Глава II. Судоустройство Киевской Руси

В

2.1. Древнейшие способы разрешения конфликтов и споров на Руси

осточные славяне еще в догосударственную эпоху имели возможность довольно эффективно защищать и восстанавливать свои нарушенные права. В условиях существования кровно-родственных отношений, когда каждый член родового коллектива находился под его защитой, необходимости в существовании суда, как особого института, не было. Общество пользовалось традиционными правилами расплаты и наказания за различные действия, наносящие ущерб жизни, здоровью, чести и имуществу как отдельного человека, так и общины в целом.

Вся система отношений в таких обществах строилась на взаимном доверии и полном контроле коллектива над личностью. В таких условиях невозможна была подача необоснованной жалобы. Обиженный (истец) пользовался полным доверием у родового коллектива, так как вся его жизнь проходила на виду у родственников, а его жалоба была несомненным и практически единственным основанием для разбирательства. Особенно если претензии потерпевшего сопровождались очевидными признаками правонарушения. Кровная месть и ее искупление, возмещение за причиненный ущерб — все это зародилось в обществе на стадии родовых отношений и приводилось в исполнение самими кровно-родственными коллективами (большой патриархальной семьей, собранием родственников или старейшинами рода). Постепенно сложился древний свод правил, которыми члены родовых коллективов должны были руководствоваться. Например, самым суровым наказанием считалось изгнание. В. Ваничек говорит о применении таких наказаний, как уничтожение жилища и имущества провинившегося. Но замечает при этом, что «индивидуализировать имущественное наказание было трудно, так как первичной организацией общества была большая семья»¹.

Институт кровной мести зародился в процессе межродовых столкновений как средство разрешений конфликта, т.е. обиды, нанесенной представителем чужого рода. Этот институт органически связан с обязанностью родственников оказывать взаимную силовую поддержку и вооруженную защиту в случае насилия над одним из сородичей. Такое проявление родовой солидарности нередко приводило к кровопролитным вооруженным конфликтам, заканчивавшимся почти полным истреблением враждующих родов.

Правовой обычай основывался на естественных побуждениях человеческой природы и сакральных представлениях. Достаточно длительное бытование обычая кровной мести в Киевском государстве объясняется не только тем, что иной возможности защитить свободу, жизнь и имущество своей семьи в то время не существовало. Обязанность мести рассматривалась как нравственный и религиозный долг, игнорирование которого могло повлечь за собой самые разные негативные последствия.

На догосударственном этапе развития у всех народов обычаи, нравственность и религия тесно взаимосвязаны. Люди считали их заветами богов, поэтому их нарушение рассматривалось уже как преступление против самого бога. Из этого следует, что месть являлась не только правом, но и религиозной обязанностью каждого члена общества. И естественно, что «ордалии» (испытания при помощи огня и воды) и «поле» (судебные поединки) стали именовать «судом божьим»².

Этнографические данные позволяют констатировать широкое применение подобных обычаев в древних обществах. Причем, чем более сложным по своему составу и уровню социальной организации становилось общество, тем более слабыми делались кровнородственные узы. Родственники убитого не всегда могли, да и хотели применять свое право мести. Все чаще это право заменялось правом на выкуп. Конечно же система выкупов появилась только тогда, когда начали обособляться большие патриархальные семьи, внутри которых постепенно появлялись предметы, имеющие ту или иную меновую стоимость (скот, оружие, позднее — деньги)¹.

Уплата выкупа за убийство предполагала наличие определенной договоренности между родами о возможности замены кровной мести материальной компенсацией. Тацит, например, упоминает, что размер выкупа у древних германцев в случае предварительной договоренности заинтересованных сторон определялся народным собранием². То есть народное собрание выступало в качестве посредника и гаранта выполнения условий сделки. Причем часть установленного выкупа уплачивалась в пользу вождя или всего племени. Таким образом, важнейшим условием ограничения или полной замены кровной мести следует признать наличие института посредничества, поскольку без него невозможно было мирное разрешение межродовых конфликтов.

Со временем практика применения института посредничества выработала определенные правила (нормы), к которым следует отнести: выбор посредников из наиболее уважаемых представителей конфликтующих родов, обладающих безусловным знанием обычаев; установление равенства конфликтующих сторон или преимуществ пострадавшей стороны; определение сроков разбирательства, формы компенсации и т.д. Все это говорит о постепенном формировании процессуальных норм, которые сначала будут закреплены обычаем, а затем найдут свое применения в праве древних государств. Яркий пример посредничества представителей общины при разрешении конфликтов между гражданами разных государств встречаем в Договоре Новгорода с Готским берегом и с немецкими городами (11891199 гг.). В случае спора о долговых обязательствах между русином и варягом, прибегали к посредничеству 12 послухов, в присутствии которых, одна из тяжущихся сторон (по жребию) давала клятву (роту)¹.

Разрушение кровно-родственных связей и замена их на принципиально иные, формирующиеся в рамках соседской общины, включавшей в себя помимо родственников и некоторое число чужаков — представителей иных племен, приводило к зарождению личной самостоятельности общинников. Наряду с патриархальными способами разрешения конфликтов, появляется новая форма — самосуд. Подобная форма разрешения конфликтов между отдельными членами древнерусского общества будет достаточно долго оставаться частным делом потерпевшей стороны.

Постепенно самосуд будет закреплен обычаем, а общим его выражением станет частная месть. Причем обычай допускал применение частной силы не только для восстановления нарушенного права, возмещения нанесенного ущерба, но и для отмщения за обиду, т.е. ли же речь шла о ного ущерба. х правозмездие, то есть воздавать злом за злочастным делом. воздаяния злом за зло. Частная месть станет настолько распространенным и признаваемым обычаем, что даже найдет свое отражение в первых нормативно-правовых актах Киевского государства².

Возможно, переходной формой к институту самосуда была самозащита, факты применения которой находим в договорах Руси с Византией. Так из текста статьи о похищении имущества видно, что свое добро защищает сам хозяин. Поэтому в двух одинаковых случаях воровства последствия, наступающие для вора, различны. Хозяин имущества может убить вора на месте преступления, если тот окажет ему сопротивление, а мог и отпустить, если вор, не сопротивляясь, позволит связать себя и согласится возместить тройную стоимость похищенной вещи¹.

В летописях сохранились свидетельства о довольно любопытной и судя по всему распространенной в XIXVI вв. практике — сожжении еретиков горожанами, не только без какой-либо санкции государственной власти, но даже вопреки запрещению православной церкви. Знаменитый проповедник XIII в. Серапион Владимирский с упреком и горечью обращался к пастве: «а еже еще поганского обычая держитесь: волхованию веруете и пожигаете огнем невинныя человекы и наводите на весь мир и град убийство»². В правилах Иоанна II (10801089гг.) особо подчеркивалось, что виновных в волховании не следует «убивать до смерти» и подвергать членовредительным наказаниям³.

Государственных казней еретиков в Киевской Руси не существовало. Следовательно, речь идет о явном примере самозащиты — традиции народных расправ с волхвами, основанной на языческих представлениях об их способности вмешиваться в аграрный цикл и тем самым вызывать голод среди населения.

Интересные примеры самосуда можно найти в тексте Патерика Киевского Печерского монастыря. Все они связаны с именем старца Григория, который имел ценную библиотеку и привычку к огородничеству и садоводству. Это и спровоцировало покушение «татей» на его богатство. В первый раз воры попытались украсть книги. Они притаились у кельи Григория, ожидая, когда он уйдет к заутрене. Но праведник, «ощутив» приход их, умолил бога подать им сон на 5 суток, по истечению которых при всей братии разбудил «татей», накормил их и отпустил. В последствии раскаявшиеся тати «вдаша себе Печерскому монастыреви» в работу¹.

В следующий раз, уже другие воры, покусились на плоды огорода, возделанного Григорием. Но, «угнетаемы бременем», не смогли сдвинуться с места. И в это раз Григорий проявил милосердие, сказав «татям»: «Отселе будете работающее на святую братию, и от труда на потребу их приносите», т.е. сделал их пожизненными и, как следует из текста источника, наследственными работниками монастыря.

Последний эпизод связан с кражей яблок из сада, когда один из воровавших упал с дерева, и, повиснув на ветке, удавился. Другие воры попросили прощения у монаха, и Григорий «осуди я в работу Печерскому манастыреви, да к тому тружающееся, свой хлеб ядят и довольны будут ины напитати от своего труда… и тако ти скончашася, и с чады своими работающее в Печерском монастыре»².

Б.А. Романов обратил внимание на изменение терминологии рассказа, которая от раза к разу становится все решительнее: первые тати «вдашася», вторым «сказано», а третьих Григорий уже просто «осуди»³. Но смысл производимых монахом действий от этого не меняется. Это самосуд. Недаром же, тиун киевский, узнав о первой краже, начал следствие («нача мучити тати»), и Григорию пришлось выкупать у него преступников, отдав за них властелину предмет воровского вожделения — книги¹.

Элементы самосуда можно усмотреть и в «потоке и разграблении» Русской Правды, когда обидчик вместе со всем имуществом и семьей передавался пострадавшему. Источники ничего не говорят о том, как велика была власть мстителя над переданным в его распоряжение преступником. Можно лишь предположить, что власть эта была достаточно велика. Потерпевший мог превратить своего обидчика в раба до конца жизни, убить, применить к нему телесные наказания, но мог со временем и простить его.

Н. Дювернуа полагает, что существовали некие нормы обычного права, ограничивавшие произвол потерпевшего, а также определенный срок, в течение которого преступник должен был оставаться в рабском состоянии — «до искупа» или до отработки определенной суммы, служившей возмещением ущерба потерпевшей стороне².

С укреплением государственной власти связано постепенное вытеснение из общинной жизни самосуда и особенно кровной мести. Переходной стадией к этому можно считать легализацию мести в законодательных актах, где устанавливался круг лиц, которому разрешалось ее применять, и предлагалась замена мести денежным выкупом.

В тексте Псковской судной грамоты встречаем норму, явно ограничивающую самосуд. Кто перед «господою» ударит на суде своего истца, «ино его в рубли выдати тому человеку, а князю продажа»³. Исследователь считает, что виновный, не имевший возможности заплатить установленную сумму штрафа в пользу потерпевшего и князя, должен был ее отработать¹.

Выдача преступника потерпевшей стороне явно свидетельствует о прекращении самосуда, так как она совершалась по судебному приговору. Другой институт, в котором, по мнению автора, можно усмотреть элементы самосуда, это так называемые бессудные грамоты. Они выдавались судебными органами истцу в том случае, если ответчик не являлся на суд. Бессудные грамоты давали истцу право не только задержать ответчика и представить его в суд, но и отобрать у ответчика спорную вещь или имущество без суда. Иногда в бессудных грамотах писали: вольно его, т.е. ответчика, бить и грабить, только самого не убить и дом не разорить. Во всяком случае, виновный мог быть задержан, где бы он ни находился, и никакое начальство не должно было ему помогать².

Третейский суд. Безусловно, следует согласиться с мнением Н. Дювернуа о том, что в течение всей эпохи господства обычного права наиболее распространенными формами суда была форма суда третейского и другие родственные ей формы договорного разрешения споров³.

Наиболее ярко договорное начало в судебном процессе отразилось в новгородских и псковских источниках удельного периода. В них особенно чувствуется близкое соприкосновение между судом, кто бы ни был судьей, и сделкой, «вольным рядом»⁴.

Эта же тенденция прослеживается и в судебной практике Северо-Восточной Руси, о чем, в частности, свидетельствуют многочисленные ссылки на образование третейских судов в Договорных грамотах русских князей. В этих актах первым условием компромисса обычно выдвигалось требование создания «суда обчего», т.е. в случае спора по делам разных уделов князья с каждой стороны должны выслать для суда своих бояр. Если же не удавалось преодолеть разногласий между «судьями обчими», они могли выбрать себе третьего¹.

Даже из текста памятника московской эпохи — Судебника видно, что для тяжущихся сторон мировая сделка оставалась в некоторых случаях гораздо более выгодной, чем судебное разбирательство. «А кто кого поимает приставом в бою или в лае, или в займах, и на суд идти не восхотят, и они, доложа судьи, помирятся, а судье на них продажи нет, опроче езду и хоженого»².

Следует подчеркнуть, что мировая сделка могла заключаться на любой стадии процесса. Приведенная выше статья говорит о начальной стадии процесса, однако есть сведения о том, что соглашение возможно даже в том случае, когда судоговорение уже окончено и остался только доклад. Так, в Мировой Ферапонта Пеструхина со старцами Прилуцкого монастыря по судному делу о мельнице 1518 г. говорится о том, что стороны помирились, «не ездя к докладу», и «урядились рядом»³.

Актовый материал позволяет сделать вывод о том, что третейский суд или так называемый «вольный ряд», договор между сторонами, был наиболее распространенным способом разрешения спорных дел в Новгороде. В одной из рядных грамот XV в. содержатся сведения о том, что стороны вместе поставили подвойских и, не идя к суду, «урядились рядом»⁴. Кроме того, если одна из сторон хочет привлечь на суд сябра, то он делает это не иначе, как поцеловав крест и ударив по рукам со своим противником.

В практике заключения мировых сделок «рядцы» были по сути своей теми же «судьями обчими». Они выбирались всегда обеими сторонами и, подписываясь под актом, составлявшим результат мировой сделки, они тем самым выражали свое согласие со справедливостью этого решения. Необходимость беспристрастного суда приводила к тому, что к суду третейскому обращались не только частные лица, но и общины, монастыри и даже князья.

Итак, в догосударственный период и на ранней стадии развития государственности восточные славяне не знали другого права, кроме обычного, в арсенале средств защиты от правонарушений которого были: общинные институты, самозащита, самосуд, кровная месть и договорная форма разрешения конфликтов — выбор третьего.