 195.3 и 1958 гг., были отмене­ны статьи о разукрупнении корпораций, в ряде отраслей бы­ло- разрешено создавать антикризисные картели, картели по рационализации; увеличена с 5 до 10% доля банков в акциях компаний; отменены ограничения на совмещение руководя­щих постов. В 1966 г. был принят закон о стимулировании развития ряда отраслей промышленности, направленный на укрупнение предприятий. Речь шла о слиянии фирм для повышения их конкурентоспособности в приоритетных от­раслях — нефтехимической, электронике и автомобилестрое­нии. В последующие годы число таких отраслей было расши­рено.

В результате к началу 70-х годов многие отрасли японской промышленности стали высокомонополизированными, что начало входить в противоречие с потребностями воспроиз- водства. Негативные результаты таких явлений, как нерацио­нальное размещение производства, загрязнение окружающей среды, нарастающая инфляция, усугублялись воздействием структурных Кризисов. Вплотную встал вопрос об очередных изменениях в антимонопольном законодательстве, на этот раз в сторону его ужесточения. После долгих обсуждений . 1977 г. была восстановлена статья о разукрупнении корпора­ций, введена более жесткая система санкций за организацию нелегальных картелей вновь снижена доля (до 5%) кредитно-финансовых институтов в акционерном капитале компаний. В том же году был принят закон о консолидированных счетах, обязывавший концерны включать в финансовые отчеты ре­зультаты деятельности дочерних фирм, в которых участие го­ловной корпорации превышает 50%.

Вместе с тем ряд оговорок зачастую лишали законы нуж­ной эффективности в борьбе против монополизации произ­водства. Кроме того, по закону о чрезвычайных мерах по ста­билизации ряда отраслей промышленности в связи со структурной перестройкой японской экономики во второй половине 70-х годов предусматривалось создание специаль­ных структурных картелей, формирующихся с целью демон­тажа оборудования, а также слияние предприятий с этой же целью.

Таким образом, мероприятия по ликвидации чрезмерной экономической мощи дзайбацу не всегда носили последовательный характер далее в первые годы своего действия. Тем не менее они нанесли существенный удар ведущим концер­нам с их во многих отношениях архаичной организацией. Восстановленные впоследствии многие корпорации (в том числе "Мицубиси сёдзи" в 1954 г., "Мицуи буссан" в 1959 г.) уже не имели прежней власти. Их структура стала более гиб­кой, связи — более подвижными. В результате реформы в определенной мере произошло перераспределение капиталов. Ряд компаний, по крайней мере на определенный срок, был оттеснен с авансцены, на их место пришли другие, начался процесс образования современных финансовых групп.

В целом крупное предпринимательство претерпело доста­точно серьезные изменения; Демократизация экономической деятельности сопровождалась усилением конкурентной борь­бы, этого своеобразного перпетуум мобиле экономики, что положительно повлияло на накопление капитала и рост про­изводительности труда. Можно сказать, что усиление конку­ренции на основе антимонопольного законодательства наряду с другими факторами привело к повышению темпов роста, к японскому "чуду" и до сих пор является одним из стимулов японского экономического развития на всех уровнях пред­принимательства.

Важным звеном экономической структуры страны стали организации предпринимателей, созданные в 1946—1948 гг. Эти объединения крупного бизнеса провозгласили своей целью перестройку японской экономики и ее демократиза­цию. На первых порах они в известной мере заменили так называемые контролирующие ассоциации военного времени, осуществляя координационные функции среди субъектов на­ционального хозяйства. Они существуют и поныне, играя важную роль в выработке стратегии и тактики экономическо­го развития страны.

Не менее важным мероприятием в послевоенной Японии была земельная реформа. Как известно, до войны в японской деревне господствовала система помещичьего землевладения. Помещикам принадлежало более половины обрабатываемой земли, значительная часть которой, сдавалась ими в аренду мелкими участками на кабальных условиях крестьянам. Арендная плата была, как правило, натуральной и доходила до 60% урожая. Согласно официальной статистике, около 70% крестьян либо полностью арендовали обрабатываемую ими землю, либо приарендовывали ее в дополнение к собствен­ной. Часть помещиков вообще не занималась хозяйством на земле, некоторые из них даже не проживали в деревне. По­лучаемые от аренды средства помещики, как правило, вкла­дывали в другие отрасли национального хозяйства.

Низкие доходы основной массы крестьянства, полуфео­дальные методы эксплуатации, незаинтересованность поме­щиков вкладывать капиталы в сеульское хозяйство и т.д. за­трудняли развитие внутреннего рынка, технический прогресс в отрасли, сковывали развитие производительных сил, пре­пятствовали росту сельскохозяйственного производства в це­лом. Достаточно сказать, что в середине 30-х годов Япония импортировала свыше 17% потребляемого риса⁵.

Законодательство о земельной реформе включало два за­кона, принятые в конце 1946 г.: об особых мерах по созданию хозяйств крестьян-собственников и о поправках к закону об упорядочении сельскохозяйственных земель. Эти законы предусматривали. выкуп государством обрабатываемой земли у помещиков сверх установленного размера и последующую продажу ее крестьянам, в первую очередь бывшим арендаторам. Плата была сравнительно низкой (стоимость 0,1 га земли была, сравнима с ценой нескольких килограммов риса⁸), а ин­фляционный рост цен делал выкупные платежи вполне до­ступными для крестьян. Кроме того, желающим давалась рас­срочка на 30 лет. По мнению известного японского историка Тэруока Сюдзо, посвятившего много своих работ аграрному вопросу, земля фактически была конфискована у помещиков и передана арендаторам⁷. У помещиков, которые в деревне не проживали, земля выкупалась полностью. Такие же меры применялись и к тем помещикам, которые хотя и жили в своих поместьях, но всю землю сдавали в аренду. У тех, кто хозяйничал на земле, оставляли до Зга (на Хоккайдо до 12 га). Запрещалась натуральная арендная плата и ограничи­валась денежная (не более 25% стоимости урожая на полив­ных и не свыше 15% — на суходольных землях); фактически арендная плата составляла до 4% стоимости урожая. Были введены также налоговые льготы:, новые собственники земли имели право в первый год платить за землю не более V₃ стои­мости урожая.

В результате земельной реформы (в основном она была завершена к 1949 г.) государство выкупило и продало крестьянам примерно 80% арендованной ими земли. Преобла­дающей формой хозяйства стало частное мелкокрестьянское хозяйство на собственной земле. Арендные отношения со­хранились в основном между крестьянами. Класс помещиков был фактически ликвидирован.

Таким образом, реформа имела не только экономическое, но и политическое значение. Прекратил свое существование стоявший долгие годы у руля власти блок двух классов — по­мещиков и буржуазии. В результате земельной реформы власть помещиков была полностью упразднена. Правда, в первое время после завершения реформы бывшие помещики продолжали играть довольно заметную роль в деревне, тради­ционно сохраняя свое влияние и авторитет среди сельских жителей, их выбирали на руководящие посты в различных местных организациях, но экономического веса они уже не имели⁸.

Реформа создала благоприятные условия для развития сельского хозяйства, роста производительности труда. У крестьян появилась заинтересованность в использовании техни­ческих новшеств, в расширении производства. Одновременно возникли соответствующие для этого возможности, в част­ности благодаря ликвидации рентных платежей и появлению льготного кредитования. Уже в начале 50-х годов уровень сельскохозяйственного производства достиг довоенной от­метки. Вместе с тем следует подчеркнуть, что ограничения в области землевладения и землепользования, введенные с целью воспрепятствовать возрождению крупных хозяйств, стали впоследствии одним из тормозов повышения эффек­тивности сельскохозяйственного производства. Поэтому они сначала были смягчены, а затем фактически упразднены.

Земельная реформа благоприятно отразилась и на эконо­мике Японии в целом. Она способствовала расширению внут­реннего рынка как за счет производственного, так и за счет личного потребления, особенно сельских жителей, доходы ко­торых существенно возросли. Она содействовала также раз­решению проблемы рабочей силы для развивающихся быст­рыми темпами промышленности и сферы услуг.

Большую лепту в аграрные преобразования внес закон о сельскохозяйственных кооперативах, принятый в Конце— .1947 г. Деревенские кооперативы существовали еще в до­военный период, в середине 30-х годов с ними в той или иной степени было связано свыше 70% хозяйств. В 1936 г. через кооперативы было реализовано около 18% товарной сельско­хозяйственной продукции и приобретено примерно 10% куп­ленных сельскими хозяйствами товаров. Доля кооперативов в кредитовании деревни составляла 17% ^э. Однако в руко­водстве кооперативов доминировали бывшие помещики. По данным на 1933 г., 36% всех руководящих должностей в кооперативах занимали представители крупных землевла­дельцев¹⁰, которые использовали эти организации для предот­вращения конфликтов с арендаторами и для сбора арендной платы.

В 30-е годы кооперативы в деревне получили ряд льгот, но одновременно правительство начало использовать их для про­ведения своей аграрной политики, усилился контроль над этими организациями со стороны центральных и местных ор­ганов власти. Логическим завершением такой политики яви­лось образование во время войны сельскохозяйственных ас­социаций, которые действовали от имени правительства и под строгим его контролем. Председатель ассоциации назначался главой префектуры, членство в организациях было принуди­тельным. Ассоциации полностью монополизировали- сбыт продукции и снабжение деревни, устанавливали нормы обя­зательных поставок продовольствия, указывали, какие куль­туры и в каких количествах возделывать, определяли размеры посевов и т.д.

По закону 1947 г. сельскохозяйственные кооперативы должны были создаваться на демократических началах (доб­ровольное вступление и выход из организации, каждый член кооператива имеет один голос, ограниченное число паев в руках одного члена кооператива, должностные лица изби­раются, решения принимаются общим собранием и т.д.).

В послевоенный период сельскохозяйственная кооперация стала неотъемлемой частью японской деревни, охватив все аспекты личной жизни и производственной деятельности сельского населения. В первой половине 50-х годов свыше 90% крестьянских хозяйств состояло в кооперативах, послед­ние выдавали примерно 40% всего сельскохозяйственного кредита, через них крестьяне продавали до 40% сельскохо­зяйственной продукции¹¹. Сельскохозяйственная кооперация сыграла важную роль в становлении и укреплении мелкото­варного хозяйства, в деле поддержки крестьян-собственни­ков, возникших в итоге земельной реформы.

Еще одно важное направление, преобразований в области экономики охватывало трудовые отношения и социальное обеспечение. В течение 1945—1947 гг. был издан ряд законов, в том числе о профсоюзах (1945), о трудовых отношениях (1946), о трудовых стандартах (1947), а также о страховании и компенсации при несчастных случаях (1947), об обеспечении занятости и страховании по безработице (1947). В соот­ветствии с этими законами впервые в стране были устано­влены 8-часовой рабочий день (до войны он достигал на ряде предприятий 14—18 часов, а во время войны был практически неограничен) и 6-дневный оплаченный отпуск (при наличии годового стажа работы). Наниматель обязывался оплачивать сверхурочную работу в размере 25-процентной надбавки к заработной плате, отвечать за охрану труда, за санитарно-гигиенические условия на производстве, за профессиональное обучение. Рабочие получили право на организацию про­фессиональных союзов, на забастовки, на страхование по безработице, на компенсацию при несчастных случаях.

Конечно, еще оставалось много нерешенных вопросов, в частности дискриминация в оплате труда в зависимости от пола работающего и размера предприятия, статуса работни­ков (временный, или постоянный). Следует заметить, что по размерам 'заработной платы Япония еще в течение долгого времени не дотягивала до промышленно развитых стран, а по уровню социального обеспечения отстает до сих пор. Но в

'тот период принятые законы были значительным шагом впе­ред на пути к демократизации, повышению уровня жизни трудящегося населения. Они создавали основу для улучшения условий труда, что .является одним из факторов роста его производительности; Расширились возможности для создания профессиональных организаций рабочих: в 1948г. они объ­единяли почти 7 млн человек, или примерно 60% работающих (Напомним, что до войны наивысший уровень ор­ганизованности трудящихся был достигнут в 1931 г. — 7% их общего числа, наибольшая численность членов профсою­зов 420 тыс. человек в 1936 г., в 1940 г. профсоюзы были запрещены.) Правда, в 50-е годы в связи с восстановлением экономики и укреплением позиций руководителей производ­ства условия деятельности профсоюзов стали менее благо­приятными, но в целом рабочее движение активизировалось, привело к повышению заработной платы. Это, в свою очередь, вызвало расширение внутреннего рынка (за счет увели­чения , личного потребления) и повышение производитель­ности труда, т.е. явилось стимулом совершенствования производства. Стали расти и личные сбережения, которые, в свою очередь, содействовали повышению нормы накопления и подъему производства. Но в дальнейшем в направлении по­вышения производительности труда и роста производства действовал уже другой фактор — социальное партнерство, практически бесконфликтное решение проблем, возникавших в отношениях между рабочими и предпринимателями. В основе этого лежала и. система пофирменной организации профсоюзов, воссозданная в период послевоенных реформ.

Составной частью экономических преобразований можно считать и реформу системы образования (которая имела, конечно, более широкое значение), окрещенную "второй основной реформой системы образования" (первая осуществлялась в 1872 г.). Следует отметить, что уровень образования в Япо­нии был всегда весьма высок: еще до революции Мэйдзи примерно 40% мужского населения были грамотными; в 1886 г. было введено обязательное четырехлетнее начальное обучение, в 1900 г. оно стало бесплатным, а с 1908 г. его срок был продлен до шести лет. Накануне второй мировой войны свыше 80% детей до. 14 лет учились в школе. Однако суще­ствовавшая система, хотя и обеспечивала массовое образова­ние, имела довольно серьезные недостатки, связанные преж­де всего со строгим правительственным контролем над этой сферой. Система была исключительно централизованной, министерство просвещения определяло не только учебные программы, но и число преподавателей, численность классов, . уровень их технического оснащения, размеры школьных зданий и т.д. Учебные программы были строго унифицирова­ны, не говоря уже о том, что они были в значительной степе­ни политизированы. Кроме того, с 20-х годов серьезной про­блемой стало неравенство в возможностях получения образования.

В начале 1947 г.. были приняты закон о школьном обуче­нии и Основной закон об образовании. По этим законам в Японии была введена американская система школьного обу­чения (шесть лет — начальная школа, три года — неполная средняя, три года — полная средняя и четыре года — выс­шая). Срок обязательного и бесплатного обучения был про­длен до девяти лет; в каждой префектуре были созданы уни­верситеты. Основной закон об образовании провозглашал равные возможности получения образования вне зависимости от расы, вероисповедания, пола, социального или эконо­мического статуса семьи. Был провозглашен принцип "поли­тического нейтралитета" системы образования и отделения образования от религии. Вводилось совместное обучение де­тей мужского и женского пола, управление школьным обучением было децентрализовано. Министерство просвещения осуществляло лишь общее руководство. Значительная часть школьного дела передавалась в руки местных комиссий, ко­торые создавались из работников, просвещения, представите­лей населения и местных органов власти. Они отвечали за исполнение школьных бюджетов, программ обучения, за наз­начение преподавателей и решали все текущие вопросы.

Децентрализация управления образованием облегчила создание более широкой сети специализированных коллед­жей и институтов. Объективно это ускорило темпы подготовки кадров среднего звена, молодых специалистов, необходи­мых для восстановления и развития промышленности, спо­собствовало повышению квалификации работников, что было одним из условий технической реконструкции экономики. Следует отметить, что в дальнейшем в политике правящих кругов все более четко начало просматриваться стремление приспособить систему образования к общим задачам соци­ально-экономического развития страны, требованию повыше­ния качества рабочей силы в условиях быстрого прогресса науки и техники.

Высокий уровень образованности японцев сыграл не по­следнюю роль в успешном экономическом развитии страны¹³. Уже в 1950 г. доля продолжавших образование в полной средней школе достигла 43%, а в 1970 г. превысила 82%; по этому показателю Япония уступала только США. В том же году около У окончивших среднюю школу продолжали свое образование (в 1954 г. таких было 10%). По уровню образова­ния лиц в возрасте 25—34 года, окончивших учебные заведе­ния в 50—60-е годы, Япония обогнала все развитые страны Европы и отставала только от США.

В настоящее время Япония стоит перед так называемой третьей основной реформой системы образования. Узким местом в этой области считается высшее образование (не­достаток гибкости в разработке учебных программ, отсут­ствие пропаганды традиционных моральных ценностей, недо­статочные свобода выбора и самореализация, узкие возмож­ности развития интеллектуальных способностей школьников). Вместе с тем сегодняшние лозунги "либерализации" образо­вания практически повторяют те принципы, которые лежали в основе реформы образования 1947 г., но не были в свое время последовательно реализованы.

Последним звеном (по счету, но не по важности) в блоке экономических реформ были преобразования в области фи­нансов и денежного обращения, проведенные в 1949 , и 1950 гг. и получившие название программы экономической стабилизации. Эти реформы были связаны с именами двух американских специалистов — банкира Джозефа М.Доджа (президент Детройтского банка) и профессора Колумбийского университета Карла Шоупа, они вошли в историю как "линия Доджа" и "налоговая реформа Шоупа".

Экономическое положение Японии после ее поражения в войне было исключительно сложным. Страна лишилась при мерно 25% своего национального богатства (без учета воен­ной техники), она потеряла свои колонии, откуда ввозила продовольствие, энергоресурсы, металлы. При этом в связи с возвращением японцев, ранее проживавших на территории этих колоний (примерно 6 млн. человек), соответственно возросло население метрополии. Объем промышленного произ­водства достигал лишь 30% довоенного уровня, сельскохозяй­ственного — около 60%. Наибольший ущерб понесли такие ведущие отрасли, как машиностроение и химическая про­мышленность, было уничтожено 25% мощностей нефтепере­гонной промышленности, свыше половины мощностей азот­ных заводов, 30% мощностей тепловых электростанций, по­топлено 80% торгового флота, большие потери понёс и рыбо­ловецкий флот. Сильно пострадал жилой фонд.

Послевоенное сокращение промышленного производства в Японии было наибольшим по сравнению с другими промышленно развитыми странами. По условиям демилитариза­ции экономики было запрещено строительство судов, самоле­тов, оборудование для их производства было признано объектом репараций (лишь в 1947 г. репарационные санкции были несколько ослаблены, что дало возможность приступить к конверсии военно-промышленного комплекса). В конце

1945. г. число безработных достигло 13 млн. человек. Серьезно ухудшили экономическое положение страны неурожаи 1945 и

1946. гг. Резко вырос уровень цен, процветал "черный рынок". Рацион питания японцев, не очень высокий еще до войны, значительно снизился¹⁴.

Для преодоления кризисной ситуации был разработан ряд мер. В частности, еще в феврале 1946 г. была проведена де­нежная реформа: заморожены вклады и произведен обмен денежных знаков; сумма выдаваемых новых денежных зна­ков была строго ограничена¹⁵. Над внешней и внутренней торговлей, кредитом, деятельностью крупных промышленных предприятий был установлен строгий государственный кон­троль. Он осуществлялся в форме обязательных государ­ственных лицензий, фиксирования уровня цен и заработной платы (темпы роста последней были ниже темпов роста цен), рационирования розничной и отчасти оптовой торговли пу­тем строгого регулирования деятельности банков и других кредитных институтов. Со второй половины 1946 г. началось постепенное восстановление производства потребительских товаров. Для стимулирования выпуска товаров, производ­ственного назначения государство проводило политику под­держки приоритетных отраслей. Угольная и металлургическая промышленность в первую очередь обеспечивались энергоре­сурсами, сырьем и денежными средствами¹⁶. Затем появились и другие приоритетные отрасли — электроэнергетика, желез­нодорожный транспорт, производство химических удобрений и морской транспорт.

Благодаря этими другим мерам промышленное производ­ство стало возрастать, но очень медленно: в 1948 г. оно до­стигло примерно половины уровня 1937 г. (тогда как, напри­мер, в Западной Германии и Италии оно уже было восстанов­лено практически полностью). Дальнейшему развитию произ­водства угрожала инфляция. Денежная реформа приостано­вила ее на очень короткий срок. Индекс оптовых цен в 1945т. составил 3,5 (1934—1936 гг. — 1), в 1946 г.— 16,3, в 1947 г. — 48,2, в 1948 г. — 127,9¹⁷. Инфляция подпитывалась увеличением бюджетных расходов сначала в связи с выпла­той компенсаций по военным займам, затем — субсидий, на­правляемых в промышленность через Банк финансирования реконструкции (выпуск ценных бумаг гарантировал Банк Японии).

В этих условиях американская администрация потребова­ла от японского правительства принять программу экономи­ческой стабилизации. Она состояла из девяти пунктов¹⁸ и нашла конкретное воплощение в "линии Доджа". Основной ее целью была ликвидация тепличных условий экономическо­го развития Японии, отход от иждивенчества. В марте 1949 г. Дж.Додж заявил на пресс-конференции: "Японская экономи­ка стоит на двух подпорках. Одна из них — это американская помощь, другая — система субсидий японского правительства. Если эти подпорки сделать слишком высокими, с них можно упасть и свернуть шею"¹⁹. Антиинфляционные меры, предложенные Дж.Доджем, сводились к следующему.

Сбалансированность бюджета достигалась путем резкого сокращения всех видов государственных субсидий (на под­держание цен, развитие приоритетных отраслей и т.д.), кото­рые составляли до 40—70% себестоимости товаров. Были пре­кращены все компенсационные выплаты. Японскому прави­тельству впредь запрещалось производить субсидирование за счет средств, получаемых от продажи продовольственных и других товаров, поступающих из США в порядке помощи по программам ГАРИОА и ЭРИОА²⁰. Средства эти направлялись на один из специальных счетов бюджета — Эквивалентный фонд (потом к нему присоединились фонды ГАРИОА и ЭРИОА). Был установлен контроль Банка Японии над бюд­жетными расходами, ликвидирован специальный фонд внеш­ней торговли, из которого субсидировался экспорт. Но в бюджете появилась статья субсидирования импорта продо­вольствия, сырья и полуфабрикатов.

Кроме того, с целью сокращения бюджетного дефицита часть государственных предприятий была преобразована в государственные корпорации, которые имели собственный капитал и не зависели от бюджета. Была также сокращена численность работников всех государственных предприятий. Одновременно было прекращено рационирование внутренней торговли, ослаблялся контроль над ценами, замораживалась заработная плата на предприятиях тех компаний, которые продавали продукцию по фиксированным ценам.

На базе Банка финансирования реконструкции был соз­дан Японский банк развития (1951 г.). Вместо прямого субси­дирования экономики правительством вводилось кредитование приоритетных отраслей промышленности частными банками, на что из государственной казны им выдавались соответствующие средства. Это привело к увеличению банков­ского Капитала и вовлечению предприятий в сферу деятель­ности частных финансовых учреждений на чисто коммерческой основе. С апреля 1949 г. был введен единый валютный курс — 360 иен за 1 долл. США (он удерживался вплоть до 1971 г.). С 1950 г. частные компании получили право заниматься внешней торговлей, но сохранялась строгая система квотиро­вания импорта и получения валюты, что обеспечивало защиту местной промышленности.

"Налоговая реформа Шоупа" предусматривала введение прогрессивного обложения личных доходов, но при этом бы­ла снижена максимальная ставка налога — с 80 до 55%, по­нижен необлагаемый минимум и соответственно увеличен контингент налогоплательщиков, что вызвало рост денежных поступлений в бюджет. В то же время для стимулирования накопления капитала были снижены налоги на имущество и на прибыль (в частности, максимальная фиксированная став­ка налога на прибыль составила 35%), введена система ре­зервных фондов, которые вообще не подлежали налогообло­жению²¹. По рекомендации Шоупа, в 195 Г и 1953 гг. была проведена переоценка основного капитала, после чего после­довало увеличение суммы амортизационных отчислений. Снижением налогообложения сельского хозяйства путем по­вышения необлагаемого минимума и сокращения налогов на более высокие доходы был достигнут подъем производства в этой отрасли. В среднем доля налогов в доходе зажиточной крестьянской семьи уменьшилась на 30%, а основной массы крестьян — на 8—10%. По закону предусматривалось также снижение ставки налога при стихийных бедствиях, при забо­левании главы семьи, при наличии иждивенцев и т.п.²².

В целом налоговая реформа была направлена на оживле­ние экономической деятельности. Признавая необходимость увеличения налоговых поступлений для сбалансирования бюджета, Шоуп в то же время исходил из принципа разумной достаточности; он считал, что налоговое бремя не должно приводить к сокращению производственных возможностей страны. Этот принцип в налоговой политике соблюдался японским правительством и в дальнейшем, содействуя на­коплению капитала, создавая прочную основу развития эко­номики страны.

В рамках рационализации хозяйства предприятия были поставлены под строгий рыночный контроль. Необходимо стало проявлять инициативу, изыскивать возможности сни­жения издержек производства, повышать его эффективность и т.д. В 1949 г. был создан комитет по рационализации, в ко­торый вошли представители правительства, промышленных кругов и профсоюзов, а также изданы законы о чрезвычай­ных мерах по рационализации металлургической и угольной промышленности. В последующие годы появились такие за­коны и по другим отраслям промышленности.

Процесс ломки существовавшей после войны системы го­сударственного контроля и субсидирования был, безусловно, весьма болезненным. Сильно пострадал мелкий и средний бизнес, связанный в период инфляции с теневой экономикой. Наиболее тяжело отразилась политика дефляции на положе­нии широких масс трудящихся. В связи с рационализацией производства и банкротством многих предприятий увеличи­лось, число безработных (в 1949 г. в 2. раза по сравнению с 1948 г.), снизилась реальная заработная плата, для средних слоев возросло налоговое бремя. Но такая "шоковая терапия", выражаясь языком сегодняшнего дня, принесла свои плоды на ниве восстановления экономики.

Ряд ученых (как российских, так и японских) считают, что японскую экономику вытянула из трясины экономического кризиса только война в Корее (с июня 1950 г.). Но нам пред­ставляется, что это не совеем так. Американские военные за­казы в связи с войной в Корее сыграли действительно очень большую роль, поскольку обеспечили мощные финансовые инъекции в японскую экономику. Но, думается, они лишь ускорили процесс, начавшийся с "линии Доджа". Уже с 1949 г. нормализуется процесс ценообразования на базе стоимостных отношений, начинается стабилизация денежного обращения укрепление финансов.

Достаточно сказать, что в 1949/50 г. денежная эмиссия была прекращена (прирост выпуска денежных знаков соста­вил 0,4% против 43% в 1948/49 г. и 83% в 1947/48 г.); бюджет стал фактически бездефицитным; средний уровень цен на потребительские товары снизился на 10%; фиксированные цены в среднем выросли на 15%, в то время как цены "черного рынка" упали на '/₃; заработная плата в среднем по промышленности возросла на 14%²³. Индекс промышленного производства за 1949 г. поднялся с 97,3 до 125,9, производи­тельности труда— с 97 до 138,2 (январь—март 1949 г.)²⁴. В 1950—1952 гг. в основном был достигнут довоенный уровень производства в промышленности и сельском хо­зяйстве. Уже в 1950 г. ослабли инфляционные явления. Хотя рост оптовых цен продолжался, платежный баланс стал положительным. В 1952 г. инфляция была полностью подав­лена. Программа экономической стабилизации стала последним аккордом послевоенных экономических реформ, которые лег-. ли в основу дальнейшего поступательного движения японской экономики. Затем произошло еще достаточно много измене­ний в экономической политике, осуществлены новые преоб­разования и реформы, но все они лишь ложились на фунда­мент послевоенных реформ, подняв Японию до уровня ведущих индустриальных держав мира.

Каковы же основные характерные черты этих реформ, главные факторы, способствовавшие успешному их проведе­нию? Их несколько, и каждый сыграл определенную роль.

Первое. Отличительной и очень важной, на наш взгляд, чертой этих реформ было то, что они были комплексными (кстати, то же было в период Мэйдзи) и касались всех сфер жизнедеятельности общества — экономической, социальной, политической, культурной.

Наиболее полно политический и социальный аспект ре­форм получил отражение в тексте конституции, принятой в ноябре 1946 г. и вступившей в силу в мае 1947 г. Конституция провозгласила суверенную власть народа, право людей на жизнь, свободу Мысли и совести, свободу собраний, слова, печати и всех иных форм выражения мнений, свободу науч­ной деятельности; равенство всех граждан (было ликвидиро­вано привилегированное сословие); право трудящихся на соз­дание организаций, коллективные переговоры и прочие коллективные действия. Женщины получили избирательное право (всеобщее избирательное право для мужчин было про­возглашено в 1916 г.).

Хотя правительство и оккупационные власти не раз пыта­лись урезать демократические свободы (по введенному в 1947 г. закону о государственных служащих они потеряли право на забастовки и коллективные переговоры, были за­прещены всеобщая забастовка в феврале 1947 г., митинги и демонстрации после начала войны в. Корее и т.п.), демократи­ческие начала, записанные в конституции укоренились в стране весьма прочно. Демократические принципы, гарантируемые конституци­ей, раскрепощали человека, стимулировали инициативу, про­явление способностей, предприимчивости, содействовали ак­тивизации экономической жизни. Но, пожалуй, самое главное для развития экономики, что было зафиксировано в новой конституции, это отказ Японии от войны как средства разре­шения международных конфликтов (ст. 9). Прямым следстви­ем этого стал исключительно низкий уровень военных расхо­дов в стране (в пределах 1% ВНП), что дало возможность использовать практически все имеющиеся финансовые, мате­риальные и человеческие ресурсы на развитие гражданского производства.

Второе. Для проведения реформ, во всяком случае боль­шинства из них, в стране уже имелись определенные предпо­сылки, которые складывались на протяжении всего послемэйдзийского периода. Напомним, что естественный ход исторического развития был прерван милитаризацией стра­ны, образованием тоталитарного государства лишь во второй половине 30-х годов. До этого постепенно расширялось изби­рательное право, увеличивались социальные гарантии, со­кращался рабочий день на производстве, появились рабочие и крестьянские организации, политические партии левого толка и т.п. Все эти предпосылки особенно ярко можно про­демонстрировать на примере изменения аграрного законода­тельства в 20—30-е годы.

Неудовлетворительное состояние сельского хозяйства, умножение конфликтов в аграрной сфере начали беспокоить правящие круги страны еще в 20-е годы. Они понимали, что помещичье землевладение является тормозом на пути роста сельскохозяйственного производства, что основой сельскохо­зяйственного производства должен стать крестьянин-собственник. В связи с этим в 20-е и 30-е годы были приняты законодательные меры, направленные на поддержание этого слоя крестьянства. В частности, с 1924 г. начал действовать закон об арбитраже арендных конфликтов. Правда, послед­ние в большинстве случаев решались в пользу помещиков,, но лед все-таки тронулся. В 1926 г. вступило в действие положе­ние о создании и поддержке хозяйств крестьян-собственни­ков, по которому крестьяне могли выкупить землю у поме­щика, для чего им предоставлялись ссуды из расчета 3,5% го­довых. Но выкуп мог осуществляться лишь по желанию по­мещиков, а выкупная плата была достаточно высока. В 1938 г. была сделана попытка законодательно упорядочить сельско­хозяйственные земли, устанавливались общие положения о выкупе земли местными властями и последующей продаже ее крестьянам, которые получали для этой цели кредиты. Но тогда продажа земли помещиками не была обязательной. В 1939 г. был принят указ о контроле над арендной платой и запрещении сгона арендаторов с земли; в 1941 г. — указ о контроле над ценами на землю. Кроме того, при оплате по­ставок продовольствия государству (система обязательных поставок была введена в 1940—1942 гг.) крестьяне находились в лучшем положении, чем помещики, их продукция оцени­валась примерно в 2, а иногда даже в 3 раза выше, чем та, которую поставлял помещик. Более того, фактически про­изошло изменение формы арендной платы. Например, рис в счет арендной платы стал поступать непосредственно госу­дарству, которое выплачивало помещику денежную компен­сацию.

Хотя политическая роль помещиков в эти годы стала по­степенно ослабевать, однако полуфеодальная система поме­щичьего землевладения наряду с монополистическим капита­лом оставалась одной из основных опор японского милита­ризма; государственные деятели осмеливались лишь на очень робкие шаги по ограничению власти помещиков и измене­нию системы землевладения и землепользования. Потребо­вался мощный толчок — поражение Японии во второй миро­вой войне, чтобы эта проблема была разрешена, и тогда произошел качественный скачок.

Третье. После поражения Японии во второй мировой войне внутри страны и вне ее развернулось движение про­грессивной общественности за демилитаризацию и демокра­тизацию. Борьба за демократические реформы, за создание народного фронта велась как в городе, так и в деревне, проф­союзными и крестьянскими организациями, левыми полити­ческими партиями. Она была вызвана не только бедственным положением страны, но и существованием долгие годы воен­но-полицейского режима, который подавлял политическую активность масс.

Демократические реформы в Японии должны были про­водиться в соответствии с Потсдамской декларацией, подпи­санной странами антигитлеровской коалиции, к которой за­тем присоединилась Япония. Важную роль в осуществлении реформ сыграл Советский Союз, представители которого ак­тивно выступали в Дальневосточной комиссии и Союзном совете для Японии за проведение в стране радикальных де­мократических преобразований.

Но что надо особо подчеркнуть, так это понимание и под­держку населением курса на экономическое возрождение страны. Борясь за свои права, трудящиеся Японии в целом не протестовали против исключительно жестких экономических мер правительства, которые тяжелым бременем ложились, прежде всего на плечи трудового народа. Например, движе­ние за сбережения в интересах спасения страны²⁵. С одной стороны, люди опасались за свое будущее в условиях неста­бильности, но, с другой — одновременно осознавали необхо­димость внести свой вклад в дело восстановления националь­ного хозяйства, и в этом вопросе, видимо, сказались этнопсихологические характеристики японцев. По имею­щимся данным, за 1948—1950 гг. депозиты на счетах почтово-сберегательных касс удвоилась. И до сих пор в Японии по сравнению с другими странами личные сбережения являются важным источником инвестиций в экономику.

Четвертое. Реформы были проведены в короткий срок и носили радикальный характер. В период Мэйдзи реформы тоже были весьма радикальными и осуществлялись во всех сферах жизни общества, но они были растянуты во времени (например, аграрная реформа была заявлена в 1873 г., а кон­ституция принята лишь в 1889 г.). В послевоенный же период реформы были спрессованы в рамках пяти лет. Фактически лишь за два года была ликвидирована система помещичьего землевладения!

На наш взгляд, ускоренному проведению реформ и их ра­дикализму способствовал оккупационный режим. Известный американский японовед Эдвин Рейшауэр писал, что "тран­сформацию послевоенной Японии нельзя рассматривать по преимуществу как результат внешнего воздействия. Опыт войны — провал имперских претензий и национальный крах, к которому привели эти амбиции, в любых случаях заставили бы Японию Двигаться в направлении, по которому она пошла в условиях оккупации. Она не смогла бы выжить экономиче­ски иначе, как на основе мирной внешней торговли. Парла­ментская демократия со всеми ее ошибками представляется единственной альтернативой несчастиям, которые принесло с собой авторитарное правление... Реформы оккупационных властей прошли успешно в значительной мере благодаря то­му, что отвечали направлению, которым шла сама Япония"²⁸.

С этим мнением трудно не согласиться, но хотелось бы сделать одно уточнение. Альтернативы, действительно, не было. Но вряд ли реформы были бы проведены за столь корот­кий срок и скорее всего были бы не такими кардинальными. В подтверждение этого предположения можно привести два примера.

В октябре 1945 г. после издания директивы штаба Макар-тура о ликвидации дзайбацу глава концерна Ясуда от своего имени и имени глав трех других крупнейших концернов представил свой план в отношении дзайбацу. Этот план пред­усматривал самороспуск только четырех головных компаний и не касался промышленных фирм; владельцы дзайбацу полу­чали полную компенсацию за сданные ими ценные бумаги и т.д. Хотя план Ясуда был одобрен японским правительством, он не был принят, ибо подвергся критике не только предста­вителей прогрессивных кругов японской общественности, но и государственного департамента США. Последний направил в Японию специальную миссию во главе с руководителем антитрестовского отдела министерства юстиции Корвином Д.Эдвардсом. Новые предложения были представлены госу­дарственным департаментом в Дальневосточную комиссию как предложения правительства США.

Другой пример. Так называемый первый закон о земель­ной реформе был разработан японским правительством в конце 1945 г., но был отвергнут американской администраци­ей и Союзным советом для Японии как недемократический, поскольку откровенно защищал интересы помещиков. В осно­ву второго закона о земельной реформе был положен англий­ский проект с некоторыми поправками.

Точно так же вряд ли была бы проведена дефляционная политика, предложенная Доджем. Известно, что в начале 1950 г. японское правительство даже попыталось ослабить жесткие антиинфляционные меры, но американская админи­страция этому воспрепятствовала. По мнению почетного профессора Токийского университета Накамура Такафуса, проведение полномасштабной дефляционной политики стало возможным только в условиях оккупационного режима²⁷.

Оккупационные власти не только пресекали попытки консервативных сил смягчить реформы, но и сдерживали ре­волюционные устремления масс, не давая им выйти за опре­деленные рамки, обеспечивая тем самым политическую ста­бильность, необходимую для поступательного развития экономики.

Таким образом, оккупационный режим и прежде всего американская администрация стали локомотивом подготовки и проведения демократических реформ в Японии. Здесь и продовольственная помощь, и участие американских советни­ков в разработке реформ, и жесткий контроль за их проведе­нием, а затем военные заказы, "ядерный зонтик" и пр. Но при этом реформы были успешными только благодаря уси­лиям самого японского народа. Все, что было цотом, — план удвоения национального дохода (с упором на развитие тяже­лой и химической промышленности), который вывел страну на второе место в мире по уровню промышленного производ­ства, и борьба с загрязнением окружающей среды с конца 60_гх годов, и структурная перестройка в связи с нефтяным "шоком" (сократившая энергоемкость ВНП за 1973—1986 гг. на 36%), и оздоровление государственных финансов с начала 80-х годов, и адаптация экономики к возросшему курсу иены в середине 80-х, и второе место в мире по общему объему ВНП и первое в расчете на душу населения в конце 80-х, — все это было сделано в стране, уважающей и поддержи­вающей традиционные национальные ценности и одновре­менно обладающей обостренным чувством нового, реформа­торского.

Л.С. Васильев

Дальний Восток