- •287 Кулиш п. Взгляд на малороссийскую сло-весность по случаю вьіхода в свет книги «Народні оповідання» Марка Вовчка.—с. 230.
- •3" Знтш.— 1898.— т. 26, кн. 6.— с. 15.
- •123 Центральний державний історичний архів ш Литературньїй у Ленінграді, ф. 772, оп. 1, од. Зб. 1954, арк. 1—2. Кн. 1.— с. 105.
- •124 Київський державний музей т. Г. Шевчен- ш Там же.— с. 107. Ка, а-58, спр. 81, ч. 6, арк. 64. '" Там же.— с. 121.
3" Знтш.— 1898.— т. 26, кн. 6.— с. 15.
136
від тиску ним же проповідуваного моралізування публіцистичної дидактики, розкривається його талант аналітика у сфері художньої майстерності, у розгляді образно-стильових компонентів і деталей. Цьому сприяли щедрий письменницький досвід Куліша, його висока освіченість.
Увага Куліша до питань мовностильової оригінальності, його спостереження в цьому плані стосуються не тільки явищ художнього письменства, а й фольклору, видатним знавцем якого він був.
У листі до І. Франка від 18 березня 1901 р., відзначивши видатний внесок Куліша в історію української культури, літератури, зокрема в галузі критики, М. Коцюбинський писав про «потребу пошанувати його працю».
Набуток Куліша в галузі критики складний і різногалузевий. В його критично-естетичних роздумах поєднується об'єктивна реакція з досить різко окресленими суб'єктивними рішеннями, передсудами.
Вивчення літературно-критичних поглядів Куліша вступає в нову фазу, їх пізнання грунтується на аналізі внутрішньої сутності програмних засад критика, притому у зв'язку з усією його творчістю і на тлі соціальних, національно-культурних й естетичних процесів доби. Крім того, рівнобіжне із з'ясуванням місця функціональних різновидів спадщини Куліша-естетика в подальшій еволюції української літературної критики.
137
Куліш П. Об отношении малороссийской словесности к общерусской // Історія української літ. критики та літературознавства. Хрестоматія – Кн. 1. – С. 238 – 255.
ОБ ОТНОШЕНИИ МАЛОРОССИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ К ОБЩЕРУССКОЙ
Эпилог к «Черной раде»
«Черная Рада» написана мною сперва на' южно-русском или малороссийском языке. Здесь напечатан вольный перевод этого сочинения. В переводе есть места, которых нет в подлиннике, а в подлиннике осталось многое, не вошедшее в перевод. Это произошло, как от различия духа обеих словесностей, так и от того, что, сочиняя подлинник, я стоял на иной точке воззрения, а в переводе я смотрел на предмет, как человек известной литературной среды. Там я по возможности подчинялся тону и вкусу наших народных рапсодов и рассказчиков; здесь я оставался писателем установившегося литературного вкуса. Думаю, что -от этого подлинник и перевод изображал одно и то же, представляют, по тону и духу, два различные произведения. Как бы то ни было, только считаю не лишним объяснить, почему русский писатель нашего времени, для изображения малороссийских преданий, нравов и обычаев, обратился к языку, неизвестному в северной России и мало распространенному в читающей южной русской публике.
238
КнигаГ моя, появилась на свет не на общепринятом литературном языке, может внести многих в ^аблуждение на счет лоняд:иД_][ц^уе!Ш71вТй"1гаггВ^обра"Зя'т," пожалуй,~чтоП1 пишу под влиянием узкого местного -патриотизма, и что мною управляет желание образовать отдельную словесность, в ущерб словесности общерусской. Для меня были бы крайне обидны подобные заключения, и потому я решился предупредить их объяснением причин, заставивших меня избрать язык южно-русский для художественного воссоздания летописных наших преданий.
Когда Южная Русь, или, как обыкновенно ее называют, Малороссия, присоединилась к северной или великой России, умственная жизнь на севере тот час оживилась притоком новых сил с юга, и потом Южная Русь постоянно уже принимала самое деятельное участие в развитии севернорусской литературы. Известно каждому, сколько малороссийских имен записано в старых летописях русской словесности. Люди, носившие эти имена, явились на север с собственным языком, каков бы он ни был — чистый южнорусский, или» как утверждают некоторые, полупольский, живой, народный, или черствый академический,— и ввели этот язык в тогдашнюю русскую словесность, как речь образную, освоенную с общеевропейскою наукою и способную выражать ученые и отвлеченные понятия. Природные москвичи оставили язык своих разрядных книг и грамот для этой речи, и в Российском государстве, мимо народного северного и народного южнорусского языков, образовался язык, составляющий между ними средину и равно понятый обоим русским племенам. Дойдя до известной степени ясности и полноты, он начал очищаться от старых, выкованных в школах в чуждых народному вкусу, слов и оборотов, заменяя их словами и оборотами языка живого, которым говорит народ,— и тут приток севернорусского элемента в литературный язык сделался почти исключительным. В свою очередь малороссияне отреклись от природного языка своего, и, вместе с просвещением, разливавшимся по империи из двух великих жерл, Москвы и Петербурга, усвоил себе формы и дух языка северно-русского. ^~~
Казалось бы, этим поворотом взаимных плем«й1шх влияний должно было завершиться развитие литературного языка в России; но на деле вышло, что силы творящего русского духа еще далеко не все пришли в соприкосновение. В то время, когда Пушкин довел русский стих до высочай-.шей степени совершенства, до нее р!из и!1га пластики и гармонии,— из глубины степей Полтавских является на севере писатель, с поверхностным школьным образованием, с не-
239
правильною речью, с уклонениями от общепринятых зако-. нов литературного языка, явно происходящими от недостаточного знакомства с ним, является, и поклонники изящного, отчетливого, гармонического Пушкина заслушались степных речей его... Что это значит? Это значит, что Пушкин владел еще не всеми сокровищами русского языка, что у Гоголя послышалось русскому уху что-то родное и как бы позабытое его времен детства: что вновь открылся на земле русский источник следа, из которого наши северные писатели давно уже перестали черпать...
Судя по сходству древних обычаев у великороссов и малороссиян, надобно думать, что в глубокую старину вся Русь говорила одним и тем же языком, или очень сходными между* собою наречиями: и, вероятно, русское слово было разбито до лучших своих форм преимущественно в той стране, которая была тогда средоточием силы народной,— в земле Киевской. Чем дальше от этой страны, тем резче должны были быть областные отличия и уклонения от собственно южно-русского слова, что и отразилось частию в северно-русских летописях. Тем не менее, однако ж, язык земли Киевской должен был служить образцом для всего первобытного русского мира. Но, в следствие политических переворотов, гражданственность мало по Цалу ослабела в пределах древнего Киевского княжества, и русский народ развил свои государственные силы преимущественно на севере — сперва во Владимире на Клязьме, а потом в Москве. Здесь древний русский язык, каков бы он ни.был во времена Владимира и Ярослава, пошел к развитию особенным путем, так как он начал вбирать в себя пищу из особенной народной почвы, при особенных государственных и общественных обстоятельствах. Московская земля является сильным, все к себе притягивающим царством, и, создавая новые формы жизни, создает язык, выражающий эти формы. Так он достигает той степени развития, на которой застали его, присоединяясь к севернорусскому народу, разрозненные с ним татарами южные русичи.
Что же делали они с языком своим во все время разлуки с Русью Северной? Некоторые из наших ученых, не обинуясь, утверждали, что они позабыли настоящую русскую речь, поддавшись влиянию польского языка, который-де, смешавшись с языком южных русичей, произвел смесь, на^ зывающуюся ныне языком малороссийским. Выходит так, как-будто малороссийский язык произошел от польского. Но памятники южнорусской народной словесности, беспрестанно открываемые этнографами, приводят к важному в
240
этом случае вопросу — который из двух языков мог быть отцом другого: тот ли, который имеет богатые красотами песни народные, захватившие в себя этнографические и религиозные факты Из глубочайшей языческой древности, или тот, который таких песен не имеет? Польский язык не только беднее народными произведениями, но и моложе южнорусского; и, если мы находим в нынешнем малороссийском языке слова польские, то это значит, что они были заимствованы самими поляками у южных руссов и сделались общими обоим племенам. Не позабыл южнорусский народ'того языка, на котором говорили князья и дружины их: ибо он продолжал жить собственною жизнью мимо ханских баскаков и литвинов, которым не было никакого дела до его нравов и языка. Заимствованное одним народом от другого носит признаки -евоего первообраза и непременно* уступает ему в силе и красоте: а здесь случилось напротив-Польская народная словесность, даже во мнении самых горячих ее приверженцев, далеко отстает от малороссийской в силе, разнообразии, блеске и пластической красоте созданий. Как же у нас «а Руси может существовать мнение, Что эта бедная словесность родила богатую? Много-есть этому причин: но я укажу только на одну: что ученые наши—-и именно историки и филологи— по большей части удалены своею жизнью от непосредственного изучения народа, и особенно южнорусского, что они по необходимости повторяют один другого, и что -г- ко вреду науки — есть, между ними такие, которые думают играть роль русских: патриотов, унижая одно русское племя перед другим. Какие же последствия такой недостаточности живых наблюдений, и к чему ведет эта племенная исключительность воззрения на Русь? С одной стороны, это поселяет в доверчивом к авторитетам юношестве пренебрежение к предмету, достойному самого прилежного, специального изучения, с другой — питает чувство племенного отчуждения, выражающееся у малороссиян или равнодушием ко всему, что немалороссийское, или безобразными карикатурами действительности '. Может быть, кто-нибудь и выигрывает от такого положения дел, только не общество. Для общества нужна любовь, а где нет любви, там нет и успехов жизни.
1 Укажу на некоторые места в рассказе Основьянеика: Солдатский портрет, на те сочинения Гребенки, в которых являются действующими лицами великороссияне, и наконец на самые «Мертвые души» Гоголя, в которых русские мужики изображены, по-моему, карикатурно-верно, но далеко неудовлетворительно со стороны глубокой внутренней связи, какая должна существовать между писателем и народом.
241
Поэтому те из наших ученых, которые, из простодушного или притворного патриотизма, ограничивают круг специального изучения народа и его речи так называемым н а-•стоящим русским человеком, отчуждая, в слепоте своей, от участия в деле самопознания и самовыражения многие миллионы южного русского племени, — действуют против успехов нравственного развития
I
К счастью природа русского человека. сильнее заблуждений ученых и неученых фанатиков, и как бы ни подавляли ее мертвящие идилии людей без сердца и без истинного разума, при благоприятных обстоятельствах она снова получает свою жизненность. С некоторого времени в южнорусском образованном обществе начала пробуждаться любовь к родной поэзии и родному языку,— но отнюдь не в следствие общего движения славянских племен к свое-народности, как полагают некоторые, движения, сравнительно очень недавнего. Эта любовь выразилась произре-дениями, которые не имеют большой -цены на нынешний наш взгляд, но которых влияние на общерусскую литературу оказалось благотворным. Гоголь от своего отца, автора и актера нескольких драматических пьес на малороссийском языке, получил первое побуждение к изображению малороссийской жизни в поместьях. Круг людей, в который •он -попал по своим житейским обстоятельствам, и влияние -окружавших его личностей указали ему формы речи, в которых его создания могли быть доступны обществу; он начал писать по-великорусски. Многие из малороссиян сожалеют, что он не писал на родном языке; но я нахожу это обстоятельство одною из счастливейших случайностей, По .своему воспитанию и по времени, с которым совпало его детство, он не мог владеть малороссийским языком в такой степени совершенства, чтббы не останавливаться на .каждом шагу в своем творчестве, за недостатком форм и красок. Каков бы ни был его талант, но, при этом условии, :он имел бы слабое влияние на своих соплеменников, а на -великорусское общество никакого. '.Но, заговорив о Малороссии на общедоступном для обоих племен языке, он, с >.одной стороны, показал своему родному племени, что у него есть и было прекрасного, а с другой — открыл для великороссиян своехарактерный и поэтический народ, известный им дотоле в литературе только по карикатурам. Судя строго, малороссийские повести Гоголя мало заключают в себе этнографической и исторической истины, но в них чувствуется общий поэтический тон Малороссии. Они подходят ближе к нашим народным песням, нежели к са-
-.242 . .
мой натуре, которую отражают в себе эти песни. Нельзя» сказать, чтобы произведения Гоголя объяснили Малороссию, но они дали новое, сильное побуждение к ее объяснению. Гоголь не в состоянии был исследовать родное племя в его прошедшем и настоящем. Он брался за историю Малороссии, за исторический роман в Вальтер-Скоттовском вкусе, и кончил все это «Тарасом Бульбою», в котором обнаружил крайнюю недостаточность сведений о малороссийской старине и необыкновенный дар пророчества в проше-Дше м. Перечитывая теперь «Тараса Бульбу», мм очень часто находим автора в потемках; но где только песня, летопись, или предание бросают ему искру света — с непостижимой зоркостью пользуется он слабым ее мерцанием, чтобы распознать соседние предметы. И при всем том «Тарас Бульба» только поражает знатока случайной верностью красок и блеском зиждущей фантазии, но далеко-не удовлетворяет относительно исторической и художественной истины. Здесь опять многие из малороссиян сожалеют, что Гоголь не продолжал изучать Малороссии и.не посвятил себя художественному воспроизведению ее прошедшего и настоящего; и опять я в его стремлении к вели^ ко.русеким элементам жизни вижу счастливейший инстинкт гения, В его время не было возможности знать Малороссию больше, нежели о н знал. Мало того: не возникло даже и задачи изучить ее с тех сторон, с каким м ы, преемники Гоголя в самопознании, стремимся уяснить себе ее прошедшую и настоящую жизнь. Но если предположить, что Гоголь вдался бы в разработку малороссийских архивов и летописей, в собрание песен и преданий, в разъезды по Малороссии, с целью видеть собственными глазам» жизнь настоящую, по которой можно заключить о прошедшей,— наконец, в изучение политических и частных международных связей Польши, России и Малороссии; то приготовления к художественному труду, поглотили бы всю его деятельность, и, может быть, мы ничего бы от него не до-ждалися. Напротив, обратясь к современной великорусской -жизни, он дохнул свободнее; материалы у него были всегда под рукою, и только сознание недостаточности собственного саморазвития останавливало его творчество. Все-таки он оставил нам памятник своего таланта в нескольких повестях,' комедиях и, наконец, в «Мертвых душах», этой, великой попытке произвесть нечто колоссальное. Привер-женць4 развития малороссийских начал в литературе ничего в нем не потеряли, а все русские вообще выиграли. Да разве мало малороссийского вошло в «Мертвые души»? «Сами москвичи признают, что, не будь Гоголь, малорос-
243
«иянин, он не произвел бы ничего подобного» '. Но создание .-«Мертвых душ», или, лучше сказать, стремление к созданию (выраженное Гоголем в «Авторской Исповеди» и во множество писем), имеет другое, высшее значение. Гоголь, уроженец Полтавской губернии, той губернии, которая была поприщем последнего усилия известной партии малороссиян (приверженцев Мазепы) разорвать государствен-«ую связь с народом великорусским, поэт, воспитанный украинскими народными песнями, пламенный до заблуждений бард козацкой старины, возвышается над исключительною привязанностью к родине и загарается такой •пламенной любовью к нераздельному русскому народу, ка--кой только может желать от малоросса уроженец северной России. Может быть, это самое великое дело Гоголя, яо своим последствиям, и, может быть, в этом-то душевном подвиге более, нежели в чем-либо, оправдается зародившееся в нем еще с детства предчувствие, что он сделает что-то для общего добра 2. Со времен Гоголя взгляд великороссов на натуру малороссиянина переменился: почуяли и этой натуре способности ума и сердца необыкновенные, поразительные; увидели, что народ, посреди которого явился такой человек, живет сильною жизнию, и, может быть предназначается судьбою к восполнению духовной натуры северно-русского человека. Поселив это убеждение в русском обществе, Гоголь совершил подвиг, более патриотический, нежели те люди,, которые славят в своих книгах одну северную Русь и чуждаются южной. С другой стороны мало-зроссияне, призванные им к сознанию своей национальности, ям же самим устремлены к любовной связи ее с национальностью северно-русскою, 'которой величие он почувствовал всей глубиной души своей и заставил нас также почувствовать. Назначение Гоголя было внести начало глубокого •и всеобщего' сочувствия между двух племен, связанных материально и духовно, но. разрозненных старыми недоразумениями и недостатком взаимной оценки3.
Я сказал, что малороссийские произведения Гоголя да-
1 См. Несколько слов о поэме Гоголя: «Мертвые души», К. Акса* гкова. Москва,. 1842, стр. 17—18.
2 См. «Авторскую Исповедь», в «Сочинениях и Письмах Гоголя», т. III» стр. 300.
3 Имена Шекспира, Байрона, Вальтера Скотта связывают в один народ Англичан и Шотландцев, рассеянных по всему свету. Имя Гоголя равно драгоценно для великороссиянила и малоросса. Русская литература, со времен Гоголя, сделалась родственнее для малороссиян; они в ней увидели себя, в настоящем и прошедшем. С-другой стороны, вели-короссияне, посредством сочинений Гоголя, как бы вновь узнали, по-аюбили и приобрели душою Малороссию. ...
244
ли побуждение к объяснению Малороссии, и сказал это не без основания. Все, что было до него писано о Малороссии на обоих языках, северно и южнорусском, без него, не могло бы произвести того движения в умах, какое произвел он своими повестями из малороссийских нравов и историй. «Тарас ^ульва», построенный на сказаниях Кониского и Боплана, сообщил этим писателям новый интерес. В них начали искать-того, что .осталось незахваченным козацкою поэмой Гоголя, и сохраненные ими предания старины получили для ума и воображения прелесть волшебной сказки. Это очарование разлилось и на другие летописи, которых до тех пор не замечали за Кониским. Приведение их в известность повело к сличению; открытые противоречия родили потребность узнать истину. Наступил момент исторической разработки, до которого далеко еще было автору «Тараса Бульбы», как это всего лучше доказывает современная этому произведению статья Пушкина о Конисском (в «Современнике» 1836 года), в которой нет и намека на «го недостатки со стороны фактической верности. Открыта мною и издана профессором Бодянским «Летопись Самовидца», не имеющая ничего себе равного между малороссийскими летописями. Новый взгляд на историю козацкой Малороссии начал проявляться в печатных и рукописных сочинениях. Недоверчивость к собственным источникам, возбужденная всего больше упомянутой летописью, заставила нас обратиться к источникам польским. Живые отношения знатоков родных преданий с беспристрастными польскими учеными, и преимущественно с покойным графом Свидзинским и Михаилом Грабовским, утвердили в южнорусских писателях здравые понятия об исторических явлениях на Украине обеих сторон Днепра. С другой стороны, профессор Бодянский издал знаменитую летопись Конис-ского, или «Историю Руссов», которая составляла настольную рукопись каждого почитателя памяти предков в Малороссии, и то, что было уж решено и обсуждено на счет ее между южнорусскими учеными, но не было еще высказано печатно, по случайным обстоятельствам,— высказано московским профессором Соловьевым в «Очерке Истории Малороссии». С Конисского снята священная мантия историка. Он оказался, во-первых, фанатиком — патриотом южной Руси, из любви к ней, не щадившим, наперекор истине,, ни Польши, ни государства Московского,— во-вторых, человеком необыкновенно талантливым, поэтом летописных сказаний и верным живописцем событий только в тех случаях, когда у него не было заданной себе наперед мысли. Заслуга г. Соловьева, как критика летописи Конис-
245
ского велика ', хотя до сих пор не оценена малороссиянами, которые унижения Тита Ливия, приняли^ по старой памяти, за недоброжелательство к их родине.. Но уже прошли времена умышленного недоброжелательства: оно остается теперь только при тех писателях, которые, как люди, равно-чужды северно и южнорусскому обществу, и которых имена не достойны быть упомянуты там, где говорится о высоком стремлении к истине. Лучшим заступником г. Соло\ вьева против простодушных неудовольствий некоторых малороссиян будет их родной писатель, Н. И. Костомаров; которого труды слишком долго для науки оставались в неизвестности,- но зато, без сомнения, примутся теперь обществом тем с большим сочувствием и уважением.
Это одна сторона движения, которое усилил Гоголь своим прикосновением в малороссийской народности. Но в то время, когда отключенная наука делала свое деЛо в области историко-этнографического наследования южной Руси, в обществе почувствовалось сознательнее прежнего Желание допросить свой народ, на его родном языке. Перестали искать в нем смешного, простодушного и даже хитро-наивного. Взгляд на простолюдина сделался глубже и симпатичнее. Мы начали внимательнее прежнего вслушиваться в его песни. Внутренний образ малороссиянина сказался нам в красоте, нежности и мрачной энергии языка и музыки этих песен. Появились новые сборники эпических и лирических произведений народного ума и чувства. Этнография перешагнула с затверделой почвы летописей на живую,1 производящую почву национальной поэзии: история с удивлением увидела себя в цветистой и сияющей одежде народной песни. Мы пожелали войти в хату мирных потомков того козачества, которое, по собственным его словам, «полем и морем славы у всего света добыло»: мы пожелали слышать их речи без переводчика, каким явился в русской литературе Гоголь: мы, уже подросли до того, что в состоянии были понять все нежное и гармоническое в подлиннике. И нас ввел в мужичью хату Григорий Квитка, писавший под именем Основьяненко. Повесть его «Маруся» до сих пор не оценена по достоинству. Видели в ней пленительную'живопись простонародных обычаев, теплое чувство и много сцен, истинно-патетических: но упустили_из виду, что-еще ни в одном литературном произведении про-, столюдин малороссиянин, лишенный всякого иного общения с людьми просвещенными, кроме слова божия, не яв-
1 С удовольствием помещаем такой справедливый отзыв о г. Со-ловьве, тем более, Что читатели в этой же книге Г. Беседы найдут опровержение многих его ошибок, Изд.
246
лялся в столь величественной простоте нравов, как в этой повести. Это не чернорабочий пахарь, а человек, в полном значении-слова. Его не усовершенствовала современная образованность. Он ничего не видал, кроме своего села. Он не грамотен: он занят только полевыми и домашними работами. Слово божие, которое он слышит в церкви, внедряется в нем одними только явлениями природы, которые он любит бессознательно, как младенец свою кормилицу, Но во всех его понятиях и действиях, от взгляда на самого себя до обращения с соседями, поражает нас именно какое-то величие, в.котором чувствуешь естественное благородство натуры человеческой. Никто не скажет, чтоб это была эффектация. Тогда бы Квиткин поселянин не возбуждал к себе такого сочувствия; он не впечатлелся бы в душе и не сделался бы ее любимым приобретением. Сердца обмануть не возможно, а слезы, пролитые в Малороссии над чтением «Маруси», составляют факт, которым не должна пренебречь эстетическая критика. Квитка написал на малороссийском язы|[се несколько повестей, в которых много равного «Марусе» по частям, но в целом ни одна с нею сравниться не может. И однако ж, везде у него проходит, в более или менее выразительных чертах, величавый образ малороссийского^ простолюдина, это глубоко нравственное лицо, которое ведет свое происхождение от неизвестного нам общества.... Пораженный эгим явлением, ум читает в нем деяния историй, гораздо серьезнейшей, нежели козаче-ство, гайдамачество и все, чем наполнены наши исторические сочинения. Душа чует здесь сильное начало народной жизни, развитое при неизвестных нам счастливых обстоятельствах, и, мимо войн, мимо искусственных возбуждений нравственности, усвоенных гражданскими обществами, продолжающее жить само в себе и самое для себя. Оно-то сообщает украинской народной поэзии, в новом ее развитии, у писателей, подобных Квитке, достоинство выражения, которому далеко не соответствуют материальные обстоятельства племени; оно придает ей эту мягкость оборотов, это тонкое чувство приличия в соотношениях людей между собою, это сознание благородства нравственной своей природы, которое у других народов является только следствием долгого пребывания общества в положении избранного, лучшего, всеми почтенного и независимого класса людей. Я не сделаю преувеличения, если скажу, что малороссийские простолюдины — разумеется, лучшие из них, подобные некоторым лицам првестей Квитки,— в своих установленных обычаем сношениях между собою, как кум с кумом, зять с тестем, дочь с крестной матерью, невестка с новой семьей,
247
в которую она вступает, или просто хозяин с праздничным своим гостем, в своих свадьбах, крестинах, поминовениях усопших и земледельческих празднествах, ведут себя с каким-то гордым, внушающим невольное уважен ие, величием и достоинством. Мы мало знаем народ и смотрим на него больше с точки зрения хозяйственной; мы держим себя в стороне от него, никоим образом не принадлежа к его обществу. Но мне случалось попадать в такие отношения, когда забывалась разность сословий и образованности, когда мое присутствие не замечалось; и тогда я бывал поражаем сделанными мною наблюдениями...
Повести Квитки представляют теплую, простосердечную жлврпись нравов наших поселян, и очарование, производимое ими на читателя, заключается не только в содержании, но и в самом языке, которым оне писаны. На русский язык оне почти не переводимы, потому что в нем не откуда было образоваться соответственному тону речей. Великорусские простолюдины, не имея в своей натуре свойств народа малороссийского, слишком резко отличаются от него характером языка своего: а литературный русский Язык, даже и у Гоголя, плохо служил для выражения семейных бесед нашего простонародья, его ласок, его огорчений, его насмешек и сарказмов. Всего лучше доказал это сам Квитка, когда, по просьбе журналистов, перевел «Марусю» и еще несколько повестей своих. Малороссияне не в состоянии читать их,— до такой степени оне не похожи на подлинники. Один из.русских писателей, имевший на него влияние великого авторитета, убедил было его совсем оставить язык, доступный небольшому кругу читателей и, по примеру Гоголя,'Писать на общепринятом литературном языке. Квитка написал несколько больших повестей и напечатал в журналах; но —- странное дело! — тот самый писатель, который смешил и заставлял плакать свсгах земляков малороссийскими рассказами, сделался,для них так же скучен, как и для великороссиян. Что это значит? Отчего автор очаровательной «Маруси» не имел на русском языке успеха автора «Вечеров на Хуторе»? Оттого, что он думал на малороссийском языке, и, заговорив на велико-русском, был так неловок в каждой своей фразе, как молодцеватый малороссийский парубок, который бы надумал играть роль русского добра молодца. Журнальная критика справедливо причислила его к посредственным рассказчикам, и публи-«а перестала читать его, предпочтя ему писателей-говорунов, которых и имена странно было бы упомянуть рядом с Квиткою. Но Малороссия не позабыла первых повестей его, и, несмотря на малоизвестность его в России, старит его на
ряду с величайшими ^живописцами нравов и страстей человеческих, каковы Вальтер-Скотт, Диккенс и наш Гоголь. Он уступает им в разнообразии предметов творчества, но зато в своем роде, который составляет самую трудную задачу для современного писателя, далеко превосходит каждого.
Замечателен этот факт, и нам нельзя на нем не остановиться: что один, и тот же писатель, производя на читателей неотразимое впечатление малороссийским языком, оставлен ими "без внимания на великорусском. Здесь мы видим доказательство, какая тесная связь существует между языком и творящею фантазией дисателя, и в какой слабой степени передает язык другого народа понятия, которые выработались не у него и составляют чужую собственность. Как в песне музыка, так в книге язык есть существенная часть изящного произведения, без которой поэт не вполне действует на душу читателя. И слышал от нескольких уроженцев великорусских губерний, научившихся отчасти языку малороссийскому, что Для них легче понимать наши народные думы в подлиннике, нежели в переводе. Это значит, что там сохранена гармоническая связь между языком и предметом, которая в переводе безпрестанно нарушается. По этому-то закону, во всех литературах, каждый самостоятельный поэт имеет свой особенный язык, который только и хорош для того взгляда на жизнь, для того склада ума, для тех движений сердца, которые одному ему свойственны. Переложи его «речь на язык другого поэта, и она потеряет много своей прелести. Но у нас в Малороссии Квитка представляет не единственный пример бессилия передать свои малороссийские концепции на языке великорусском. Гулак-Артемовский, составляющий переход к нему от Котлярев-ского, написал несколько превосходных комических и сатирических стихотворений, которые мы знаем наизусть, и остался совершенно неизвестным писателем в русской литературе, хотя положил несравненно больше труда на русские стихи и проау. Гребенка, современник Квитки, оставил нам дышащие свежестью и истиною картины из малороссийской природы и жизни в своих «Приказках», и тот же Гребенка писал по-русски нескладные повести из родных преданий и бесвкусные стихи в роде следующих:
'"" Невыразимо хороша, Сидит жена Барабаша'.
Наконец, величайший талант южнорусской литературы, певец людских неправд и собственных горячих слез, на-
1 Начала поэмы.
249
печатав небольшую поэму на великорусском языке, изумил своих почитателей не только бесцветностью стиха, но и вялостью мысли и чувства, тогда как в языке малороссийском он образовал, или, лучше сказать, отыскал формы, которых до него никто и не предчувствовал, а из местных явлений жизни создал целый мир новой, никем до него несознанной, поэзии. В его стихах язык наш сделал тот великий шаг, который делается только совокупными усилиями целого народа, в течение долгого времени, или волшебным могуществом гения, заключающего в своей единице всю врожденную художественность родного племени. Они, как песня, пронеслись из конца в конец по всей южной Руси; они пришлись по душе каждому, званию, возрасту и полу, и издание их в свет сделалось почти ненужным. Нет человека в Малороссии, сколько-нибудь грамотного и расположенного к поэзии, который бы не повторял их наизусть и не хранил в душе, как драгоценное достояние.
Но всего удивительнее и всего важнее в этих стихах то, что они ближе наших народных песен и ближе всего, что писано по-малороссийски, подходят к языку великорусскому, не переставая в то же время носить чистый характер , украинской речи. Тайна этого явления заключается, может быть, в том, что поэт, неизъяснимым откровением прошедшего, которое сказывается вещей душе в настоящем, угадал ту, счастливую средину между двух разрознившихся языков, которая была главным условием развития каждого из них. Малороссияне, читая его стихи и удивляясь необыкновенно смелому пересозданию в них своего языка и близости его форм к стиху пушкинскому, не чувствуют однако ж того неприятного разлада, каким поражает их у всякого другого писателя заимствование слов, оборотов или конструкции из языка иноплеменного. Напротив, здесь чувствуется прелесть, в которой не может дать себе отчета, но которая не имеет ничего себе подобного ни, в одной славянской литературе. Как 6У то^ни было, но несомненно то^ что поэт наш, черпая одной рукой содержание своих плачей, песнопений и пророчеств из духа и. слова своего племени, другую простирает к сокровищнице духа и слова северно-русского; только у него свой доступ к ней и свой путь к ее тайнам. Для него не существуют иноземные формы речи, усвоенные русскими писателями с самого начала сближения их с Европой. Он так силен родными началами, что его не останавливает искусственная оболочка литературных произведений русских поэтов. Сквозь бесчисленные вариации слова, порожденные ненародными влияниями, он видит слово русское в его родном складе речи и овладевает 250
им по праву кроэйого-родства с север но-русским племенем. Но в то же время чудесный инстинкт, свойственный только великим поэтам, заставляет его брать кз другого языка только то, что составляет общую собственность того и другого племени. Вот почему язык его стихотворений богаче, нежели у всех его предшественников; вот почему этот язык выражает понятия общечеловеческие и, будучи совершеннейшим органом малороссийского ума, чувства и вкуса, больше понятен для великороссиян, нежели наши народные песни и сочинения других писателей.
Ошибаются те, которые в его произведениях видят какую-то безусловную неприязнь к северно-русскому племени. Он восставал только против людских неправд, кем бы они ни совершались, великороссами или малороссиянами; Е,_ он увлекался за пределы исторической истины, изображая •^ ожесточение сердец человеческих. Но что им не управляли племенная неприязнь, доказательством служит то, что никто так горько не насмеялся над славой малороссийского козачества, никто не поколебал до такой степени авторитетов племенного нашего патриотизма, никто, подобно ему, не предал на позор и насмеяние всему свету того, чем мы так долго величались. Называют его безумным патриотом; а между тем он-то нанес первый удар тому вредному местному патриотизму, который поднимает на ходули своих аттестованных историею героев и отворачивает глаза от доблестей соседнего народа,— тому патриотизму^ который полага'ет славу свою не в успехах благоденствия целой страны, а в торжестве какой-нибудь партии, или даже нескольких лиц, и^Ьгда очевидно во вред всему народонаселению... Так,; он доходил до безумия в излиянии своего гнева на беззаконии людськие, он был неистов, когда призывал небо и землю против тех, кого считал он виновниками страданий ближнего. Но кто же осудит поэта, который, подавшись невыносимой боли сердда не соблюдал меры своим воплям?.. Обязанный одному себе духовным воспитанием, не имев предшественников и образцов на своем литературном поприще, появись внезапно, точно с неба, посреди застоя нравственной жизни в Малороссии, с своим горячим плачем, с своими новыми для слуха песнями, с своими врожденными, ни от кого незаимствованнымн , стремлениями, он не мог быть тотчас оценен по достоинству критикой. Он это знал сам; он говорил об этом в первых своих стихотворениях и искал себе единственной награды в слезах сочувствия со стороны родных красавиц; в чем и не ошибся. Заплакали от его нежных и горьких речей не одне женщины. Кто позабыл давно уже юношеские стремления
251
к правде и добродетели, кто погрузился в равнодушие ко всякому недостойному делу и признал случайные формы жизни за непреложный закон для своих чувств и мыслей,^-и тот был потрясен ими до глубины души и неудержимые ничем слезы показали ему самому далеко.заброшенный в засоренной душе юношеский его образ... Но какова б ни была оценка нашему поэту от современников, как бы ни мало было людей, способных восстонать его стонами и понять высший, безотносительный смысл его творений,— а придет время, когда северная и Южная Русь включат его в число благодетельных героев, положивших конец племенному отчуждению, которого ничто не в силах уничтожить, кроме взаимного стремления, к тому, что для одной и другой стороны равно драгоценно.
Из краткой характеристики трех поэтов, чуждых, друг другу по судьбе, но родственных по стремлению возвеличить внутренний образ южнорусского племени, читатель видит, что Южная Русь со времен Гоголя не переставала выражать себя в более и более определительных формах и сделала великий шаг в искусстве самовыражения: ибо велико расстояние между прлу-великорусскнми жартами сельской молодежи в «Вечерах на Хуторе», или переведен-'ным из народной песни обращением влюбленного парубка к красавице и выражением душевной борьбы отца Мару-си, или поэтическими речами осиротелой матери; велико расстояние между эффективным, потешающим воображение, но мало объясняющим народную жизнь, «Тарасом Бульбою» и потрясающими душу воплями нашего вещего поэта, который весь проникнут духом своего народа и выражает свои чувства истинно народным словом. Южная Русь не отстала от северной в успехах самопознания, и, живя одной с нею гражданской жизнью, разрабатывала начала, из которых созидается своеобразная >националь-ность. Какими бы глазами ни смотрели на ее литературную " деятельность те патриоты, которые ограничивают полет русского духа пределами древнего государства московского: но сама она явно стремится к обобщению с литературой севернорусской. Она не чуждается того, что в этой литературе есть чисто-славянского, одинаково родственного каждому племени: но, чувствуя в ней односторонность развития и недостаточность своенародных, чисто русских форм, усиливается выработать из своей нравственной почвы слово полное, сильное, истинно самобытное, свободное выразить южнорусского человека в глубоких и тончайших чертах его характера. Не наша вина, если уроженцы северных губерний не включают нашего языка в число разнообраз-252
ных предметов своей любознательности. Мы, напротив, не уступаем великороссиянам ни в чем относительно знания? родной их речи, и пускай беспристрастный судья решит, на чьей стороне преимущество основательного суда о предмете. Нам очень добродушно советуют оставить разрабртку малороссийского языка посредством художественных созданий: но это советуют люди, не имеющие понятия о, томг какое влияние имеет высоко развитая сила и красота родного слова на нравственное, а вместе с тем и на вещественное благосостояние целого племени. Нам объясняют вовсе не для шуток, что это даже не язык, а такое же наречие, как новгородское, владимирское и проч.; но странно, как это проповедники забывают, что народная поэзия в губерниях Новгородской и Владимирской не отличается ничем от народной поэзии и губернии Московской, ни в духе, ни в содержании, ни в форме,— тогда как южнорусская народная поэзия не имеет ничего себе подобного по свойствам, ни равного по достоинствам во всех великорусских губерниях! Нам, наконец, доказывают неоспоримыми фактами, что малороссиянин, присоединяясь «'писателям великорусским, имеет обширный круг читателей, следовательно» более достигает цели каждого деятельного ума развивать в обществе свои убеждения. Правда, оно заманчиво: но только ни один из малороссийских поэтов — в том числе даже и Гоголь — не был удовлетворен своими сочинениями на языке севернорусском, У каждого из них всегда оставалось на душе томительное сознание, что он не исполнил своего назначения принести пользу ближнему, и действительно не принес ее в той мере, в какой родное слово приносит пользу родному сердцу. Положим, что поэту, среди иноплеменников, внимеет много умов, что его голос проникает на множество сердец: но то ли он производит на них впечатление, какое произвел бы на своих зем-.ляков, когда б обратился к ним на незаменимом языке детства,—на том священном языке, посредством которого мать внушала ему правила честности и добродетели. Я знаю, что друзья, сошедшиеся на позднем пути жизни, могут нежно и горячо 'любить друг друга: но будет ли беседа их так жива, как тех друзей, которых детство связано общими воспоминаниями, общими порывами сердец, общими муками и радостями? И заговоришь ли так понятно, как увлекательно, без искусства красноречия, .с человеком, хоть и любимым, и уважаемым, но воспитанным под другими влияниями, как с тем, чье сердце издавна привыкло бить один такт с твоим собственным? Что же тут говорить о числе людей, которые подвернутся нашему нравственному
253
влиянию? Не в количестве дело, когда речь идет о высоких преданиях души человеческой: дело в качестве почвы, на которую падает наше слово, дело- в той силе, с которою •оно поражает умы и сердца слушателей. Успокой всепобеждающим вдохновением речи одного человека в тяжких сомнениях о бессмертии души человеческой, .подними одного ближнего из разврата чувств и понятий,— и ты сдела-•ешь больше заслуги перед богом и перед людьми, нежели если б доставил легкое и приятное,, но бесплодное чтение многочисленному обществу. Как же не. странно, как не ди-#о называть нелепостью потребность души, которая только этим, а не другим путем может сообщить другой'душе свою животворную силу? Резонерством ничего с этим,стремлением не сделаешь: оно зарождается глубже в душе, нежели самые здравые и основательные рассуждения. Дело тут не в одной разности языков; дело в особенностях внутренней природы, которые на каждом шагу оказываются в спо--собе выражения мыслей, чувств, движений души, и которые на языке, не природном автору, выразиться не могут. По крайней мере, пишущий эти строки, предприняв верное .изображение старинного1 козачества в «Чёрной Раде», на Пользу своих ближних, напрасно усиливался заменить южнорусскую речь языком литературным, общепринятым в России. Перечитывая написанные главы, я чувствовал что •читатели не Получат из моей книги верного понятия, о Том, как отразилось былое в моей душе, а потому не воспримут вполне и мои* исторических и христианских убеждений. Волею и неволею, я должен был оставить общий литературный путь и сделать поворот на дорогу, едва проложенную, и для такого произведения, как исторический роман, представляющую множество ужасающих трудностей. Я был приведен в ней томительным чувством художника и человека, напрасно борющегося с невозможностью выразить свои задушевные речи. Не, скрою, что этот поворот стоил мне великих усилий и пожертвований. Я должен был отказаться от удовольствия быть читаемым теми из писателей великорусских, которых судом я дорожу, и которых дружба возбуждала во мне живейшее желание доставить им чтение серьезное и удовлетворительное. Я должен был ограничиться небольшим кругом читателей, ибо немногие из земляков моих в настоящее время способны, оценить мои труды по предмету разработки южно-русского языка и возведения его в достоинство исторического повествования. Я должен выдержать порицания людей, которые все то считают пустяками, чего не знают, но которые своим авторитетом имеют влияние на умы неопытные и не-
254
утвердившиеся. И, при всем том, я напечатал свою книгу на языке южнорусском. Я долго изучал его в письменных памятниках старины, в народных песнях и преданиях и в-повседневных отношениях с людьми, незнающими никакого другого языка, и раскрывавшиеся передо мною его красоты, его гармония, сила, богатство и разнообразие дали мне возможность исполнить задачу, которой до сих пор не смел задать себе ни один малороссиянин, именно — написать на родном языке исторический роман, во всей строгости форм, свойственных этого рода произведениям. Я говорю здесь роман потому только, что такова действительно была у меня задача. Но, похожие на нынешние (разумеется, в известном слое общества), я убедился, что повествователю надобно здесь смотреть на вещи глазами тогдашнего общества: я, таким образом, подчинил всего себя былому; и потому сочинение мое вышло не романом, а хроникою в драматическом изложении. Не забаву праздного воображения имел я в виду, обдумывая свое сочинение. Кроме всего того, что читатель увидит в нем без объяснения, я желал выставить во всей выразительности рлицетворен-ной истории причины политического ничтожества Малороссии, и каждому колеблющемуся уму доказать, не диссер* тациею, а художественным воспроизведением забытой и искаженной в наших понятиях старины, нравственную необходимость слияния в одно государство южного русского племени с северным. С другой стороны мне хотелось доказать, что не ничтожный народ присоединился в половине XVII веца к московскому царству. Он большею частию состоял из характеров самостоятельных, гордых сознанием своего человеческого достоинства: он, в своих нравах и понятиях, хранил и хранит до сих пор начала высшей гражданственности; он придал России множество новых, энергических деятелей, которых влияние немало способствовало развитию государственной силы русского народа; он, наконец, пришел в единоплеменную и единоверную ему .Россию с языком, богатым собственно ему принадлежащими достоинствами, которые ё будущем, своенародном образовании литературы должны усовершенствовать орган русского чувства и русской мысли,— этот 'великий орган, по степени развития которого ценятся историею народы.
255
Панченко В. Куліш як літературний критик // Наукові записки Кіровоградського університету. – Кіровоград, 1999. – С. 132 – 143.
питання 2
Літературознавчий словник-довідник. – С. 526.
"Основа" — щомісячний український літературно-науковий
часопис, виходив у Петербурзі з січня 1861 по жовтень 1862. Вийшло 22 номери. Матеріали друкувалися українською та російською мовами. Ініціаторами створення журналу були колишні кирило-мефодіївці П. Куліщ, м. Костомаров, В. Білозерський (редактор).які у програмній заяві визначили головне його завдання — "всебічне і безпристрасне дослідження південно-руського краю". Журнал Мав розділи: художня література; наукові дослідження — історія, фольклористика, мовознавство та ін.; критика та бібліографія. До кожного номера П. Куліш додавав матеріали ддя словника української мови, прагнучи зробити видання зрозумілим і для російського читача. В "О." друкували твори близько 40 українських письменників. Серед них — Т. Шевченко (кожен номер відкривали поезії з "Кобзаря", надруковано близько 70, а також листи поета, уривок з його "Журналу»), о. Сторожен-ко, С. Руданський, Л. Глібов, Ієремія Галка (М. Костомаров), П. Куліш, Ганна Барвінок (Олександра Білозерська-Куліш), Д. Мордовець, О. Кониський, О- Афацасьєв-Чужбинський, Марко Вовчок та ін. З молодших — В. Лиманський, П. Кузьменко, М. Олелькович (М. Александрович),'в. Кулик, С. Ніс, М. Вербицький, М. Чайка, М. Номис (Симонов) та ін. Співробітниками "О." були й учасники "Київської Громади", українофіли П. Житецький, В. Антонович, Т. Рильський та
ін. Найактивніші автори публіцистичних статей__
М. Костомаров та П. Куліш. Виступи їх часто були спрямовані проти шовіністичних позицій російських та польських видань, насамперед "Русского вестника", аксаковського часопису "День", польського "Сгаз". У першому числі "О." за 1861 Костомаров друкує свої "Мьісли о федеративном начале древней Руси", у другому — "Ответ на вьіхсдки газетьі краковской "Сгаз" й журнала "Кеуие сопіешрогаіпе", у третьому — "ЧертьІ народной южнорусской истории"' та "Две русские народности". З історичними Публікаціями виступали О. Лазаревський, М. Лазаревський, М. Максимович, В. Антонович, О. Котляревський та ін. В ряді статей порушувалися питання історії української мова, пеоспектив її розвитку, становлення наукової терміаолсгЙ, орфографії, здійснювалася значна словникова робота тощо. Автори
526
публікацій — М. Гатцук, М. Левченко, О. Гатцук, М. Андрі-євський, П. Єфименко та ін. Постійно подавала "О", фольклористичні та етнографічні розвідки (П. Куліш, М. Номис, П. Чубинський, Л. Жемчужников, О. Сєров та ін.). Досить багато уваги надавалося питанням народної освіти, зокрема організації недільних шкіл в Україні, створенню підручників, книг для читання українською мовою, що вказує на зв'язок із громадівською програмою початку 60-х років. Відділ критики І бібліографії вів П. Куліш — перший професійний український критик. Журнал постійно друкував матеріали, присвячені малярським виставкам, музичному життю тощо. Небезпідставно "О." пізніше було названо своєрідною енциклопедією українознавства початку 60-х XX ст.
527
Історія української літературної критики (про журнал "Основа")
На жаль, можливо, загальна полемічна спрямованість розвідки Максимовича про-п статей Куліша, де досягнення молодої української літератури не тільки тенденційно перебільшувались, а й протиставлялись російській літературі, спричинила іншу крайність. Максимовичу здавалося. що українська література навіть з появою в ній Шевченка ще не доросла «до обще-европейского значення»м. Не випадково, говорячи про «верховний сонм писателей первоклассннх», до якого ще не піднявся Шевченко, Максимович називав тих же геніїв, з якими Куліш порівнював не лише Шевченка, а й Квітку-Основ'яненка, та й самого себе м.
Проте не можна судити за це Максимовича надто суворо — головне було в пафосі його статей і оцінок. Тривала відірваність від активного літературного оточення, безперечно, позбавляла вченого й належної інформації про дальші досягнення рідної літератури, про високі їх оцінки в Росії та всьому слов'янському світі.
Літературно-художня й літературно-критична програми «Основи» спиралися на культурно-освітню національну програму, широко розгорнуту журналом з тим, щоб активізувати якомога більше діячів. Все позитивне в діяльності «Основи» діставало співчутливу оцінку найкращих російських видань, у тому числі «Со-временника», очолюваного М. Некрасо-вим, М. Чернишевським і М. Добролюбо-вим.
Ідеї історичної єдності українських земель, спільності мови й культури, заперечення національної відрубності, різка критика М. Чернишевським мовно-культурної лінії «москвофільської» газети «Слово» завойовували все ширшу підтримку по обидва боки політичного кордону, що розділяв український народ.
Звертаючись до західноукраїнської інтелігенції, П. Куліш закликав: «Треба вам... з нашою словесністю більш обізна-ватись, щоб одна була поезія і в вас, і в нас» — і тут же засуджував мовно-літературні «мудрування» «Слова» 86.
На тому етапі розвитку суспільного життя, та ще й в умовах Галичини, на-
" Там же, од. зб. 558/1474, арк. 10.
* Там же, од. зб. 560/1476, арк. 46.
* Киевская старина.— 1899.— Т. 4.— С. 2.
віть багато в чому обмежена культурно-національна програма «Основи» здавалась достатньою, бо, як свідчив один із послідовників «Основи» — львівський журнал «Вечерниці», «там розкривається правдивий образ нашої теперішньої літератури», звідти можна пізнати, «скільки ми уже маємо та як цінити...»а.
Загальнокультурну лінію «Основи», найкращі традиції «Русалки Дністрової» прагнули наслідувати галицькі видання початку 60-х рр. Навіть «Слово» іноді друкувало народною мовою твори С. Во-робкевича, В. Шашкевича, І. Гушалевича, І. Наумовича, О. Кониського і навіть Т. Шевченка. А керівник газети, один із ідеологів «москвофільства» Б. Дідицький, у цей час ще наважився видати добірку поезій Ю. Федьковича з хвалебною передмовою, де буковинський поет порівнювався з Шевченком. Особливою заслугою обох поетів Дідицький вважав вміння «для вьісших навіть предметів способом природним, невьшужденньїм спопуляризо-вати форму до той степени, же предмет й форма приступим суть й якось мов свойски понятию простонародія»м. Лише згодом Дідицький став пропагувати дві літератури: «по-простому» — для народу і «язичієм» — для освічених, вищих класів.
Центральними у літературно-критичних виступах галицьких журналів були питання про літературний статус української мови, характер літератури, про її мову, зміст, стилі та місце серед інших слов'янських літератур. Навколо цих проблем схрещувалися мечі представників різних угруповань, які зрештою диференціювались й оформлялись у два протилежних табори — «народовців» і «москвофілів». Нігілістичні щодо живої української мови тенденції газети «Слово» діставали більш-менш аргументовані та войовничі заперечення з боку народовських журналів «Вечерниці» (1862, 1863), «Мета» (1863— 1865), «Нива» (1865), «Русалка» (1866).
У тривалій полеміці слід віддати належне й двом полемічним брошурам, що вийшли 1861 р. у Чернівцях українською мовою, але латинським правописом,— «Слово на слово до редактора „Слова"»
" Вечерниці.— 1863.— № 5.— С. 40. Далі посилання на це видання подаються в тексті. м Федькович І. Поезії.—Львів, 1862.—С. VIII.
45
семінарського товариша Ю. Федьковича А. Кобилянського та «Голос на голос для Галичини» К. Горбалп.
А. Кобилянський гостро й уїдливо виступив проти тих, хто не визнавав або калічив народну мову, твердив, що жива мова «вийде... з оковів, котрі їй накладають книжники, недоуки, але вийде аж тоді, як встануть в народі співці і потрафлять защебетати рідним голосом». Це твердження ілюструвалося кількома прекрасними поезіями Ю. Федьковича, якого автор брошури, за словами Франка, виставляв як репрезентанта нових ідей,як поета «саморідного, далекого від шкільного шаблону, та зате тим ближчого до дійсного життя і народу» (33, 121).
Оцінюючи ці брошури, що сприймалися як своєрідний маніфест прогресивної народолюбної молоді, І. Франко слушно писав, що вони «були немов першими ластівками нової весни», «зародками філософічного і соціального радикалізму», аргументованим захистом і демонстрацією літературних потенцій народної мови (41, 317).
Можна говорити про безперечну співзвучність ряду висловлених тут ідей зі знаменитою статтею М. Чернишевського «Національна безтактність», високо оціненою за те, що написана «з найщирішим співчуттям» і «бажанням добра» захисникам живої мови в літературі, близької й зрозумілої народові.
Уже перший галицький журнал 60-х рр. «Вечерниці» передрукував чимало художніх, публіцистичних та літературно-критичних творів з «Основи» (твори Шевченка та статті про нього, а також Марка Вовчка, Л. Глібова, П. Куліша, М. Максимовича, О. Стороженка, С. Носа), що сприяло піднесенню авторитету української літератури в Галичині та виробленню критеріїв її оцінки. У «Передньому слові» до першого номера «Вечерниць» говорилося про те, що «росте близька великоруська сестриця так пишно і буйно» і що з
живучи і під одним дахом» (1863, № 15, с. 122).
Своєрідна програма розвитку літератури деталізувалася, зокрема, в статті «Народ і словесность». З властивим для початкового періоду літературного розвитку перебільшенням говориться про просвітительську місію літератури («Народ і словесность — нероздільні поняття»), а в дусі Куліша — й про особливу місію літератури української («Нове слово між народами») (1862, № 2, с. 13; № 39, с. 349 та ін.).
Полемізуючи з «москвофільським» «Словом», журнал відстоює потребу розвитку української літератури живою мовою народу, запозичуючи приклад російської літератури, а не її мову (1862, № 7).
У статті «Небувальщина та й невидаль-щина» твердилось, що «москвофільським» письменникам «до їх діл лукавих треба мертвих слів, в которих батьки не сумують, матері не нарікають, дівчата не плачуть, могили не стогнуть, всі народні муки та терпіння нічого не значать, в которих правдива історія мовчить, в которих жи-ють тільки старі прикостнілі, буцім то історичні, а справді противорозумові і противолюдські традиції». Так характеризується літературна продукція «Слова», «Семейной библиотеки», «Весни» та їм подібних видань. У такому ж плані велась полеміка з віденськими «Вістником» та «Страхопудом».
Плідною була думка про те, що розвиток національних літератур € важливим і ефективним засобом єднання слов'янських народів, що рідна література «має нас зазнайомити і подружити з світом» (1862, № 39, с. 349).
Вплив «Основи», а можливо, й відомої статті М. Чернишевського відчувався у розмірковуваннях про те, що на цьому етапі можна писати по-українськи поки що лише художні твори, а не наукові, які продукувалися в Галичині штучною, не-
такими ж увагою та піклуванням слід зрозумілою народу мовою (1862, № 8). ставитися й до спорідненої галузки — мо- Взагалі ідея спільності літературних ви й літератури української (1862, № 1, с. 1). Пізніше журнал запевняв, що «всякий москаль, який подасть нам братню руку дружби і скаже слово щирої любові
і схилля до нашого діла, той брат наш,
змагань і шукань обох частин українського народу лежить в основі ряду редакційних виступів (як правило, належали вони К- Климковичу). У статті, присланій нібито «Із-під сіль-
рідний брат і ми не одцихнемся од його, ської стріхи» (голос народу!), складається
46
панегірик мовній єдності обох частин українського народу на базі «чигирин-сько-київського-шевченковського наріччя», що «має найбільше краси і надійності служити підставою нашої малоруської літератури» (1862, № 15, с. 117). «Мову Шевченкову зрозуміють по всіх кутках України, зрозуміють, певне і на Галичині»,-^ твердилося й у «Листі з України» якогось М. Терезовського (1862, № 33, с. 286).
Планомірна популяризація творів Шевченка (у тому числі заборонених у Росії революційних політичних) за рукописними копіями та лейпцігського видання «Новне стихотворения Пушкина й Шевченко» (1859) включала й власні оцінки діяльності поета, «которьш нас збуджав до житья ідеальнолюдського, віщуючи нам заразом нашу народню безсмертність, яко перший наш пророк... которого слово надало нам повагу меж народами» (1862, № 16, ст. 121).
Робилися спроби визначити місце Шевченка в літературному процесі порівняно з його попередниками: «Коли бо Квітка малював тільки настоящу жизнь народню, Тарас окрім того бистрим поглядом перелітав і всю нашу кріваву бувальщину і зазирав орлиним оком в тайни будущр-го». Цікавим було порівняння поем «Гайдамаки» і «Катерина»: в «Гайдамаках» вже відтворена картина не особистої, а загальної недолі, «шляхи з якої окроплювались не безсилими слізьми, а кров'ю» (1862, № 39, с. 349—355).
«Вечерниці» пристрасно захищали Шевченка від всіляких фальсифікацій чи применшення значення його творчості в деяких польських виданнях. У шести номерах друкувалася велика науково-публіцистична стаття Грицька Будеволі (Д. Та-нячкевича) «Слівце правди Вгіеппікоші Іліегагко-му про нашого батька Тараса Шевченка». Спростовуючи злісні перекручення діяльності Шевченка, автор порівнював його літературну місію з місією Пушкіна й Міцкевича (1862, № 35).
Щоб вагоміше звучали подібні твердження, журнал вміщує панегіричні відгуки рядових читачів (1862, N° 15, ЗО), а також матеріали про переклади творів Шевченка, Квітки-Основ'яненка, Марка Вовчка, з вдячністю говорить про благородну працю польських перекладачів Со-
вінського -і Горжалчинського (1862, № 22), сербського журналу «Денниця» (1863, № 9).
У зв'язку з творчістю Шевченка розглядається творчість популярного на Західній Україні письменника Ю. Федькови-ча, якого у статті Грицька Будеволі прямо названо «сином Шевченка, що заспівав його голосом» (1863, № 2). Твори Федьковича були яскравою демонстрацією ідейно-естетичних засад тієї народної літератури, паростки якої популяризувались у «Вечерницях». Тут також було вміщено повість першого видавця журналу, визначного галицького новеліста Ф. Заревича «Хлопська дитина», в якій, за словами Франка, «уперше в нашім письменстві виведено мужицького сина, що добивається університетської освіти й віддається служінню народові» (41, 317).
Своєрідне продовження «Вечерниць» — журнал «Мета» — водночас вважав себе прямим спадкоємцем припиненої «Основи». Це було перше в Галичині видання, що маніфестувало себе як всеукраїнський літературний (1863—1864), а згодом (1865) і політичний орган.
Полемічні виступи журналу здебільшого не носили вузького сектантського та національно нетерпимого характеру: критика шовіністичних опонентів поєднувалась із солідарністю з демократичними силами «ліберальної Росії і народної Польщі», з почуттям вдячності до тих видань, «котрі віддавали справедливість нашій народності» м.
Автор анонімного «Письма до громади» рішуче відкидає «залицяння» слов'янофільського «Дня», який «брав нас в опіку против ляхів, а як зайшла річ про нашу літературу, про самостійність народню, так закричав, що се «нелепость», або «изобретение украинофилов» (1863, № З, с. 258). А дружні застереження Черни-шевського зате, «що ми одриваємося від спільності з нашими братами на Вкраїні» і «хочем заводити для себе окремішню літературу, не маючи за собою ані одного поважного голосу», приймаються з вдячністю (с. 251—252). Накреслюється й практична програма наслідування прикла-
89 Мета.—1863.—№ 1.—С. 93. Далі посилання на це видання подаються в тексті.
47
питання 3
Історія української літературної критики. – С. 61 – 73.
МИХАЙЛО МАКСИМОВИЧ (1804—18Г1)
Михайло Олександрович Максимович народився в 1805 р. на хуторі Тимківщи-на Полтавської губернії у небагатій дворянській сім'ї. Після закінчення Новго-род-Сіверської гімназії у 1819 р. він стає казеннокоштним студентом Московського університету, де навчався на словесному та природничому відділеннях. Закінчивши університет (зі званням кандидата), а згодом очоливши кафедру ботаніки, Максимович не перестає одночасно захоплюватись природничими і гуманітарними науками. Цю багатоплановість наукових інтересів зберіг він протягом усього життя, щасливо поєднуючи винятковий універсалізм із справжньою науковою глибиною. У лекціях, наукових працях, підручниках та численних статтях, з якими Максимович виступав у спеціальних наукових та громадсько-літературних виданнях, він стояв на рівні найпередові-ших наукових досягнень свого часу.
Продовжуючи матеріалістичні традиції М. Ломоносова, Максимович став причетним до найбільших відкриттів у біології XIX ст.— вчення про клітину й еволюційної теорії, оформленої пізніше Дар-віним. Серед слухачів Максимовича був О. Герцен, який назавжди зберіг глибоку симпатію до свого вчителя.
Максимович зробив першу в Росії спробу популяризації основ наукового природознавства серед освічених селян і робітників, написавши для народного читання «Книгу Наума о великом божьем мире» (1833). Видану тільки за життя Максимовича 11 разів, цю книгу прочитали мільйони простих людей Росії.
Прогресивні погляди і широку ерудицію виявляв Максимович у галузі історії, етнографії, фольклору, філології. Він був противником норманської теорії походження Русі, високо оцінював історичне значення возз'єднання України з Росією.
Виступаючи проти раболіпного схиляння перед усім чужоземним і постійно захищаючи авторитет вітчизняної науки й культури, Максимович водночас завжди пильно стежив за досягненнями науки і культури європейських народів, щоб «не перенимать, а понимать европейское для возвьішения русского» иг.
Знайомство Максимовича з українським фольклором переросло у палке захоплення, поєднане з науковим дослідженням історичних коренів та характеру творчості народу. Наслідком цих занять були збірки українських народних пісень, видані в 1827, 1834 і 1849 рр.
Завдяки В. Одоєвському Максимович ще в 20-х рр. увійшов у коло московських літераторів — К- Рилєєва, В. Кю-хельбекера, О. Сомова, М. Гнєдича, Д. Веневітінова, М. Полевого, а згодом познайомився з О. Пушкіним, М. Гоголем, В. Жуковським, П. Вяземським, В. Бєлінським, М. Надєждіним, М. Стан-кевичем, М. Погодіним, О. Бодянським, А. Міцкевичем та ін. На Україні його єднали тісні особисті й творчі зв'язки з Г. Квіткою-Основ'яненком, І. Срезнев-ським, П. Гулаком-Артемовським, Є. Гребінкою, М. Костомаровим та ін.
Перебуваючи у Москві, Максимович брав активну участь у літературному житті, виступав з літературно-критичними статтями в «Московском телеграфе», журнале «Атеней», виданнях М. Надєжді-на — газеті «Молва» та журналі «Телескоп», де якийсь час навіть керував науково-критичним відділом.
У 1830—1834 рр. Максимович видав три книги альманаху «Денница», в якому брали участь О. Пушкін, А. Дельвіг, П. Вяземський, Є. Баратинський, Д. Ве-невітінов, Ф. Глинка, М. Полевой, Ф. Тютчев, М. Язиков, І. Киреєвський та інші найвідоміші літератори того часу. У рецензії на перший випуск альманаху Пушкін виділяв «Денницу» поміж сірої альманахової зливи, називаючи його «приятной новостью в нашей литерату-ре» 103. Схвальні оцінки альманахові Максимовича давали й інші тодішні журнали. Призначений у 1834 р. ректором нововідкритого Київського університету,
101 Максимович М. А. Речь о русском просве-щении.—М., 1832.—С. 17.
103 Литературная газета.— 1830.— № 8.— С. 62.
61
М. Максимович одночасно був деканом філологічного факультету та професором російської словесності, його лекції і наукові студії з вітчизняної словесності (й один з перших в Росії університетських підручників з історії) були позначені глибокою ерудицією, новизною та передовими для свого часу концепціями в галузі історії й теорії літератури.
Звикнувши до журналістської роботи у Москві, Максимович прагнув продовжити її в Києві, виступаючи ініціатором заснування газетних і журнальних видань (у тому числі навіть журнального органу Кирило-Мефодіївського товариства). Ці спроби увінчалися лише випуском трьох книжок альманаху «Киевлянин» (1840, 1841, 1850) та двох «Украинца» (1859, 1864).
Залишивши через хворобу роботу в Київському університеті (1845), Максимович оселився у своїй невеличкій садибі біля с. Прохорівка на Полтавщині, лише зрідка виїжджаючи до Москви і Києва. У дуже тяжких умовах (страждаючи, як він говорив, від трьох бід: безлюддя, без-книжжя, безгрошів'я) продовжував займатися науковою й літературною роботою. Не полишав вчений і журналістської та літературно-критичної діяльності, зрідка виступаючи з актуальних питань поточного літературного життя та історії літератури, а якийсь час навіть редагуючи журнал «Русская беседа».
Вчений перебував у колі визначних діячів культури і науки — М. Чернишевсько-го, М. Щепкіна, С. Аксакова, М. Костомарова, Ф. Тютчева, М. Остроградського, О. Лазаревського, В. Одоєвського, О. Бо-дянського, С. Гулака-Артемовського, Марка Вовчка та ін. Відомі щира взаємна симпатія й дружба Максимовича і Шевченка, яка встановилася між ними ще в часи Кирило-Мефодіївського товариства. На влаштованому ним урочистому громадському обіді у Москві на честь повернення Шевченка із заслання Максимович палко вітав народного поета і людину, яка подала приклад вірного служіння ідеї, приклад незламності. У вірші, прочитаному на цьому обіді, Максимович говорив і про всенародну тугу за засланцем, про невмируще його слово, що завжди залишалося з народом. Висловив він побажання, щоб поет, який «перебув тяж-
ке лихо і лиху недолю», «заспівав нових пісень про людськую волю»104. Об'єктивно це звучало як полеміка з П. Кулішем, що твердив, ніби Шевченко повернувся із заслання зламаним, «недогарком таланту».
Максимович і його дружина взяли активну участь у влаштуванні особистого життя Шевченка, згодившись навіть виділити місце для його садиби на своєму хуторі.
За великі заслуги перед вітчизняною наукою Максимович був обраний членом-кореспондентом Російської Академії наук, а також почесним членом Московського, Петербурзького, Київського й Одеського університетів та багатьох наукових товариств.
Світогляд Максимовича формувався у 20—30-х рр. XIX ст. у період гострої боротьби матеріалістичного й ідеалістичного напрямів у філософії та природознавстві. Гносеологічні погляди Максимовича мали яскраво виражений матеріалістичний характер. Однак у вирішенні загальних світоглядних проблем він не був послідовним, роблячи значні поступки ідеалізму, особливо у розумінні деяких явищ і процесів суспільного життя 105.
У неопублікованій статті «Краткая био-графия Й. В. Кир^еевского» Максимович засвідчив, що ще в 20-х рр. він разом з «любомудрами» зацікавився філософією Шеллінга і відтоді у відповідності з його теорією трактував основні питання естетики, зокрема проблему сутності прекрасного, зв'язку мистецтва з життям, законів художнього відображення дійсності — з природою і мисленням.
Своєрідна інтеграція ідеалістичної філософії Шеллінга, Гегеля, Фіхте, її трактування суті національного, народного духу з романтичними ідеями Гердера, проголошенням народної поезії найвищим втіленням одвічного національного духу визначила не тільки характер теоретично-естетичних уявлень Максимовича, а й напрямок та зміст його практичної діяльності як фольклориста, літературознавця і критика.
10< Основа.— 1861.—№ 6.—С. 9.
105 Острянин Д. Світогляд М. О. Максимовича.— К-, 1960; Марксе П. Максимович — видатний історик XIX ст.—К., 1973.
62
Максимович вважав, що «вся наука должна бьіть философическая от своих главннх й общих положений до самнх частньїх исследований»106, тобто до своєї постійної зорієнтованості на актуальні потреби сучасного життя. Це положення мало важливе методологічне значення для спрямування не лише історико-літератур-них, а й літературно-критичних студій. І в своїх лекціях з теорії словесності, читаних у Київському університеті, кардинальне питання естетики про відношення мистецтва до дійсності Максимович розв'язував з ідеалістичних позицій. ( У прагненні до «абсолютної краси», втіленої в ідеї «вищого духу», вбачав Максимович «начало зстетическому совершенству й идеальному в искусстве, которому про-тивополагается естественное». Там же він висловлював і негативне ставлення до тієї літературної критики, яка «ложною ста-новится от предубеждения теоретическо-го» (у тому числі критики В. Бєлінського) 107.
Суперечності філософсько-естетичних поглядів Максимовича відбилися й на його розумінні характеру зв'язків літератури з народною творчістю. У передмові до збірки «Малороссийские песни» (1827) він з радістю писав: «Наступило, кажет-ся, то время, когда познают истинную це-ну народности: начинает уже сбм-ваться желание — да создается поззия истинно русская!» (с. 1). Як В. Кюхель-бекер та інші декабристські поети й критики 108, саме у вірності національному фольклорному джерелу — народним пісням, «где звуч«т дума, движимая чув-ством», казкам, «где отсвечивает фанта-зия народная»,— Максимович вбачає основну запоруку процвітання самобутньої «й истинно русской», «народної» поезії.
Принципово важливою була вказівка на те, що народні пісні й думи можуть бути джерелом пізнання «собнтий дей-ствительньїх», це була пряма орієнтація на висвітлення історичного минулого в дусі народної, а не офіційної інтерпретації,
1И Максимович М. Письма о философии Е. П. И-вой.— ІМ.], 1833.—С. 6.
107 ЦНБ АН УРСР, ф. 1. од. зб. 1473.
108 Федченко П. М. Літературна критика на Україні першої половини XIX ст.— К., 1982 — С. 141—142.
МИХАЙЛО МАКСИМОВИЧ
що характерно для багатьох творів декабристів, О. Пушкіна, Т. Шевченка, для науково-історичних праць самого М. Максимовича.
Значна частина передмови Максимовича присвячена характеристиці українських народних пісень, дослідженню їх зв'язку з історичними подіями, життям і побутом народу. Порівняння українського фольклору з творами інших народів дозволяло більш чітко з'ясовувати національні особливості української пісні у сфері змісту, образної чи віршової структури, а також виявляти те, що було в ній спільного з піснями братніх народів.
Недоліком концепції Максимовича було те, що в ній не враховувалась специфіка фольклору й літератури як різних, хоч і близьких, видів мистецтва слова. Але історично позитивною й плідною була думка про їх внутрішній зв'язок.
Цілий ряд тонких спостережень над змістовими і формальними особливостями народнопісенної творчості міг стосуватися аналогічної літературної продукції, тим більше, що в море народної поезії органічно вливалися вірші літературного по-
63
ходження — С. Климовського, Г. Сковороди, І. Котляревського. Природно, що й деякі пісні з «Наталки Полтавки» увійшли до збірника Максимовича як народні.
Звичайно, все це не могло не прислужитися формуванню принципів наукової систематизації і критичного аналізу матеріалу писемної літератури. Здійснивши відчутний вплив на теоретичне розв'язання специфічних проблем фольклористики, на активізацію збирання й вивчення народнопоетичної творчості, збірка Максимовича стимулювала власне літературно-критичну думку, викликавши ряд відзивів у пресі й листах, зокрема П. Гулака-Артемовського, І. Срезневського, Л. Боровиковського, Г. Квітки-Основ'я-ненка.
Показово, що П. Гулак-Артемовський, який збирався скласти історичний коментар до збірника Максимовича, одним із перших звернув увагу на його цінність і значення не тільки для українського, а й для інших народів 109. Цим також підкреслювалась думка про те, що орієнтація на народну творчість це орієнтація не лише на народну мову, а й на більш широкий комплекс естетичних ознак фольклору.
Заохочені починанням Максимовича, учасники харківської групи романтиків вважали його найвищим прикладом і незаперечним авторитетом. По суті, ім'я Максимовича було для них своєрідним прапором, під яким вони починали свою фольклористичну працю. «Порадуйся слу-чаю, воспользуйся ~ случаем,— писав О. Шпигоцький І. Срезневському,— вот перед тобою Максимович: довольно одного слова, одного имени» 110.
Надзвичайно важливим було те, що видання Максимовича здійснювало активний вплив на літературну практику всіх тодішніх українських письменників, сприяло дальшому розширенню змістово-тематичних сфер та об^зно-поетичних засобів літератури.
Високомистецька за формою і різноманітна за змістом, настроєм, тональністю народна поезія була важливим доказом
109 Гулак-Артемовський П. П. Твори.—К., 1961.—С. 217.
"° Харківська школа романтиків.— Т. 1.— С. 242.
здатності української мови, за словами П. Гулака-Артемовського, передавати «чувства пьілкие, благороднне, возвн-шенньїе», аргументом у боротьбі з тими, хто штучно обмежував можливості української літератури, вважаючи, ніби, як з обуренням писав Л. Боровиковський, «на малороссийском язьіке, кроме шуточного, смешного — писать нельзя» ш.
Зацікавлення народною творчістю, інтерес до внутрішнього життя простого народу, по суті, були своєрідним запереченням приписів класицистичної естетики, оскільки орієнтували літературу на теми з навколишнього життя.
Глибокі думки про змістову й жанрову специфіку українського фольклору, деякі стильові й метричні особливості дум, козацьких пісень містили передмови Максимовича до його пізніших збірок — «Ук-раинские народньїе песни» (1834), високо оціненої М. Гоголем, О. Пушкіним, та «Сборник украинских песен» (1849). У передмові до останньої збірки цікавим було твердження Максимовича про історичний характер і місію українських кобзарів, які виступали своєрідними речниками високих людських моральних якостей. Це було прямим перегуком з «Перебендею» Т. Шевченка.
До цього ж періоду відносяться і виступи Максимовича про перспективи української мови як мови літератури і науки та рецензії на «Малороссийскую де-ревню» Кулжинського й «Украинский альманах». Засуджуючи сентиментальну ідеалізацію життя українського селянина в книзі Кулжинського, Максимович співчутливо відгукнувся про зміст і форму першого українського альманаху, висловивши ряд побажань щодо дальшої літературної розробки української тематики. Значний інтерес становила оригінальна вступна стаття Максимовича до другого випуску альманаху «Денница» (1831), в якому він детально оглянув поточну російську літературу та журнальні й альманахові видання.
Серед найзнаменніших ознак сучасного літературного процесу Максимович звернув увагу на те, що, нарешті, «внят-но заговорили о литературе, како виражений общества» (підкреслен-
Там же.
64
ня наше.— П. Ф.) ш. Під цим кутом зору він оцінює суспільне значення та роль художніх творів і літературознавчих досліджень. З творів художньої літератури найвище ставить він «Евгения Онегина> і «Бориса Годунова» Пушкіна та «Дво-рянские вмборн» Квітки-Основ'яненка. Різко критикуються бездарний роман Булгаріна «Йван Внжигин» та донощи-цька «Северная пчела» — кон'юнктурний, безпринципний орган, ворожий прогресивній літературі.
Сповнені симпатії відзиви Максимовича про «Литературную газету» та «Север-нне цветн» О. Пушкіна і А. Дельвіга. На боці останніх проти Булгаріна і Гре-ча виступає Максимович у відомій дискусії про літературний аристократизм.
Принципово новими й плідними ідеями були пройняті лекції, статті й підручники Максимовича з історії давньої російської літератури. По суті, він один із перших аргументовано заперечив скептичне, а то й зовсім нігілістичне ставлення до здобутків давньої,літератури, розкрив естетичне й історичне значення багатьох давніх пам'яток, зокрема «Слова о полку Ігоревім», розглядаючи їх як важливі ланки єдиного процесу поступального розвитку вітчизняної літератури.
Звичайно, подібні студії загалом носили історико-літературний характер, але й такі дослідження провадились як відповідь на актуальні потреби сучасного культурного життя, їм підпорядковувались і активно служили. Вони сприяли вихованню наукової об'єктивності й історизму при дослідженні та оцінках явищ минулого і сучасного.
Максимович авторитетно й переконливо доводить оригінальність і давність «Слова» як історично правдивого і художньо досконалого відображення справжніх подій, відображення, що регламентувалося своєрідними нормами тогочасної писемної і народнопоетичної творчості. Тодішній стан вивчення пам'ятки та захоплення Максимовича українськими народнопоетичними джерелами призвели до перебільшення їх впливу на «Слово» і навіть до його помилкової атестації лише як української літературної пам'ятки. Але
112 Денница, альманах на 1831 год.— М., 1831.—С. І—II.
сама методика дослідження, безперечно, мала наукові основи і сприяла справі формування засад літературної критики й літературознавства.
Текст, структура, поетичні засоби, символіка, стиль твору — ось що, на думку Максимовича, повинно бути об'єктом комплексного й цілісного наукового дослідження. У своїх працях Максимович подавав високі зразки аналізу змістової й жанрово-стильової сфери творів. " v
Конкретизуючи свої погляди на критику, Максимович у статті про «Песнь о полку Игореве» (з лекцій, читаних у Київському університеті в 1835 р.) писав: «О Песни Игорю, как самообразном явлений поззии должно судить более по ней самой, нежели по каким-либо частини правилам критики, составленной по иноземннм образцовьім сочинениям. Критика ее должна состояться из рассмотре-ния ее самой, как внражения тогдашней жизни, в совокупности с другими памят-никами древней нашей Словесности й на-родной поззии нашей й других славян, й в сообразном только с общими требо-ваниями вкуса, только с общими условия-ми й законами изящного. Лишь тогда критика ее послужит к из-ьяснению свойств ее й своен'ародной нашей поззии й к составлению некоторнх правил свое-народной нашей Пиитики; подмогою к се-му будут служить еще лучшие произве-дения наших позтов, например, Держави-на, Пушкина» ш.
Безперечно, сказане Максимовичем про критику давнього тексту загалом мало безпосереднє відношення до формування методів, принципів літературної критики сучасних текстів.' Сила подібних рекомендацій зростала від того, що опиралися вони на практику (чи й народжувалися в ній самій) авторитетного літератора і вченого. Б такому плані він будує свій курс лекцій з історії російської літератури, йдучи за твердженням Я. Грімма про мову як живий організм, що, історично змінюючись, відбиває історію народного життя, Максимович саму словесність визначає як сукупність пам'яток, де виявились душа й життя народу — усно (фольклор) або писано (власне література, або «сочинения»).
113 Максимович М. А. Сочиненая.— Кнев, 1880.—Т. 3.—С. 514.
З 8—289
65
Новою і плідною була спроба вченого історично розглядати розвиток літератури, еволюцію її компонентів як процес «постепенного развития во взаимной свя-зи со всей жизнью народа» ш.
Власне, характер і призначення писаної літератури («сочинений») тут, як бачимо, визначені ще не досить чітко і переважно зводяться до ролі історичного джерела, культурно-історичного документа, за яким можна було б досліджувати саме народне життя й психологію, але це було історично обумовленим явищем, що згодом навіть науково оформилось у культурно-історичну літературознавчу школу.
Хоч теоретично художня специфіка літературного твору не бралася до уваги при визначенні його історичної цінності й значення, але, як видно з практики дослідження «Слова» і пізніших літературних оглядів та критичних статей Максимовича, в його поле зору завжди потрапляли й елементи художньої форми, поетики літературного твору. Коли в «Оте-• чественньїх записках» (1840, т. 9, №4, с. 37—72) з'явилася рецензія М. Каткова на «Историю древней русской словесно-сти» М. Максимовича, останній змушений був порушити своє незмінне правило —• не відповідати на журнальну критику. Спростовуючи незрілі й упереджені критичні оцінки рецензента, Максимович висловлює цікаві думки про те, якою повинна та якою не повинна бути наукова критика. Деякі положення його теорії можуть бути віднесені й до критики літературної.
Максимович відзначає, що найвразли-віше у згаданій рецензії — недостатня компетентність, а одночасно і надмірна категоричність критика. «Можна бить весьма добросовестному, й от чистого сердца говорить вздор; можно бьіть внут-ренно уверену в своей правдивости й бить весьма несправедливу к другим»,— говорить М. Максимович про метод критика, який, «уверовав в какую-нибудь систему, вне оной не видит уже ничего истинного, в каждом предмете усматривает не его истинную сущность, но воображает толь-ко свою собственную личную мнсль й с полньїм самодовольством й самонадеяни-
ем замьішляет, посредством своих теоре-тических идей, решить й рядить все. Й хо-рошо еще, если зта система будет одна из первостепеннмх систем философских... Но если молодой ум обуяет какое-нибудь частное одностороннєє учение (напр., от-рицательное учение исторического скеп-тицизма), тогда он уже с нетерпимостью отвергает все, что не подходит под его точку зрения, й с горделивьім неуваже-нием смотрит на все, что не в духе его требований». «Между тем,— продовжує М. Максимович,— от основательного критика требуется именно того, чтобьі он спо-собен бьіл, сходя с своей точки зрения, входить в мнсли другого...»
Принципове заперечення Максимовича викликає теза критика про те, що «глав-ное й существенное значение словесности состоит в движении язнка», при цьому недооцінюється змістова сфера літератури. Хоч дещо іронічно звучить порада Максимовича: «Книгу, которую собирает-ся критиковать, надобно сначала прочесть со вниманием всю, не пропуская ничего, ни предисловия, ни примечаний, ни даже указания на опечатай!»ш, але, зважаючи на критичну практику тих часів (та й не тільки часів далеких!), вона далеко не зайва!
Скільки ж наукової принциповості, далекоглядності й проникливості потрібно було мати Максимовичу, щоб за цих умов відводити «Слову» одне з найпочесніших місць в історії вітчизняної культури. З гнівом говорив учений про те, що майже в середині XIX ст. «появилась еще одна критика, в которой всеми признан-ное достоинство древнего русского песно-пения отрицается с таким неуважением й провозглашается нелепицею...», і, звертаючись, очевидно, до сумління й обов'язку редакторів, суворо застерігав: «Такие мнения должньї би оставаться во мраке, как плодьі личного безвкусия й неразу-мия» "6.
Не можна без закономірного захоплення історичною проникливістю вченого говорити про пристрасне заперечення пого-дінської норманської теорії походження Київської Русі та її культури, палке відстоювання самобутності, оригінальності
114 Там же.— С. 348.
115 Там же.— С. 474, 478. 115 Там же.— С. 479.
66
високомистецьких скарбів наших предків — тих скарбів, які поряд із шедеврами народнопісенної творчості стали надійним і благодатним, живильним джерелом нових російської й української літератур "7.
Максимович — людина широкої літера-. турно-наукової ерудиції — авторитетно й переконливо виступав проти штучного, упереджено тенденційного відшукування в пам'ятках вітчизняної літератури слідів чужоземних впливів. Виходячи з науково слушної тези: «Не только в общих усло-виях сходятся иногда песни разньїх наро-дов, но иногда повторяются в них сами собою, не заимствованно самьіе частньїе чертьі», Максимович твердив: «Сколько бьі ни находилось сходного у русской народ-ной поззии со скандинавскою или еще более с греческою, но она самобьітна й своеобразна». «Вот почему,— розвивав він далі свою думку,— для обьяснения песни Игоря прежде всего ее надо бнло сравнить с народними русскими песнями, особенно с южнорусскими, а потом с песнями нашей западной братии» "8.
Як відомо, в ті часи літературна критика й історія літератури ще не розмежовувались ні як предмети занять, ні як професії окремих людей. Суперечки навколо «Слова о полку Ігоревім», як і навколо традицій давньої вітчизняної літератури й фольклору загалом, мали пряму причетність до проблем розвитку сучасної літератури, а тому були актуальними. Недаремно у названій полеміці Максимовича з М. Погодіним опоненти оперували не тільки іменами давніх письменників, а й іменами Ломоносова, Пушкіна, Лєрмонтова, Мерзлякова і Дельвіга. Максимович щоразу для пояснення і глибшого обгрунтування своїх спостережень і висновків звертається то до сивої давнини, то до поточної літератури. Розмова про «Слово» як «первообраз самобнтной русской зпической поззии й в духе й в формах» була одночасно розмовою про джерела історичної поезії сучасної.
Характерна у цьому 'відношенні стаття Максимовича «О позме Пушкина «Полтава» в историческом отношении» "9 —
117 Там же,— С. 480.
118 Там же,— С. 483.
119 Атеней.— 1829.— Ч. 2.— С. 501—515.
аргументоване підтвердження історичної достовірності поеми, яку ставили під сумнів критики журналів «Вестник ЕвропьІ» (М. Надєждін) і «Сьін отечества» (Ф. Булгарін). Показово, що й сам Пушкін, заперечуючи згаданим критикам, по суті, повторював аргументацію Максимовича. Не випадково пушкінські «Критиче-ские заметки о «Полтаве» Максимович вмістив у своєму альманасі «Денница» (1831).
Стаття Максимовича була однією з перших спроб вимірювати художню досконалість твору його відповідністю життєвій правді, живій історії народу.
Характерним для поглядів Максимовича на проблеми самобутності національної культури і чужоземних запозичень та впливів був вірш, написаний у часи студіювання наукових джерел з історії російської літератури:
Хвала, Шафарик дорогой!
Наш старьій свет уже светлеет:
С твоей славянской стариной
Наш славянин помолодеєт.
Лишь об одном я потужил,
Что по примеру иноземцев,
Й тьі нам в Руссов нарядил —
Все тех же скандинавских немцев! ™
Свої літературно-критичні принципи Максимович продемонстрував у статтях, опублікованих в альманасі «Киевлянин». Стаття «О стихотворениях червонорус-ских» — це не просто історичний огляд літературного відродження на галицьких землях, а вдала спроба оцінки ідейно-естетичної вартості деяких типових його явищ. Максимович рішуче заперечує наслідування й. Левицьким, А. Могильни-цьким, М. Устияновичем, Ф. Лисенецьким, С. Семашем того штучного стилю, яким писали російські поети XVIII ст., і наголошує на потребі глибшого й органічного засвоєння творчого досвіду сучасних російських поетів. Вірний своїм романтичним захопленням, Максимович навіть творчі успіхи Пушкіна ладен пояснювати передусім умілим використанням найкращих традицій народної творчості та живої народної мови. «Вековой опит наше-го русского стихотворства,— писав він,— должен послужить в урок для писателей червонорусских... Живая литература у них
Там же.— С, 497.
67
І
может процвести только на их народном живом язьіке: пусть они все изучают его в народних пословицах, поговорках, сказ-ках й еще более в песнях малороссий-ских, особенно украинских, где народное вьіражение процвело с наибольшею силою й красотою» І21.
Захоплені дифірамби «Русалці Дністровій» Максимович складає за те, що вона «дьішит й благоухает своенародно-стью». Під цим кутом зору оцінюються
родному» (с. 119). На жаль, ні продовження статті про галицьку літературу, ні статті про східноукраїнських письменників тоді не з'явилося — «Киевлянин» перестав виходити.
Певний відгомін ідей Максимовича відчутний на статті М. Костомарова і деяких літературно-критичних матеріалах галицьких періодичних видань кінця 40-х рр. XIX ст. Зміну ж його поглядів на характер, зміст народності в літера-
конкретні твори — «Веснівка» М. Шашке- турі, зокрема народності повістей Квітки-
вича, «Жулин й Калина» та «Мадей» І. Вагилевича, «Два віночки» Я. Голова-цького, стаття Вагилевича про народні пісні. Провіщаючи майбутнє галицької поезії, основною запорукою її «успешно-го, непреривного возрастания й процвета-ния» Максимович вважає «вдохновение
Основ'яненка, можна простежити на його статтях написаних у 50—60-х рр. XIX ст. Але перед цим кілька слів про статтю «О правописании малороссийско-го язнка», опубліковану в «Киевлянине» (1841). У тих дискусіях, які точилися тоді нав-
своенародное» і «песнопение на самобнт- коло статусу української мови, Максимо-
ньш лад» (с. 152).
вич займав, безумовно, прогресивну по-
Звичайно, можна було б закинути Мак- зицію, вважаючи українську мову рідною симовичу певне перебільшення ролі на- сестрою російської, а не її наріччям, то-
родної творчості для писемної літератури, але, по-перше, це було історичне зумовленим явищем, коли поняття народності літератури пов'язувалося майже виключно з використанням народної мови і поетики фольклору, а по-друге, Максимович
му обстоював її літературні права і внутрішні можливості бути мовою самобутньої літератури й науки, хоч був переконаний, що «не пора еще передавать не-мецких позтов малороссийским язнком» (с. 129). Цей висновок був зроблений на
все-таки цієї ролі не абсолютизував, го- підставі вкрай слабкого перекладу Й. Ле-
ворячи не тільки про «вдохновение свое-народное», а й про «песнопение на само-бнтннй лад». Показово, що й міру рекомендованих «вдохновений» і «самобнт-ности» він ілюстрував блискучим прикладом Пушкіна. Певну непослідовність виявив Максимович і у ставленні до пер-
вицьким «Лісового царя» Гете.
Прогресивною була думка вченого про єдину українську культуру для обох частин українського народу, розділеного політичним кордоном. На цій підставі Максимович вважав обов'язковими єдині мовноправописні норми, які необхідно ви-
спектив літературного розвитку на Схід- робити на солідній науковій основі з ура-
ній Україні
хуванням мовної практики найкращих і
Якого значення надавав Максимович найавторитетніших українських письмен-
компетентній і систематичній літературній критиці свідчать те, що він цікавився конкретними наслідками свого виступу, реакцією на нього з боку галицьких письменників, і те, що він замовляв продовження свого літературного огляду, а сам збирався написати статтю про лі-
ників сучасного І минулого.
Стаття Максимовича містить чимало екскурсів в історію культури, слушних і цікавих спостережень над творчістю сучасних письменників, а тому, в принципі, має пряме відношення до проблематики й пафосу власне літературно-критичних
тературу Наддніпрянської України, зо- виступів, її синкретичність — характерна
крема про твори Г. Квітки-Основ'яненка, й неминуча ознака часу, коли літератур-
«превосходнне по своєму составу й по на критика не була ще віддиференційова-
своему внражению живому, вполне на- на не тільки від історико-культурних, а й
- від наукових філологічних досліджень.
121 Киевлянин.-1841.— С. 141. Далі посилання г своїм змістом і пафосом торкалася во-
на злободенних проблем сучасного літе-
С. 107—109. ратурного розвитку. З часом І в практи-
вьш.
2._
68
ці самого Максимовича з'являються більш «жанрово-чисті» літературно-критичні виступи, присвячені, як правило, актуальним і важливим проблемам.
У проектованому в 1846 р. журналі «Киевский собеседник» Максимович передбачав створення спеціального критичного відділу з оглядом поточної літературної продукції та аналізом «учебно-литературньїх мнений, занимающих собою современное мншление»І23. Певну увагу літературно-науковій критиці тематично й географічне більш широких масштабів мав приділяти й журнал, який повинен був популяризувати ідеї Кирило-Мефодіївського товариства. За свідченням Т. Шевченка, саме Максимовичу належала ідея такого видання і саме його планували на редактора 124.
Розгром Кирило-Мефодіївського товариства, гуртка Петрашевського, розгул урядової реакції в часи «чорного семиліття» відбилися на всіх сферах громадського та культурного життя Росії. Позначилися вони і на характері літературної діяльності Максимовича, який у цей час поділяв деякі погляди слов'янофілів і співробітничав з їх періодичними виданнями.
Виступи Максимовича останніх двадцяти років життя здебільшого стосувалися різних явищ давньої літератури, фольклористики, історії книгодрукування та ряду мовних проблем, але вчений завжди зберігав інтерес' і до поточного літературного процесу. Користуючись популярним для тих часів жанром відкритих послань, Максимович у листах до М. Погодіна, П. Куліша, М. Костомарова, Г. П. Ґалаґана висловлював, свої погляди на ряд актуальних питань, оцінював окремі фольклорні збірки (наприклад, збірку А. Метлинського «Народнне южнорусские песни», 1854), художні твори (наприклад, «Чорну раду» П. Куліша).
Принципово не сприймаючи так званої етнографічної критики П. Куліша, Мак-СИМОВИЧ розгорнув полеміку навколо деяких хибних оцінок явищ української й російської літератур. Маючи на увазі дидактично-моралізаторські, консерва-
тивно-сентиментальні критерії у підході до художніх творів, він так писав у статті «Оборона украинских повестей Гоголя»: «Грустно видеть, как неоглядне й самопроизвольно в последние годн он су-дит й рядит о малороссийских писателях й всей малороссийской словестности, будучи в то же время самнм ревностньїм поборником зтой словесности»125. Не погоджувався Максимович і з надмірними претензіями Куліша, який виступав ніби «от лица всех украинцев й таким реши-тельннм тоном, как будто он в самом деле наш уполномоченньїй избранник й представитель» 126.
Подібні претензії були тим більш неправомірними й нетерпимими, оскільки у багатьох своїх критичних присудах Куліш був надто категоричний, виносячи оцінки без урахування часу виникнення того чи іншого твору й обставин діяльності письменника. Саме це передусім ставить Максимович на карб Кулішеві — антиіс-торичність оцінок змісту і стилю повістей Гоголя. Там, де Куліш вбачав недостатню обізнаність Гоголя з історією України, життям, побутом і звичаями народу, «своевольное обхождение с действитель-ностью», Максимович відзначав «живое й полное разумение украинского челове-ка с его нравами й обнчаями, с его чув-ствами й фантазиями», історично правдиво й художньо глибоко відтворене «великим душеведцем» 127.
Неприйнятними для Максимовича були й намагання Куліша представити історичне минуле, життя й побут народу в ідилічному вигляді. Тут же вчений торкався неісторичних оцінок творчості Котляревського, зокрема «Енеїди», оголошеної Кулішем «анахронізмом для совре-менного чтения», твором, написаним з непошани до рідної мови, а тому й ніби шкідливим для молодої української літератури.
Заслуговує на увагу спроба Максимовича всілякі нові явища в літературі пов'язувати зі змінами в комплексі суспільного життя. «Дело обмкновенное,— писав він,— что с наступлением нового периода в жизни народа являются новьіе
