Введение

Психологизация повествования признаётся сегодня одной из ведущих тенденций развития литературы. Многогранное человеческое “Я” называют отправной точкой творческого осмысления мира, а его воспроизведение в литературе связывают с решением её главной задачи - извлечением жизненного смысла. Освоение различных форм фикционального “внутреннего человека” - главного героя психологической литературы - способствует самоосознанию читателя. Структура психологических текстов ХХ в. с характерным для них имплицитно-подтекстовым способом повествования программирует со-творческую активность читателя, ставя его перед необходимостью постичь глубинный смысл без видимой авторской помощи. “Сопереживание ” с изображаемым становится условием и способом “сотрудничества” автора и читателя.

Вторгающийся в искусство процесс психологизации привлекает внимание исследователя к проблемам организации целостного психологического текста. Множественные формы изображения внутренних процессов условно сводятся к двум - эксплицитной, в виде несобственно-прямой речи (интериоризация), и имплицитной, через детали внешнего мира (экстериоризация)¹. С точки зрения смысла текста, его глубинной, интенциональной семантики, интериоризация и экстериоризация суть концептуальные основы психологизма. Они, если воспользоваться оригинальным выражением Мишеля Фуко, образуют концептуальный хребет любого психологического текста. С точки зрения значения (содержания) текста, интериоризация и экстериоризация суть формы освоения мира художественной действительности персонажем-квазисубъектом.

Интериоризация² и экстериоризация образуют базовую дихотомию произведений психологической направленности и отражают взаимодействие в них внутреннего и внешнего. Интериоризация имитирует перемещение внешнего мира во внутренний (мир действительности осваивается персонажем “изнутри”, посредством чувств и мыслей), а экстериоризация - внутреннего мира во внешний (мир действительности осваивается персонажем “извне”, посредством поступков и слов). Однако поскольку психологический текст ХХ в. функционально направлен на имитацию когнитивной активности персонажа, слова и поступки персонажа также имплицируют работу сознания. Изображение внешних форм “Я”, таким образом, функционально подчиняется изображению его внутренних форм.

В отличие от интериоризации экстериоризация³ не моделирует открытого “узрения внутрь” (Cёрл). “Внутренний человек” экстериоризированных текстов изображается косвенно, опосредованно. Согласно основополагающей авторской интенции, отдельные компоненты текста наделяются способностью указывать на чувство, не называя его, при этом детали, имплицирующие внутренний мир, принадлежат не внутриличностному, а внешнесобытийному ряду произведения (терминология Поспелова). Подразумевая внутреннее, они называют внешнее. Объективируя субъективное (чувство), они объективируют само повествование (Ср. субъективированное повествование в интериоризированных психологи­ческих текстах). Степень экстериоризации (“овнешнения”, по Бахтину) чувства варьируется, а изучение её языковых механизмов позволяют лингвисту приблизиться к пониманию специфики психологизма в целом.

Прежде, чем перейти к рассмотрению способов экстериоризации внутреннего мира персонажа-квазисубъекта, внесём некоторые уточнения.

1. Говоря об экстериоризации внутренних процессов как о способе художественного моделирования когнитивной активности, мы понимаем когницию достаточно широко. Основанием для этого служит общепризнанный факт: передаваемая в реальности информация всегда представляет собой синтез, нерасчлененное по сути содержание чувственного и рационального. Несмотря на неоднозначность решения вопроса о соотношении чувственного и рационального в содержании языкового высказывания⁴, положение о том, что при изучении когнитивных процессов можно отвлечься от влияющих на них эмоций, является по сути допущением. Оно носит методологически временный характер [Кубрякова, Демьянков, Панкрац, Лузина 1996, 60]. Неслучайно, описывая сложную природу эмоций, Ю.Д. Апресян замечает, что в их возникновении, развитии и проявлении участвуют все системы человека – восприятие, физиологические реакции, интеллект, физические системы и даже речь [Апресян 1995, 366-367] (Курсив мой - Щирова). “Наивность” и “двусмысленность” противопоставления аффективного интеллектуальному отстаивает Ж. Лакан [1998, 7]. Ж. Лакану вторит М. Минский, рассуждающий о “глобальной связи” всех явлений мира, включая человеческую психику. Жесткое разграничение интеллекта и аффекта, - пишет М. Минский, - иногда приносит больше вреда, чем пользы [Минский 1988, 294].

Однако мир художественного текста не является слепком изображаемой реальности. Он создается по собственным, уникальным законам, и в фокус экстериоризации как способа художественного моделирования внутреннего “Я”, скорее попадает “Я чувствующее”, чем “Я мыслящее”. Вопреки “неавтономности” (Апресян) реальной эмоции, “овнешнение” внутреннего в психологическом тексте всегда является для читателя “овнешнением” чувств. Любой читатель может отличить любовь от ненависти, даже если ему приходится догадываться об их существовании, угадать же конкретику мысли нельзя, - мысль можно лишь воспринять как данное. Условность текста позволяет читателю прочитать, о чём думает персонаж, увидеть мысль, эксплицитно изображённую автором в плане художественно-трансформированной внутренней речи⁵. Разумно, таким образом, предположить, что в монографии, посвящённой проблемам экстериоризации, основной акцент должен быть сделан на эмотивной функции языка. В “когнитивно-эмотивных метаморфозах текста” (Шаховский) нас будет интересовать их эмотивная составляющая.

2. Экстериоризация описывается нами на материале психологических текстов реалистической направленности. Это не означает, что в подобных текстах отсутствуют интериоризированные фрагменты, имитирующие освоение мира “изнутри”. Причины, влияющие на использование эксплицитного или имплицитного способа изображения когнитивных процессов разнообразны. В немалой степени они, по-видимому, определяются и творческим методом писателя, особенностями его “поэтического мира”. Для изучения этого мира сегодня уже не довольствуются традиционными диадами - “жизненный и исторический опыт – текст” (социологическое литературоведение) или “поэтический мир – текст” (структурная поэтика”). В качестве “подлинной формулы литературоведения” предлагается триада “экзистенциальный опыт – поэтический мир – текст” [Апресян 1995, 652], требующая внимания к историческим и биографическим фактам, реальным прототипам и т.д. В рамках монографии все эти данные не могут быть учтены, что, впрочем, и не является нашей задачей. В самом процессе экстериоризации “Внутренней Вселенной” нас, в первую очередь, интересуют языковые средства его изображения. По своей основной направленности работа является лингвистической, однако “надгробное слово чистой лингвистике” [Леонтьев 1995, 307], уже давно прозвучавшее в науке, справедливо заставляет нас считаться с мнением литературоведов. Основываясь именно на этом мнении, главным материалом для анализа были выбраны произведения психологического реализма: значимость “поэтики мелочей” для таких текстов не оспаривается в литературоведческих трудах. Не игнорируется в монографии и конкретика психологизма (см., например, сравнительный анализ психологизма Дж. Джойса и С. Хилл на стр. и далее).

Детали – бог.

(Гёте)