Перевод юридического текста: проблемы лингвистической и межкультурной коммуникации
То know another` s languageand not his culture is a very good wayto make a fluent fool of one` s self.Winston Brembeck1
Лингвистика и перевод тесно взаимосвязаны и существенно дополняют друг друга, как теоретическая основа и ее прикладное применение. Перевод может рассматриваться как крупномасштабный естественный эксперимент по сопоставлению языковых и речевых единиц в двух языках в реальных актах межъязыковой и межкультурной коммуникации. Изучение перевода позволяет обнаружить немаловажные особенности, которые могут оставаться невыявленными в рамках «одноязычного» исследования2.
Целью данной статьи является рассмотрение специфики перевода юридического текста с английского языка на русский в аспекте межкультурной коммуникации. Для обсуждения и анализа предлагаются следующие вопросы:
- рассмотрение проблемы эквивалентности перевода как одной из центральных проблем переводоведения;
- изучение эквивалентности перевода с позиций теории компенсации;
- обоснование целесообразности применения понятия «эквивалентность» к переводу единиц лексико-семантического уровня языковой системы (слову, лексико-семантическому варианту слова, свободному и связанному словосочетанию);
- определение наиболее характерных черт юридического текста, обоснование актуальности его изучения с позиций культурологического подхода к процессу перевода, а также целесообразности дифференциации понятий «юридический текст» и «текст юридического документа»;
- демонстрация на конкретном языковом материале приемов и способов перевода фрагментов юридических текстов.
В отечественном и зарубежном переводоведении все более утверждается понимание перевода как канала взаимодействия языков и культур. Такой подход означает, по мнению большинства исследователей, что в результате переводческой деятельности возникает новый текст, адекватно заменяющий текст оригинала в другой культуре, другом языке, другой коммуникативной ситуации. Именно на этом пути находится способ достижения эквивалентности двух текстов, которая предполагает не абсолютную их тождественность, а достаточную общность для целей коммуникации в конкретных условиях. Переводчик, как посредник, должен быть не только билингвом, но и бикультурной личностью. При этом актуальным в теоретическом и прикладном плане остается вопрос об эквивалентности перевода оригиналу.
Следует оговориться, что в настоящее время в научном обиходе используются синонимичные термины «эквивалентность», «адекватность», «равноценность», «тождество». Ряд ученых считает их взаимозаменяемыми; другие дифференцируют эти термины, однако термину «эквивалентность», употребляемому с определениями «относительная», «контекстуальная», «неформальная», отдается предпочтение. Видимо, меньшая категоричность слова «эквивалентность» и сделало его более предпочтительным в современном переводоведении, хотя понятия адекватности, тождественности, полноценности и даже аналогичности остаются в том же семантическом поле и иногда дублируют друг друга.
По мнению B.C. Виноградова, эквивалентность предполагает сохранение относительного равенства содержательной, смысловой, стилистической, функционально-коммуникативной информации, содержащейся в оригинале и переводе3. Эквивалентность перевода зависит от ситуации порождения текста оригинала и его воспроизведения в языке перевода. Подобная трактовка эквивалентности отражает полноту и многоуровневость этого понятия.
Таким образом, если понимать под эквивалентностью равноценное соответствие одного объекта (текста перевода) другому (тексту оригинала), то следует согласиться с большинством переводчиков по следующим принципиальным пунктам.
Во-первых, абсолютной эквивалентности (тождества) при переводе достичь невозможно в силу целого ряда причин, наиболее важными из которых, по мнению известного французского лингвиста и переводчика Ж. Мунэна, являются:
- специфичность семантики языковых знаков в разных языках;
- несовместимость «картин мира», создаваемых языками;
- различия в самой реальности, культуре и цивилизации носителей разных языков4.
Во-вторых, при всех объективных трудностях перевода существует тем не менее принципиальная возможность их преодоления. Необходимость осуществления перевода различных видов, все возрастающая роль перевода и востребованность профессии переводчика в обеспечении межъязыковой и межкультурной коммуникации доказывают, что факты чужой культуры не являются чем-то непостижимым, недоступным для понимания, описания, изучения и, в конечном счете, передачи средствами другого языка. Двуязычная коммуникация, как считает Ж. Мунэн, опосредованная деятельностью переводчика, никогда не бывает абсолютной, но в то же время она всегда возможна5.
В-третьих, понятие эквивалентности распространяется, прежде всего, на текст в целом, и смысл целого не равен механической сумме его частей. Однако верно и то, что любое сообщение состоит из языковых единиц, каждая из которых несет определенную информацию, имеет собственное значение. Содержание всего высказывания не существует помимо значений языковых единиц, из которых оно состоит, а цель любого перевода - передача смысловой информации текста.
Все остальные ее виды и характеристики (функциональные, стилистические, социолокальные, эмоциональные и т.п.) не могут быть переданы без воспроизведения смысловой информации, так как все остальное содержание сообщения лишь наслаивается на смысловую информацию, извлекается из нее, подсказывается ей, трансформируется в образные ассоциации6.
Это значит, что при изучении различных аспектов переводческой деятельности, в частности, в русле проблем межкультурной коммуникации, исследование семантики единиц лексико-семантического уровня по-прежнему не только актуально, но и лежит в основе профессиональной переводческой деятельности.
Наконец, проблема эквивалентности перевода может быть продуктивно рассмотрена с позиций теории компенсаций, суть которой состоит в том, что при всех сложностях перевода языки и культуры демонстрируют способность компенсировать недостаточность одной из своих сфер за счет других. Компенсация является общим свойством сложных эволюционирующих, саморегулирующихся (синергетических) систем, к каким относятся общество, культура, язык7. Н.А. Фененко предлагает выделять различные виды компенсаций - языковые (внутриуровневые и межуровневые, полные и частичные, линейные и нелинейные, формальные и содержательные) и внеязыковые (культурные и социокультурные)8.
Материалом проведенного исследования являются английские (британские и американские) юридические тексты из области уголовного права, криминологии, судебной и уголовно-исполнительной практики; исследуются способы и приемы перевода юридических текстов с точки зрения поиска равноценных эквивалентов на лексико-семантическом уровне языка.
Как известно, право - одна из тех гуманитарных областей, которая характеризуется наличием значительного количества национально-культурных специфических черт, отражающих выработанные нормы взаимоотношений личности с государством и другими людьми. Юридические тексты в силу своего предназначения должны быть точными и достоверными; они предписывают определенную форму действий и формулируют принципы разрешения спорных ситуаций, вырабатывают правила социального поведения в обществе.
Когда перевод юридического текста производится письменно, переводчик не ограничен во времени и имеет возможность постоянно обращаться к подлиннику, прибегать к помощи различных словарей, энциклопедий, справочников, мнению специалистов, что в итоге должно обеспечить наибольшую эквивалентность переводного текста. Это бывает принципиально важным, когда оригинал и его перевод на другой язык должны обладать равной юридической силой.
Обращение к юридическим текстам указанной тематической направленности становится особенно актуальным в настоящее время, когда профессиональное сотрудничество юристов в области правоохранительной и правоприменительной деятельности все больше интернационализируется - борьба с международным терроризмом, незаконным оборотом наркотиков, оружия, стратегических материалов, торговлей людьми, финансово-экономическими преступлениями и т.д. Возникает практическая необходимость соотнесения национальных законодательств с международными нормами права, обмена опытом деятельности полиции, суда, прокуратуры и органов исполнения наказаний различных стран.
Все эти обстоятельства, с одной стороны, существенно повышают роль и ответственность переводчиков юридических текстов, а с другой - позволяют сегодня более расширенно толковать сам термин «юридический текст». Современное понимание юридического текста не ограничивается строгими рамками собственно юридического документа, а включает также другие виды как устных, так и письменных текстов, предметом которых являются правовые вопросы, обсуждаемые профессиональным сообществом юристов и гражданами. Таковы полемические дискуссии по правовым проблемам в текстах научных монографий, статей, газетных и журнальных публикаций, в ходе живого профессионального общения специалистов, в электронных средствах массовой информации, среди различных групп населения.
Если придерживаться широкого понимания термина «юридический текст», что вполне допустимо, особенно при лингвистическом исследовании на лексико-семантическом уровне, то вряд ли можно безоговорочно согласиться с такими традиционно выделяемыми характерными чертами юридического текста, как независимость от контекста, однозначность используемых терминов и терминологических словосочетаний, отсутствие компрессивности9. Следует также иметь в виду, что как и в любом специальном профессиональном тексте, доля собственно терминов, как системных единиц, не так уж и велика - около 5-7% от общего количества слов. Наибольший интерес и трудность представляют лексические единицы (отдельные ЛСВ слов, словосочетания различной степени свободы составляющих их элементов), регулярно функционирующие в юридических текстах.
Лексика современных юридических текстов интересна для лингвистического анализа и практики перевода еще и потому, что она активно пополняет состав общеупотребительных слов того или иного языка, поскольку вопросы права сегодня чрезвычайно широко осуждаются в обществе, а правовая культура населения неуклонно растет. Все это означает необходимость существенно повысить профессиональную компетенцию переводчика в этой предметной области.
Кстати, уместен пример функционирования лексических единиц, соотнесенных с областью права, в американском варианте современного английского языка. Общеизвестен факт, что американцы - это нация, уровень правовой культуры которой гораздо выше, по сравнению со многими другими народами. В США, где большинство спорных вопросов в отношениях граждан и государства принято разрешать в судебном порядке, доля юристов на душу населения существенно больше, чем в других странах. В течение своей жизни среднестатистический американец неоднократно - через своего семейного адвоката, обращается в суд по самым различным поводам. Все это находит отражение в языке: количественно и функционально юридическая лексика в общеупотребительном словаре среднего американца занимает гораздо более важное место, чем, к примеру, у россиян. Следовательно, переводчик должен быть готовым правильно, по возможности, с соблюдением всех культурологических тонкостей, перевести юридическую лексику не только в текстах юридических документов, но в текстах других стилей и жанров, включая художественный текст.
Ниже предлагается обсуждение ряда наиболее типичных лингвокультурных трудностей, с которым сталкивается переводчик в процессе профессиональной деятельности по переводу английских юридических текстов.
1. Перевод лексико-семантических вариантов слов, соотнесенность значения которых с областью права не зафиксирована в словарях, но в то же время стала частью семантической структуры слова. Такие единицы служат примерами семантической деривации, которая является активным семантическим процессом в словарном составе современного языка. Регулярны такие употребления слов, как therapy, peace officer, profiling, police discreteness, health screening, которые в юридическом тексте имеют значения перевоспитание, офицер полиции, психологическое тестирование заключенных, полномочия полиции, медицинское обследование соответственно. Характерно, что контекст, необходимый и достаточный для семантизации ЛСВ, является непротяженным и обычно ограничен словосочетанием, поскольку отношения семантической деривации между старым и новым ЛСВ на основе метафорического расширения достаточно прозрачны. Именно к такому пониманию термина «неологизм» приходит ряд авторитетных исследователей10.
2. Перевод слов, имеющих соотносимые варианты перевода на русский язык, но указывающие на реалии, не присущие русской правовой культуре. В таких случаях возможен буквальный перевод, требующий переводческой нотации, либо приблизительный перевод, когда видовой термин в английском языке переводится родовым термином в русском. Так или иначе, такие единицы требуют использования механизмов компенсации - как внутриязыковой (перевод слова словосочетанием), либо межкультурной (переводческий комментарий). Например, типичным примером следует считать использование существительных «jail-prison», переводимых обычно как «тюрьма». Не всякий контекст требует уточнять разницу в значениях этих слов, однако переводчик должен знать, что «jail» - это тюрьма, где содержатся лица под следствием (соответствует русскому «изолятор временного содержания») или правонарушители, отбывающие срок наказания до 1 года за нетяжкие преступления. «Prison» - это учреждение исполнения наказаний, где содержатся лица, совершившие тяжкие преступления и отбывающие срок наказания более 1 года. Примечательно, что режимы содержания заключенных в учреждениях этих двух типов различны по степени строгости, а также по источникам финансирования (из бюджетов округа или штата соответственно).
В английском языке существуют несколько существительных со значением «убийство», из которых одно, murder, является родовым, а другие - видовыми терминами: homicide (предумышленное убийство) и manslaughter (непредумышленное убийство). Похожим является пример функционирования слов crime - felony - misdemeanor. Существительное crime обозначает преступление вообще (в отличие от административного правонарушения), в то время как misdemeanor - нетяжкое преступление, которое наказывается либо штрафом, либо отбыванием срока наказания в местной тюрьме (jail), а felony - тяжкое уголовное преступление, наказуемое длительным сроком тюремного заключения в тюрьме штата или федеральной тюрьме (prison).
В русских переводах felony, в том числе и в юридических словарях, часто встречается термин фелония. Такой вариант транслитерированного перевода может считаться допустимым, если перевод адресован узким специалистам, знающим, какое понятие стоит за данным термином. Однако при переводе этого слова в тексте, предназначенном для более широкого читателя, от переводчика, видимо, требуется искать иной вариант перевода, чтобы избежать проблемы непрозрачности текста перевода. Как считает Ю.А. Сорокин, перенасыщение текста перевода экзотизмами и транслитерированными словами приводит к тому, что перевод предъявляет чрезмерные требования к читателю с точки зрения уровня его юридической осведомленности В таком случае перевод, не сближая, а противопоставляя культуры, не выполняет своей миссии11.
3. Буквальный перевод словосочетаний, требующий подробных пояснений переводчика, если, конечно, переводчик компетентен дать такой комментарий. Проблема, на наш взгляд, состоит в данном случае в том, чтобы переводчик придерживался общепринятых норм, согласно которым текст перевода не должен превышать текст оригинала более чем на 10%.
Рассмотрим перевод таких словосочетаний, как limited divorce, indeterminate sentence, Department of the Interior, Index crimes, Crime index, sensibility training, verbal judo. Во всех этих случаях, словосочетания обозначают реалии, не существующие в практике русской судебно-правовой системы и потому требующие компенсировать объективную неточность перевода культурологическим комментарием. Так, limited divorce - это раздельное проживание супругов по решению суда, indeterminate sentence - это приговор суда с неопределенным сроком тюремного заключения, когда реальный срок пребывания в тюрьме определяется тюремной администрацией или специальной комиссией, принимающими во внимание поведение заключенного, состояние его здоровья и другие обстоятельства.
Department of the Interior, переводимое как Департамент (Министерство) внутренних дел, обязательно предполагает уточнение, что в США и России - это федеральные органы, наделенные разными полномочиями: в США Департамент внутренних дел отвечает за состояние дорог, охрану окружающей среды, соблюдение экологических законов и потому не является силовым правоохранительным ведомством.
Crime Index - это список из 8 наиболее тяжких преступлений, среди которых 4 типа преступлений против личности (murder, sexual assault, robbery, aggravated assault) и 4 - против собственности (burglary, larceny, car theft, arson). Соответственно, Index crimes - это перечисленные выше типы преступлений. Данный пример интересен тем, что наглядно демонстрирует несовпадение некоторых норм уголовного правосудия в США и России. Так, при переводе юридических текстов у специалистов возникает недоумение, почему такие тяжкие с точки зрения российского законодательства преступления, как kidnapping of children (похищение детей), all drug offenses (все преступления, связанные с незаконным оборотом наркотиков), unlawful use of weapons (незаконное применение оружия), не входят в число так называемых «индексных» (то есть, наиболее тяжких) преступлений.
Понимание и, следовательно, представление эквивалентного перевода таких словосочетаний, как sensibility training или verbal judo требуют от переводчика не просто лингвистической компетенции, но и проникновения в сферу профессиональной культуры полиции. Это, на наш взгляд, наиболее трудные случаи для переводчика общей подготовки, не специализирующегося на переводе какого-то определенного вида текстов, поскольку собственно лингвистический контекст не помогает найти эквивалентный перевод. Так, sensibility training - это курс обучения общению полицейского с различными группами людей в кризисных ситуациях (ведение переговоров с террористами; опрос потерпевших, находящихся в состоянии психологической травмы, и т.д.). Verbal Judo, часто переводимое как словесное дзюдо, требует уточнения, типа «методика применения определенных языковых средств с целью достижения полицейским результатов в общении с людьми».
Безусловный интерес представляют терминологические словосочетания, которые обозначают реалии, несвойственные русскоязычной юридической практике, но представляющие определенный интерес для специалистов и потому активно дискутируемые в профессиональной среде юристов. Примером таких словосочетаний являются plea/charge bargaining, plea bargain, которые переводятся на русский язык как судебный торг. Однако такой перевод требует переводческого комментария, который должен пояснить, что это своего рода досудебный процесс переговоров между судьей, адвокатами обвиняемого и потерпевшего о том, что в случае признания своей вины в совершении преступления обвиняемый может рассчитывать на более мягкий приговор суда или вообще избежать судебного преследования. Практика судебного торга широко распространена в американском правосудии, она имеет как своих сторонников, так и ярых противников. В последние годы она явно заинтересовала российских юристов как способ уменьшить нагрузку на суды и судей. Часто при переводе этого словосочетания переводчики дают неполный, на наш взгляд, вариант - мировое соглашение, что существенно сужает суть американской правовой реалии.
4. Перевод терминологических словосочетаний-фразеологизмов, содержащих явно выраженный культурологический компонент значения. Для создания эквивалентного перевода переводчик просто должен знать эти единицы, поскольку значение таких словосочетаний полностью переосмыслено и потому не мотивированно. Так, Miranda rule/warning, переводимое как право человека не давать показания в отсутствие адвоката, широко используется в юридических текстах. Для большинства американцев это словосочетание воспринимается как единое целое, и уже вряд ли многие помнят о судебном прецеденте 1966 г., когда Верховный суд штата Аризона признал недействительными признания обвиняемого по имени Миранда, полученными от него полицейскими в отсутствие адвоката. С тех пор в практике американского правосудия «правило Миранды» действует повсеместно и не ассоциируется с конкретным судебным процессом. Функционирование словосочетания Miranda rule/warning является тем случаем, когда в диахронии значение словосочетания мотивированно, а в синхронии - нет, что создает определенные трудности для перевода.
Интересными для перевода представляются фразеоматические выражения, не зафиксированные в современных английских словарях, - three strikes law, three strikes justice, three strikes offender. Их русские переводы законы трех ударов, правосудие трех ударов, правонарушитель, осужденный по закону трех ударов, являются буквальными и требуют от переводчика культурологического комментария. Эти словосочетания являются метафорически переосмысленными единицами и соотносятся с правилами игры в бейсбол, согласно которым, игрок, получающий три штрафных удара, выбывает из игры («Three strikes - and you are out»). По американскому законодательству, разработанному и принятому в ряде штатов в конце 80-х годов XX века и действующему до сих пор, человек, имеющий две предыдущих судимости и нарушающий закон в третий раз, получает чрезвычайно строгое наказание, вплоть до смертной казни или пожизненного заключения, как правило, несоразмерное тяжести правонарушения.
5. Перевод словосочетаний достаточно большой протяженности, которые в силу частого употребления функционируют в усеченном виде, причем грамматически и семантически ключевое слово настолько предсказуемо, что оно опускается как в письменном, так и устном профессиональном тексте. Русский перевод, однако, требует восстановления опущенного и подразумеваемого слова. Например, Rules of evidence - правила сбора, хранения и представления вещественных доказательств; Drug Institute - институт по борьбе с незаконным оборотом наркотиков; Financial Fraud institute - институт по борьбе с финансово-экономическими преступлениями; driving under the influence (DUI) - вождение автотранспортного средства в состоянии алкогольного опьянения и т.д.
Следует отметить, что переводчик может столкнуться и с обратной ситуацией, когда английская фраза содержит слова, которые принято не переводить на русский язык. Например, the United Nations High Commission for Human Rights - комиссия ООН пo правам человека.
6. Перевод сокращений, принятых и широко используемых в данной профессиональной среде. Как и в любом узкопрофессиональном общении, подобные единицы употребляются не только в письменных, но и устных текстах. Например, DUI/DWI - Driving under the influence/ driving while intoxicated (вождение автомобиля в нетрезвом состоянии); ROR - release on recognizance (освобождение с подпиской о невыезде), GBMI - guilty but mentally ill (виновный, но требующий принудительного психиатрического лечения в период отбывания срока исполнения наказания).
7. Перевод словосочетаний, имеющий различный смысл в британском и американском вариантах английского языка. Такие случаи не столь многочисленны в юридических текстах, однако некорректный перевод зачастую существенно искажает смысл оригинального текста. Так, и в британском, и в американском вариантах есть словосочетания Attorney General, однако при их переводе следует учитывать, какой вариант английского языка используется в конкретном случае. В США должности Генерального прокурора и Министра юстиции совмещаются одним лицом, в то время как в Великобритании эти должности занимают разные чиновники. Аналогично обстоит дело и с переводом словосочетания Solicitor General - заместитель Генерального прокурора / заместитель министра юстиции.
Достижение эквивалентности при переводе юридического текста, понимаемого более широко, чем текст юридического документа, предполагает достаточно высокий уровень собственно лингвистической и культурологической компетенции переводчика. Как правило, для создания эквивалентного перевода переводчик использует те или иные механизмы внутриязыковой и внеязыковой компенсации, позволяющие с достаточной степенью полноты и точности передать смысловое содержания текста оригинала. Как показывает конкретный материал, наибольшие трудности вызывает перевод не собственно юридических терминов, зафиксированных в системе языка в толковых и переводных словарях и справочниках, а единиц лексико-семантической системы языка (ЛСВ, свободные и связанные словосочетания), регулярно используемых в юридических текстах в значениях, определяемых лингвокультурологическим контекстом. Трудно переоценить важность переводческой нотации, которая позволяет обеспечить наиболее полное понимание переводимого юридического текста, восполнить недостатки фоновых знаний у читателя, разрешить конфликт культур в профессиональной области юриспруденции и перевести его в русло диалога.
1 Brembeck, Winston. The Development and Teaching of a College Course in International Communication. Readings in "International Communication", v.2. University of Pittsburgh, March, 1977. P. 14.
2 Комиссаров В.Н. Общая теория перевода. Проблемы переводоведения в освещении зарубежных ученых. Учебное пособие. М., 2000. С. 4.
3 Виноградов B.C. Проблема эквивалентности и тип переводимого текста // Введение в переводоведение (общие и лексические вопросы). 2004. - http:// sitim.sitc.ru. С. 1.
4 Цит. по: Комиссаров В.Н. Указ. соч. С. 37.
5 Там же.
6 Виноградов B.C. Указ. соч. С. 2.
7 Фененко Н.А. Язык реалий и реалии языка. Воронеж, 2001. С. 119.
8 Там же. С. 13.
9 Алексеева И.С Профессиональный тренинг переводчика. Учебное пособие по устному и письменному переводу для переводчиков и преподавателей. Санкт-Петербург, 2001. С. 217-218.
10 Гак В.Г., Григорьев Б.Б. Теория и практика перевода. Французский язык. М., 2001. С. 75.
11 Сорокин Ю.А. «Азбука классики» или азбука погрешности?// Вестник ВГУ. Серия «Лингвистика и межкультурная коммуникация». №2. Воронеж, 2001. С. 84.
Вячеслав МАНУКЯН
Специально для «Юридической практики» №7/2008
http://www.yurpractika.com/article.php?id=10008931
1. Эффект «троянского коня»
Речь здесь пойдет не о компьютерных вирусах типа «Троянский конь», «Троянец» (Trojan horses), а о некоторых проблемах перевода юридических текстов с учетом украинских реалий. Впрочем, в некотором метафорическом смысле слова и о вирусах тоже. Некоторые примеры неправильного перевода (я на них укажу ниже) могут причинить вред не меньший, чем вирус, запущенный в просторах всемирной Сети каким-нибудь компьютерным «гением» с архитектурой интеллекта, не сильно отличающейся от Pentium’а, и полным отсутствием центрального этического процессора — совести.
«...Показания [Нюрнбергскому трибуналу] давал Геринг Г. Переводила их очень молоденькая переводчица. Она была старательной, язык знала хорошо, и на первых порах все шло гладко. Но вот Геринг употребил выражение «политика троянского коня». Как только девушка услышала об этом неведомом ей коне, лицо ее стало скучным. Потом в глазах показался ужас. Она, увы, плохо знала древнюю историю. И вдруг все сидящие в зале суда услышали беспомощное бормотание: «Какая-то лошадь?! Какая-то лошадь?..». Смятение переводчицы продолжалось один миг, но этого было более чем достаточно, чтобы нарушить всю систему синхронного перевода. Геринг не подозревал, что переводчик споткнулся о троянского коня, и продолжал свои показания. Нить мысли была утеряна. Раздалась команда начальника смены переводчиков: «Stop proceeding!». Напротив председательского места загорелась, как обычно в таких случаях, красная лампочка, и обескураженную переводчицу тут же сменила другая, лучше разбирающаяся в истории». (Полторак А.И. Нюрнбергский эпилог. — М., 1966.)
В юриспруденции, где, как известно, иногда имеет значение не только слово, но и запятая (пресловутое: «казнить, нельзя помиловать»), вред, причиненный некачественным переводом, может быть весьма существенным. Причем вред может быть не только эстетическим, хотя и стиль переводного текста может просто раздражать.
Проблема юридического перевода, помимо всего прочего, состоит в том, что терминология отражает особенности правовой системы страны (это очевидно). Еще одна особенность состоит в том, что и внутри национальной системы юристы выработали специфический язык и даже стиль, который трудно понять не только юристу или переводчику из другой страны, но и обычному человеку, проживающему в данной «юрисдикции». Как верно заметил английский юрист Роджерс У., «если текст краток, ясен и может быть истолкован только определенным образом, автором этого текста явно был не юрист» (Rogers W. The lawyers talking. 6 Will Rogers weekly articles 243, 244 (1935)).
Чтобы не ходить далеко за примерами, возьмем слово, использованное мной в предыдущем предложении. Jurisdiction в английском языке означает, помимо известного нам: компетенция, полномочия (суда и т. п.), и чисто географический фактор — территория, например, штата. Американский юрист может сказать не только «court’s jurisdiction» («компетенция суда»), но и, к примеру: «In this jurisdiction the rule does not apply» («В этом штате данное правило не применяется»). Не знакомый с такого рода нюансами переводчик может в последнем случае выдать нечто невразумительное (ср. «троянский конь»).
Вернемся, однако, к высокому праву. Творческая переработка чужого правового опыта основывается на неточном, а порой просто неизвращенном понимании соответствующих (точнее, именно несоответствующих!) институтов. Возьмем для примера то поднимающуюся, то спадающую волну бесконечных дискуссий по поводу введения на Украине суда присяжных, который, кстати, предусмотрен Конституцией нашего государства, но, как у нас принято, ограничен сакраментальной ссылкой «в соответствии с законом», которого нет. В ходе бесконечных дебатов теоретиков и практиков выдвигается и такой довод как «непрофессионализм простых людей». При этом упускается из виду (точнее, пропонентам это неизвестно), что непрофессионализм суда присяжных отнюдь не недостаток, а неотъемлемый атрибут этого института. Невозможно спорить о том, хорош или плох этот атрибут. Изъяв это свойство суда присяжных, вы получите нечто совершенно другое — коллегию судей.
Следовательно, абсурдно утверждение, что минус жюри в том, что присяжные «не понимают», так как непрофессионалы. Жюри по определению — собрание непрофессионалов для решения вопроса факта (не права). И, следуя формальной логике, утверждать, что «жюри — это плохо», потому что они непрофессионалы, все равно что сказать: жюри — это плохо, потому что... это жюри.
Таким образом, перевод слова jury (жюри присяжных) мало что говорит истинному профессионалу, а не дилетанту от права. В высшем смысле — вне рамок телевизионного сериала или очередной бразильско-мексиканской драмы — он просто бесполезен. Чтобы действительно понять (а уж потом перенять, если на то есть воля), нужно усвоить систему англосаксонского права целиком, а не по англо-русскому словарю (любой толщины и веса), необходимо понять это чужое право со всеми его подводными течениями и надводными институтами. «Чтобы объяснить соломинку, пришлось бы разобрать на части весь мир», — сказал французский писатель Р. де Гурмон. Чтобы ввести суд присяжных на Украине, нужно ввести юридическое мышление почтенного английского барристера и судьи (фигуры, несопоставимой по статусу в обществе с украинским аналогом) с его пониманием святости процедуры как таковой. (Как говаривал один острослов, лучший способ изучить английский — родиться в Англии.)
Приведем еще несколько таких культурно-юридических реалий, наиболее часто ставящих украинского юриста (как юриста все же «континентального») в терминологический тупик.
Прокурор (attorney; prosecutor). Сколько-нибудь прямого соответствия с украинским прокурором ни американский, ни тем более британский прокурор не имеют. Чего стоит одно только совмещение постов министра юстиции и генерального прокурора (атторнея) в США. Или весьма скромная роль прокурора в так называемом общем надзоре прокурора. Еще хуже ситуация с понятием «МВД». Украинская «силовая структура» (кстати, эвфемизм совершенно в духе Дж. Оруэлла: сочетание, не имеющее смысловой ценности) никак не сопоставима с МВД США (Department of the Interior). Последнее занимается вовсе не борьбой с преступностью, а... защитой природных богатств и наблюдением за их правильным использованием, управляет национальными парками, следит за соблюдением законов в лесном и охотничьем хозяйстве, рыболовстве. Специфическая функция этого министерства — защита интересов коренных жителей Америки, индейцев. Поэтому прямой перевод сочетания «Министерство внутренних дел США» вне контекста не несет информации и, более того, вводит в заблуждение.
Американскую концепцию plea bargaining можно перевести как «переговоры с обвиняемым о заключении сделки (!) о признании вины». Одним из условий такой сделки может быть признание вины хотя бы по одному преступлению в обмен на снятие отдельных — наиболее тяжких пунктов обвинения. Кроме того, сторона обвинения может взять на себя обязательство высказаться в суде о смягчении приговора (большинство уголовных дел). Как видим, «царица доказательств» в данном случае не воспринимается американцами как исчадие империи зла в лице Генпрокурора СССР Вышинского А.Я.
Но такому либерализму (вообразите: официальная сделка с обвиняемым!) есть рациональное объяснение. Американское процедурное право дает арестованному столько гарантий («правило Миранды»), что собственное признание полагается добровольным, поскольку процедура соблюдена. Строгое следование процедуре (суды отметают незаконные аресты, ссылаясь на принцип ex injuria jus non oritur) дает возможность полагаться на признание вины, что ускоряет и упрощает судопроизводство без ущерба для правосудия. Сравнение с порочной и преступной отечественной системой выбивания признания или практикой навешивания «висяков» на обвиняемого в обмен на смягчение приговора в суде здесь совершенно неуместно. Во-первых, американская «сделка о признании вины» является сделкой в прямом смысле этого слова, тогда как доморощенные «переговорщики», договариваясь с обвиняемым, грубо нарушают закон. Во-вторых, повторю, процедурные гарантии (due process) самооговора в США настолько сильны (а процент оправданий именно на таких процессуальных проколах) настолько высок, что использовать институт «сделки о признании вины» в противозаконных целях трудно.
Принципиально непереводимым вне контекста является и понятие «перекрестный допрос» (cross-examination). Для состязательной системы концепция перекрестного допроса естественна, для системы так называемого досье это явление просто не имеет смысла: здесь нет, строго говоря (как и следует говорить в контексте уголовного процесса), свидетелей обвинения или защиты. Поэтому для читателя (зрителя), незнакомого с особенностями англо-американской уголовной процедуры, это сочетание не несет никакой новой информации.
Многие двуязычные словари дают перевод понятия американского права notary public как «государственный нотариус». Между тем переводить notary public таким образом — все равно что изобретать термины типа «государственный полицейский» или «государственный военный» в том смысле, что предложенное словосочетание совершенно не отражает содержание оригинального понятия. Полностью теряется смысл при внешне совершенно точном переводе отдельных составляющих (notary — нотариус, public — государственный). Более того, в данном конкретном случае смысл перевода в определенной степени прямо противоположный. Точно так же, как «публичный нотариус» (именно такой перевод более близок оригиналу) «не имеет ничего общего с нотариусом во Франции», как пишет Давид Р., украинское «государственный нотариус» никак не может быть адекватным переводом notary public (Давид Р., Жоффре-Спинози К. Основные правовые системы современности. — М., 1997. — С. 293). Хотя бы по той причине, что последний может не быть юристом, состоять на службе у государства и вообще, как отмечает Давид Р., «иметь какие-то особые способности». Согласно Random House Legal Dictionary (New York, 1996), это «лицо, уполномоченное государством принимать присяги, заявления, удостоверять подписи и совершать иные формальности, связанные с юридическими документами и действиями».
Этот ряд можно продолжить: не поддаются (или поддаются чрезвычайно приблизительному переводу) такие понятия, как tort (~ деликт), вина, privacy (~ частная жизнь) и многие другие. Встречаются и просто казусы. Известное «правило Миранды» (немедленное и обязательное объявление задержанному его безусловных прав) было однажды переведено как «правление Миранды» (очевидно, королевы); «court marshal» — как «судебный маршал»; обладатель американской степени JD был причислен к когорте «докторов наук» несмотря на то, что это — первая юридическая степень, равная бакалавру права; в биографии блюзовой звезды 40-х Билли Холидей приговор в виде probation, назначенный ей судом за чрезмерную страсть к наркотикам, был прямо переведен как «пробный» (!) срок, а не условное осуждение и т.п.
Особая языковая специфика Украины (чего там скрывать), де-факто двуязычие населения делает затронутую здесь проблему столь же (если не более) актуальной именно в контексте русско-украинского перевода. Собственно за написание этой статьи я взялся после того, как ржание «троянского коня» в тексте одного научно-практического комментария к Гражданскому кодексу Украины (ГК) стало совсем уж бесцеремонным.
2. Мимо смысла: ничтожность никчемности
На Украине положение с переводом осложняется тем, что юридические тексты де-факто (а не на бумаге) существуют на двух языках. Как говорил виднейший американский юрист, член Верховного суда США Холмс О.У., «право живет не логикой, а опытом». В этом смысле украинское право живет фактически в двух вариантах. К чему приводит такое «житие», можно проиллюстрировать следующими примерами.
В одном издании, претендующем на статус фундаментального научно-практического комментария к ГК (во всяком случае два увесистых «кирпича» создают такое впечатление), часть 8 статьи 1109 изложена в такой редакции переводчика: «Если в лицензионном договоре об издании или другом воспроизведении произведения вознаграждение определяется в виде фиксированной денежной суммы, то в договоре может быть установлен тираж произведения».
Даже если читатель не является ни переводчиком, ни юристом, но хорошо владеет логическим аппаратом, он заметит явную несуразность. Не грех здесь привести такую литературную аналогию: «Вахтер у всех посетителей требовал документ, но если такового не оказывалось, пускал и так» (Ильф И., Петров Е. «12 стульев»). Можно ли в лицензионном договоре устанавливать тираж произведения, если вознаграждение определяется не «в виде фиксированной денежной суммы»? Ответ очевиден — да. Следовательно, как в первом, так и во втором случае возможно указание тиража. Тогда приведенная часть 8 статьи 1109 ГК представляется совершенно никчемной (кстати, об этом понятии — отдельный разговор) ввиду явной логической тавтологии: если можно входить с пропуском и без пропуска, не нужно отдельно указывать второе.
В чем же дело? В троянском коне. Положив на полку (самую дальнюю) перевод, возьмем единственный (и это слово создает проблему в юридических текстах, как мы покажем ниже) официальный текст ГК. Итак, читаем: «Якщо в ліцензійному договорі про видання або інше відтворення твору винагорода визначається у вигляді фіксованої грошової суми, то в договорі має бути встановлений максимальний тираж твору».
Всего лишь одно слово — и изменились не только оттенки и нюансы (Бог с ними, с оттенками). Радикально изменился смысл самой нормы. Русский вариант текста представляется бессмысленным, да что там — является таковым. Оригинал абсолютно адекватен, так как отражает замысел законодателя защитить автора от произвола издателя. Излишне говорить, что это совершенно недопустимо, когда росчерком пера переводчика модифицируется закон. Фундаментальность 2-томного талмуда тем же росчерком сводится к нулю, подзаголовок следовало бы переделать с «научно-практического» на «научно-популярный» комментарий ГК.
В другом «русскоязычном» ГК читаем часть 1 статьи 27: «Сделка, ограничивающая возможность физического лица иметь не запрещенные законом гражданские права и обязанности, является никчемной».
В оригинале: «Правочин, що обмежує можливість фізичної особи мати не заборонені законом цивільні права та обов’язки, є нікчемним».
Переводчики ГК упорно используют «никчемный», «никчемность» в соответствующих положениях Кодекса (статьи 215, 216 и др.), хотя соответствие здесь как раз совершенно отсутствует. Открыв толковый (во всех смыслах слова) словарь русского языка (того же Ожегова C.), неленивый издатель увидит, что русское слово «никчемный» имеет достаточно отдаленное отношение к украинскому «нікчемний». В первом случае синонимами являются: излишний, лишний, бесполезный, ненужный. Во втором — «такий, який не має (юридичної) сили, не створює прав та обов’язків». Переводом же слова «нікчемний» в юридическом тексте является именно «ничтожный» (то есть не имеющий силы, не существующий де-юре), а вовсе не в самом деле никчемное для ГК и совершенно неуместное «никчемный». Такого рода слова вообще органически чужды любому юридическому тексту вследствие их амбивалентности, абсолютно субъективно-неопределенного наполнения.
Впрочем, в документах декларативного характера эпитеты и метафоры применимы. Можно ли вообще употребить в юридическом документе слово «никчемный» (в смысле «ненужный») или, допустим, «тонкая мозаика», «ужас», «будущие поколения» и т.п.? Можно, если речь идет о Программе КПСС, постановлениях ЦК той же партии (в свое время вполне юридических документах) или, скажем, ЖК УССР («претворяя в жизнь», «невысокая плата за квартиру» и т.п.), а также в различного рода преамбулах («воля народа», «данный Богом», «стремясь» и т.п.). Используются такие выражения в так называемых мягких нормах (soft law) международного права, например, в Уставе Международного уголовного суда читаем пассаж о «тонкой мозаике» международных отношений.
Однако то, что позволено в soft law, недопустимо (никчемно!) в национальном hard law. Отсутствие такого «нормативного чутья» часто подводит переводчиков украинских законов, как и их составителей.
Случаются казусы и другого свойства. Читаем в газетных колонках юристов сообщениях: «Правочин — это действие, направленное на…» (далее следует классическое определение сделки). Такая смесь вносит путаницу в головы неискушенных читателей, так как создается впечатление, что «правочин» — это не сделка, а некое особое правовое явление. (О некоторой пользе такого «коктейля» см. ниже.)
Читаем в ином издании: «Генпрокуратура уже возбудила уголовное дело в связи с событием [фосфорная катастрофа в июле 2007 года] — почему такой груз, помеченный в документах как небезопасный, сошел с рельсов…» (Газета по-харьковски. — 2007. — № 29 (37)).
Здесь имеем дело с угловатой попыткой «кальки» с украинского «небезпечний» (по-русски «опасный»). Действительно, «безпечний» означает по-русски «неопасный», «безопасный», но это вовсе не значит, что «небезпечний» переводится на русский язык невразумительным и, я бы сказал, игривым: «небезопасный». Мы же не переводим «вогненебезпечно» как «огненебезопасно», а «огнеопасно». Слова «опасно» и «небезопасно» для чуткого к оттенкам уха имеют ясно различимые нюансы: в первом — мы слышим однозначное «опасность», во втором — дипломатичный, туманный намек на возможность некой гипотетической опасности. (В качестве аналогии сравним, например, «противоречивый» и «небесспорный»). В качестве оправдания своего, возможно, излишне скрупулезного филологического анализа частного случая можно было бы привести целый ряд примеров, когда нюансы человеческого восприятия имели значение — от гибели «Титаника» до Чернобыля. Зафиксированы случаи авиационных катастроф, произошедших из-за банального непонимания пилотами (или диспетчерами) друг друга (up или down для воздушного судна жизненно важно).
Итак, в юриспруденции иногда сказать «почти то же самое» недостаточно. Последствия неправильного перевода недостаточной аутентичности текстов, извинительные в кинематографе или же в академической среде, могут быть весьма неприятными, а порой, как показывает практика, просто скандальными.
На международной конференции, рассказывает очевидец, один российский ученый решил рассказать англо-американским коллегам о передовой роли русской интеллигенции — вечной теме российских интеллектуалов. При этом ученый использовал слово intelligence, Russian intelligence и т.п. После серии спичей о роли «рашн интеллидженс» иностранные собеседники стали сторониться апологета русской... разведки. Именно так в данном контексте поняли эти слова англоязычные коллеги. А то, что имел в виду россиянин, в английском языке имеет название intelligentsia. Кстати, слово это — «калька» с русского, так как англосаксы не имеют собственного слова для такого чисто русского явления как интеллигент. Слово «интеллектуал», как наиболее близкое к нему, не передает точного смысла русского понятия (при условии, что русская интеллигенция сама знает этот смысл). Историй такого рода, частью слегка отретушированных любителями лингвистических казусов, довольно много.
Практическое же право требует максимально полной аутентичности, как пишут в международных документах. Но возможно ли это? В некоторых случаях полная передача смысла безо всякого ущерба возможна. Однако юриспруденция вообще отличается от многих других сфер человеческой деятельности известной консервативностью, архаичностью. (Это особенно характерно для англосаксонского права, в котором юристы до сих пор используют юридические термины 400-летней давности, непонятные обычному человеку, например, потребителю). Перевод, как это не парадоксально звучит, создает проблемы, а не снимает их. Это, прежде всего, относится к языковой украинской реальности. Поэтому несколько слов о пользе «языкового коктейля».
Сначала небольшое наблюдение. Многие из нас морщатся недовольно, когда члены парламента, выступая на русском языке, вставляют, тем не менее, украинские выражения и целые фразы. Да, воинствующий эстет или профессиональный патриот имеет все основания для недовольства. Я не затрагиваю здесь чувствительный для многих вопрос языка как такового. Однако можно взглянуть на это явление с прагматической, если угодно, строго юридической точки зрения. Тогда внимательный слушатель заметит, что такие «неэстетичные» вставки вовсе не случайны, имеется какая-то скрытая логика. А логика, на мой взгляд, состоит в том, что оратор инстинктивно, если так можно выразиться, склонен использовать государственный язык в наиболее ключевых местах законодательного или иного официального текста. И это с учетом, повторюсь, украинских реалий нужно если не приветствовать, то и не осуждать именно с прагматической точки зрения. Упреждая неизбежные обвинения в желании законсервировать реалии, скажу, что при нормальном положении с языком, все эти соображения теряют смысл. Но до нормального языкового положения довольно далеко (если вообще эта лингвистическая идиллия достижима в обозримом будущем). Поэтому такой «языковой коктейль» в юридической сфере скорее полезен, чем вредоносен.
Некоторые выводы. Лучше с горем пополам использовать оригинал, чем хорошо использовать плохой перевод. В конечном итоге такой перевод оборачивается переводом времени и средств. Интеллигентный (в смысле intellectual, а не intelligence! — см. выше) юрист должен использовать в речи и на письме только украинский язык. В том числе в смешанном тексте (речи). То есть следует цитировать акты только в оригинале. Как английские и другие юристы цитируют (без перевода) латынь и старофранцузский (например) в своих меморандумах и в судебных дебатах. Исходным кодом должен быть только и исключительно украинский вариант текста. Кстати, именно поэтому я считаю, что нет ничего смешного и неправильного в том, что парламентарии, не владеющие украинским языком (оставим это явление без рассмотрения), употребляют украинские оригиналы, а не перевод юридических терминов. Это инстинктивная, я бы сказал, языковая универсализация, унификация.
Тогда исчезнет необходимость в официальном (и даже в рабочем) переводе юридических документов. Если все употребляют единые термины (а не «никчемность»/«ничтожность»), то исчезнут все эти «троянские лошади», а также «седые мерины». Возражение о введении суржика я с легким сердцем отметаю по той простой причине, что этот суржик уже давно используется всеми юристами мира с их искусственным, можно сказать, «птичьим» языком, со всеми этими «производством прекратить», «приказное производство», «фидекомис», «узуфрукт» и т.п. Юридический лексикон — это и есть профессиональный респектабельный суржик, арго, большей частью непонятные обычному человеку. Вообще юридический язык следует всемерно приближать к людям, к нормальной речи. Как справедливо отмечается в авторитетнейшем английском юридическом словаре, «использование юристами языка, понимаемого не только их узким кругом, но «простыми людьми», безусловно, увеличит их доверие к праву и юристам» (Burton’s Legal Thesaurus. 3rd edition, 1992, c. 18).
Характерно, что медики и фармацевты всего мира с незапамятных времен используют на практике мертвую латынь: в медицине и фармацевтике концепция «почти того же самого» поистине смерти подобна. Безусловно, в современных условиях тотальной профанации и феерической коррупции в высшем образовании, в том числе медицинском и юридическом, вышеприведенные (еще один классический юридический архаизм!) лингвистические экзерсисы могут показаться... никчемными — во всех рассмотренных нами выше смыслах слова. В то же время движение в Европу, глобализация предполагают усвоение цивилизованных правовых традиций, сформировавшихся в течение столетий.
МАНУКЯН Вячеслав — адвокат, г. Харьков
Кононов Олексій
Юрисконсульт ТОВ «Лізингова компанія «Оніс»
Говорячи про існуючі в Україні проблеми, пов'язані з перекладами юридичного характеру, авторові цієї статті доводиться погодитися з тим, що в Україні бракує спеціальної літератури та існують неабиякі проблеми з викладанням іноземних мов у юридичних навчальних закладах (за поодинокими винятками) (1).
Попри постійне наголошування, що сучасному українському правникові конче потрібні знання іноземних мов та наявність різноманітних державних програм із поглиблення їхнього вивчення на практиці стан речей за останні роки навряд чи можна вважати задовільним.
Загальновідомо, що рівень «лінгвістичної» підготовки правників, які навчалися у столиці, якісно відрізняється від рівня випускників юридичних факультетів у регіонах (особливо тих, які віддалені від західних кордонів нашої держави). Безумовно, завжди і всюди можна знайти свої винятки, але на що можна сподіватися, коли деякі студенти та навіть свіжоспечені випускники демонструють повне незнання не те що іноземної мови, а мови державної (якщо за іноземну не вважати російську). Мені пригадується випадок, коли у стінах бібліотеки рідного факультету один мій знайомий читав журнал «Право України», тримаючи поряд українсько-російський словник. На моє запитання, яке слово він знайшов у журналі, що слід дивитися в словник, він (звичайно, російською) відповів: «Яке там слово, без словника я взагалі нічого не розумію «ЦІЄЮ МОВОЮ». Натомість треба віддати йому шану, адже непоодинокими є випадки, коли подібні йому студенти взагалі не читають юридичної літератури українською, при цьому вони – українські громадяни!
Метою цієї статті є не вивчення досить гострої для України мовної проблеми, а спроба проаналізувати існуючу практику та проблеми юридичного перекладу на прикладі перекладів з української мови на російську, англійську та зворотного перекладу.
КРАСНОМОВНІ ПРИКЛАДИ
Майже кожному українському юристу знайомі проблеми, пов'язані з перекладом українських юридичних термінів російською та навпаки. Згадаємо хоча б «строки та терміни», про які йдеться у главі 18 нового Цивільного кодексу України. Російською ці слова перекладають як «сроки и даты». Трохи іншим шляхом пішли перекладачі нового ЦК англійською, так, у перекладі, зробленому Центром комерційного права, можна побачити такий переклад «periods and dates» (2). І що ж в результаті? Те, що смислове забарвлення таких перекладів зовсім інше ніж в автентичному українському тексті. Це випливає із визначення цих понять яке дається у ст. 252 ЦК. По-перше, в обох перекладах має місто тавтологія, по-друге, як у російській, так і в англійській мовах існує різниця між датами (dates) та періодами (periods), які у повній мірі не відтворюють сутності українського поняття «терміни». Звичайно, у даному конкретному випадку вдалий переклад зробити важко: занадто вже різна специфіка кожної з трьох згаданих мов, дуже відчувається брак еквівалентів. Проте саме цей приклад є тим самим випадком, коли треба застосувати такий перекладацький прийом, як експлікація – лексичне перетворення у вигляді введення у текст додаткової інформації з метою донести до читача перекладу те, що на мові оригіналу було б зрозуміло без жодних уточнень тільки носію мови або людині, яка володіє мовою оригіналу (у нашому прикладі – українською). Іншими словами – до тексту перекладу слід додати примітку, в якій вказати на відсутність абсолютного еквівалента українського «термін» та пояснити його відмінність від дати (date) та періоду (period).
Інший красномовний приклад – слово «правочин» (глава 16 ЦК). З англійським перекладом «transaction» все ніби то гаразд, а ось у російському варіанті трапляється бачити «сделка», «соглашение» й, навіть, «обязательство». Безперечно, завдячувати такий переклад має, насамперед, відсутності подібного терміну в ЦК Української РСР 1964 р., який діяв донедавна, та ототожненню у ньому «сделки» та «соглашення», завдяки використанню одного терміна – «угода». Але ж у цьому випадку немає таких труднощів із вибором еквівалента, як у попередньому прикладі, чому ж тоді спостерігається такий «різнобарвний» переклад? Можна собі уявити, що може трапитися, коли з таких «перекладів» доведеться робити зворотній із російської переклад, або переклад третьою мовою.
Дещо іншу ситуацію можемо спостерігати при перекладі англійською та російською терміна «позичка». Не можна вважати абсолютно ідеальними ані російський еквівалент «заем» (3) ані англійський «lending» (4) , але ж визначення, які даються у відповідних статтях ЦК, дають читачеві уяву про специфіку використання зазначених еквівалентів у даному контексті. Проте не слід забувати, що при їх використанні у відокремленому контексті або у розмові можуть виникнути непорозуміння (знову ж доречно буде скористатися експлікацією, або, якщо йдеться про переклад договору, узгодити розбіжності, що безсумнівно виникнуть у разі відсутності уточнень у тексті самого договору).
Треба сказати, що наведені приклади, принаймні ті, що стосується російської мови, не можуть яскраво проілюструвати всю катастрофічність ситуації, адже кодекси та інші закони України так чи інакше мають офіційний переклад російською, який друкується у «Відомостях Верховної Ради України» та (значно рідше) у «Голосі України». Набагато гіршим є стан речей щодо підзаконних нормативних актів.
Німецький перекладач А. Нойберт залежно від характеру тексту оригіналу запропонував розрізняти чотири типи прагматичних співвідношень при перекладі від найвищої перекладаємості у прагматичному сенсі до фактичної неможливості відтворити прагматику оригіналу у перекладі, а саме:
до першого типу належать оригінали, які мають однаковий прагматичний інтерес й для читачів перекладу (науково-технічна література, наприклад). Їх можна перекласти з найповнішим ступенем адекватності;
до другого типу відносять оригінали, які спеціально призначені для перекладу (інформаційні та інші матеріали, спрямовані для іноземної аудиторії);
до третього типу належать твори художньої літератури. Їхній переклад неможливий без втрат прагматичної адекватності, іншими словами – у перекладі частково втрачається ця сама прагматична адекватність;
до четвертого типу відносять оригінали, специфічно спрямовані на членів конкретного мовного колективу, які не мають жодного відношення до рецепторів перекладу (законодавчі документи, суспільно-політична періодика тощо).
При цьому йдеться не про якість власне перекладу, а про однакову реакцію читачів оригіналу та перекладу. Досягнення такої рівності не є обов'язковою метою будь-якого перекладу, а у деяких випадках вона принципово недосяжна, внаслідок особливостей рецепторів перекладу, неможливості визначити реакцію рецепторів оригіналу та деяких інших причин (3).
Що стосується саме юридичних перекладів, то при аналізі можливостей еквівалентного перекладу юридичної інформації з однієї мови на іншу спадають на думку слова славетного французького вченого Р. Давіда, який, порівнюючи між собою поняття англійського та французького права, казав: «На рівні понять ми також будемо частково дезорієнтовані після того як не знайдемо в англійському праві таких понять, як батьківська влада, узуфрукт, юридична особа, підлог, непереборна сила тощо. Проте нам зустрінуться такі незнайомі поняття, як довірча власність, зустрічне задоволення, естоппель, треспас та інші, які нам ні про що не говорять. Не відповідаючи жодному із знайомих нам понять, терміни англійського права не перекладаються на інші мови, як терміни флори та фауни різних кліматів. Коли ці терміни хочуть перекласти за будь-яку ціну, їхній смисл, як правило, втрачається...» (4). Проте треба наголосити на тому, що ці слова класика порівняльного права трохи застаріли, адже більшість з наведених ним термінів сучасним правникам із країн як загального, так й континентального права знайома й зрозуміла без перекладу.
ВИМОГИ ПЕРЕКЛАДУ
Мова права як спеціальна «субмова» має свій власний зміст та низку специфічних якостей, які різняться залежно від мовної системи. Адже незалежно від мови переважна більшість її особливостей пояснюється впливом історичних, культурних, соціальних та політичних чинників на носіїв конкретної мови (5). Проте, незважаючи на такі особливості, перед перекладачем постає завдання виконати переклад і донести до рецептора перекладу інформацію, викладену в оригіналі, адже йому не можна отак просто сказати: «Це не перекладається». Сучасні процеси глобалізації певною мірою «стирають» зазначені культурні, соціальні, історичні особливості, що полегшує роботу перекладача, але це не означає, що йому (перекладачеві) не треба знати всі ці особливості.
Сучасна мова права оперує низкою вимог щодо юридичних термінів, які перекладачеві слід брати до уваги у процесі їхнього перекладу. Так, юридичний термін має:
відповідати правилам та нормам відповідної мови;
бути систематичним;
відповідати конкретній дефініції, яка орієнтована на відповідну концепцію;
бути відносно незалежним від контексту;
бути точним;
бути якомога лаконічнішим;
бути спрямованим на максимальну відповідність (у рамках відповідної системи термінів);
бути виразно нейтральним;
бути благозвучним (6).
Як бачимо, приклади наведених перекладів не зовсім відповідають деяким із зазначених вимог. І це є наслідком не тільки того, що існує різниця у мовах, кожна з яких має власні специфічні якості, а й того, що Україна втратила культуру перекладу. А подібні неточності у перекладах, приклади яких можна доповнювати й доповнювати, можуть, зрештою, призвести до непередбачуваних наслідків (якщо вже не призвели) не тільки для перекладача й осіб, які скористалися його працею, а й для держави загалом. У нас обмаль спеціальної літератури, мало спеціальних словників (а ті, що є, відрізняються неповнотою), праці зарубіжних правників українською перекладаються дуже рідко, а такі переклади могли б сприяти формуванню відповідної бази еквівалентних термінів та юридичних виразів українською мовою та навпаки. Якщо ж йдеться, скажімо, про переклад з англійської на українську або навпаки, перекладач часто змушений звертатися до російськомовних словників та довідників, що дуже показово ілюструє ситуацію. Кілька слів треба сказати про переклади законодавства Європейського Союзу українською мовою. Так, хоч і повільно, але такі переклади здійснюються та мають офіційний характер. А ось що можна сказати про переклад українського законодавства на мови ЄС? Централізовано та цілеспрямовано такої діяльності в Україні ніхто не веде. Перекладають виборче законодавство для іноземних спостерігачів, комерційне – для іноземних юристів та підприємців, кримінальне та адміністративне – для різних перевіряючих з міжнародних організацій, але такі переклади не є офіційними, не містять єдиної термінології*, не підлягають обов'язковому опублікуванню. Можна заперечити: а навіщо це робити, якщо наше законодавство не відповідає вимогам ЄС, а що стосується термінів, то навіть у різних нормативно-правових актах в їх оригінальному українському варіанті термінологія не уніфікована. Відповісти на це запитання можна іншим запитанням: якщо Україна не може донести увесь комплекс свого законодавства, хай і не досконалого, до можновладців ЄС зрозумілою їм мовою, то про яку інтеграцію можна говорити?
Ці проблеми потрібно вирішувати, причому комплексно із вирішенням наболілої мовної проблеми. Треба вдосконалювати вивчення мов у ВНЗ (на ділі, а не на папері), робити цей процес привабливим для студентів; більше видавати українське законодавство (і не тільки Конституцію, кодекси та основні закони), де б поряд з українським текстом вміщувався паралельний переклад, який би мав офіційний характер; заохочувати наукові дослідження з проблем юридичного перекладу, як з-поміж науковців-лінгвістів, так і серед науковців-правників, формувати термінологічні бази, на основі яких випускати словники та довідники. Підвалини для цього в державі закладені, треба лише докласти погоджених зусиль.
(1) Орлов Микола. Юридичний переклад для «чайників»//Юридична газета. – 2003. – №12(12). – 24 грудня.
(2) Civil Code of Ukraine (January 16, 2003) //http://www.commerciallaw.com.ua/eng/legislative/codeCiv/.
(3) Комиссаров В.И. Современное переводоведение//http://sch-yuri.by.ru/transltn/komisar-02.htm#ch10.
(4) Давид Р., Жоффре-Спинози К. Основные правовые системи современности: Пер. с фр. В.А. Туманова. – М.: Междунар. отношения, 2003. – С. 227.
(5) Sheberstova Tatyana. Legal and Linguistic Aspects of Translating Legal Terminology//http://www.yurclub.ru/docs/international/article12.html.
(6) Там само.