Н

1.2. Судебная практика

е все противоречия и конфликты, возникавшие в древнерусском обществе, могли разрешаться на основании правовых обычаев и законодательных норм. В динамично развивающемся государстве постоянно возникали новые сферы общественных отношений, которые настойчиво требовали правового регулирования. В таких ситуациях правовой вакуум ликвидировался в ходе судебного разбирательства.

Судебное решение, вынесенное князем по какому-то конкретному делу, со временем превращалось в юридическую норму и закреплялось в законодательных актах. То есть судебная практика создавала прецедент, приобретавший значение самостоятельного источника права.

Поскольку основной целью древнерусского судопроизводства было поддержание социального равновесия в обществе путем восстановления нарушенного права, и любой потерпевший должен был получить удовлетворение за нанесенную ему «обиду», судебный прецедент можно рассматривать не только как самостоятельный, но и как важнейший источник древнерусского права.

Останавливаясь на значении судебного прецедента как источника права, Г.В. Демченко отмечал, что «обязательность прецедента не может зависеть только от того, дурным или хорошим признает его суд». Наоборот, по его мнению, «сила прецедента должна сохраниться и охраняться, несмотря на субъективное мнение судьи»¹. Более того, Г.В. Демченко подчеркивал, что «если новое решение отступает от своего прецедента, то точность приносится в жертву его рациональному развитию»².

Довольно сомнительной кажется позиция И.Г. Оршанского, который, рассматривая вопрос о соотношении обычая и судебного прецедента в качестве источников права, отмечал, что обычай не является древнейшей формой проявления правового сознания в обществе и что ему непременно «предшествует судебное решение по каждому отдельному случаю»³. В то же время, абсолютно прав М.Ф. Владимирский-Буданов, считавший, что решения судебных органов базировались, в основе своей, на обычном праве, «собирая их, составитель собирал постановления обычного права»⁴.

Самого пристального внимания заслуживает концепция современного историка И.Н. Данилевского, назвавшего Краткую Русскую Правду «кодексом норм прецедентного права». Автор считает, что этот акт регламентирует «отношения в пределах княжеского (позднее также и боярского) хозяйства, вынесенного за пределы официальной столицы государства»¹. Он подчеркивает, что это были новые социальные отношения, складывающиеся внутри дружинной среды, «возникавшие между дружинниками и «служебной организацией», между князем и слугами, князем и свободными крестьянами-общинниками, не регламентированные традицией». «Все остальное население Киевской Руси, — пишет исследователь, — в жизни скорее всего, продолжало руководствоваться нормами обычного права, нигде не записанными»². По мнению А.А. Зимина, «все княжеские узаконения первой половины X в. вероятно состояли из отдельных казусов»³. «Общинное право, — считает исследователь, — еще далеко не полностью утратило свою силу. «Уставы» князей лишь дополняли его, не внося кардинальных изменений»⁴.

«Появление письменного права, скорее всего, было вызвано тем, что именно в княжеском окружении начали формироваться новые, нетрадиционные социальные отношения, не подпадавшие под обычные нормы. Основой «официального», «необычного» законодательства могли выступать как переработанные традиционные нормы права, так и принципиально новые нормы, заимствованные, скорее всего, из наиболее авторитетного для князя и его окружения источника — «Священного Писания». О том, что именно библейские нормы легли в основу письменного законодательства, можно судить хотя бы по очевидным параллелям статей «Русской Правды» и ветхозаветных текстов»¹.

В тексте Русской Правды судебный прецедент как самостоятельный источник права прослеживается со всей очевидностью. По мнению В.Н. Бабенко, в статье 1 Краткой редакции Русской Правды, где говорится о допущении кровной мести и об ограничении круга возможных мстителей, законодатель зафиксировал сложившуюся в тот период общественную и судебную практику².

Статья 23 той же Краткой редакции зафиксировала конкретный случай судебной практики князя Изяслава, который за убийство своего конюха дорогобужцами установил штраф в 80 гривен ³. В других статьях Краткой Правды также прослеживается влияние конкретных дел, рассмотренных в судах. Так, в статье 31 говорится: «А иже крадетъ любо конь, любо волы, или клеть, да аще будеть един крал, то гривну и тридесят резан платити ему; или их будет 18, то по три гривне и по 30 резан платити мужеви»⁴. В статье 40 также указано конкретное число соучастников: «Аже украдуть овцу, или козу, или свинью, а их будеть 10 одину овьцу украле, да положать по 60 резан продажи; а хто изимал, тому 10 резан»⁵. В тексте следующей статьи 41 размер судебных пошлин также устанавливается исходя из конкретного случая.

В.Н Бабенко полагает, что «различные суммы штрафов и выплат, разное количество соучастников могли трансформироваться в соответствующие нормы Русской Правды из неоднократно повторявшихся судебных решений»¹. Он обращает внимание и на то, что «в тексте Пространной Правды неоднократно встречается указание — осуществлять правосудие «яко же Ярослав судил»². То есть, законом прямо предписывалось обращаться к судебной практике и судебным прецедентам великого князя Ярослава Мудрого. Следовательно нормы, установленные в результате судебной практики, со временем становились одним из важных источников древнерусского права.