Глава первая русская социология: теоретико-методологические основы и институционализация

Социология в Россию проникла с Запада, но быстро стала принимать собственные оригинальные формы и развиваться са­мостоятельно в собственных национальных культурных тради­циях и политических условиях. На это обстоятельство с некото­рым удивлением указал немецкий философ и социолог Л. Штейн в своем благожелательном обзоре русской социологии XIX в. [С. 18—19]. За период с конца 60-х г. XIX в. до середины 20-х гг. XX в. социология прошла несколько этапов, постепенно дости­гая когнитивной зрелости, критериями которой являются стрем­ление к теоретико-методологической интеграции, создание эмпи­рического уровня исследований и успешная институционализация (организация преподавания и научной работы). Все три критерия постоянно стимулируют друг друга. Их конкретная история позволяет уловить национальную и региональную спе­цифику исследовательского процесса и его место, роль в более широком мировом процессе социального познания определенной эпохи. Однако демонстрации этой истории должен предшество­вать ответ на вопросы: в каких условиях и под влиянием каких обстоятельств возникла русская социология? Что помогало и что мешало ее развитию?

1. Причины появления и распространения социологии в России

Возникновение самой социологии, как и суммы вышеперечисленных ее зависимостей, определялось в первую очередь капиталистическим путем развития, на который Россия медленно, но неотвратимо вступала после реформы 1861 г. Этот хроно­логический рубеж и следует считать началом социологии в Рос­сии, которая, как и в Западной Европе, возникла в русле позити­вистской традиции. Следует сразу отметить, что именно социо­логия (а не литературоведение, философия, история и т. п.) в итоге оказалась той идейной сферой, где позитивизм в России достиг самых больших результатов, причем не только в нацио­нальном масштабе, но и в мировом.

Чем же был вызван этот процесс? К началу 60-х годов в рус­ском обществоведении сложилась парадоксальная ситуация. Часть конкретных социальных наук — история, этнография, со­циальная статистика, юридическая наука и другие — достигли известных успехов, но дальнейшее их развитие требовало гло­бального методологического осмысления материала. Философия истории 40—50-х годов (спор между западниками и славянофи­лами) оказалась парализованной собственными трудностями. В этих условиях возникла междисциплинарная потребность в но­вой обобщающей общественной науке — социологии.

В 1842 г. Конт выпустил заключительный том «Курса пози­тивной философии». И через три года мы обнаруживаем первую четкую реакцию на него в России. О необходимости создания в стране новой науки — социологии — заявил талантливый иссле­дователь Валериан Майков (специальный разбор его аргументов и предложений представлен нами в следующей главе).

Особенно помогли реформы 1861 г., когда некоторые запре­ты на изучение многих общественных проблем, существовавшие для национальных исследователей в эпоху Николая I, были на­конец-то сняты [2. Гл. X]. Так, в 1864 г. Н. Серно-Соловьевич (сидящий в тюрьме за антиправительственную деятельность) размышлял о состоянии социальных наук своего времени. Итоги раздумий он сформулировал в виде вопроса, вынесенного в заго­ловок опубликованной позднее статьи: «Не требует ли нынеш­нее состояние знаний новой науки», изучающей законы истори­ческого развития и социальной солидарности так же объек­тивно, как естествознание исследует законы природы [З].

Положительные ответы на этот вопрос раздаются в русской печати все чаще и чаще. Послереформенная Россия, при всей противоречивости освобождения крестьян от крепостной зависи­мости, была во многом отличной от дореформенной России, осо­бенно учитывая важнейшие тенденции развития общества, куль­туры и базовой, массовой личности. Именно эти тенденции и сформулировали национальные потребности в новой обществен­ной науке — социологии, методику которой при этом предлага­ли брать у западных авторитетов — Д. Милля, Г. Бокля. Г. Спенсера, но особенно у О. Конта. С середины 60-х годов в рус­ской литературе появляются работы, в которых неоднократно встречается словечко социология, которая, однако, понимается как философия истории «на научной основе». Наиболее показа­тельны сочинения А. П. Щапова, прозванного в России «малень­ким Боклем». С конца 60-х годов большая группа исследовате­лей (П. Лавров, Н, Михайловский, А, Стронин, Е. Де Роберти и другие) настойчиво стремится подчеркнуть самостоятельный ха­рактер новой науки.

Спор, как называть эту науку — «социальной физикой», «философией истории» или «социологией» был не столь беспредметен, как может сейчас показаться. Один из комментаторов этого процесса отмечал, что, если бы речь шла просто о выборе того или иного названия, то в конечном счете можно было бы согласиться с любым из них или каким-либо другим, но вопрос заключался в ином — в междисциплинарных отношениях, объектах и степени толкования социальной реальности. Гово­рить о социологии как «философии истории» значило суживать рамки рассматриваемых явлений, так как абстрактное учение об обществе не должно ограничиваться материалом, черпаемым из так называемой истории, ни взятой как объективный процесс жизнедеятельности общества (ибо часть процессов и послед­ствий системы «общество—природа» необходимо также учиты­вать), ни взятой как субъективный процесс — т. е. в виде исто­рической науки (4. С. 69]. И это совершенно верно — социо­логия не ограничивалась только материалом исторической нау­ки, но и всех других гуманитарных наук, настаивая на их систе­матизации. Последнее в ту эпоху совершалось по заветам пози­тивизма.

«На исходе 60-х годов, — вспоминал крупнейший историо­граф русской социологии Н. Кареев, — позитивизм и социология вошли в русский умственный обиход» [5. С. 9]. Некоторые из работ этого периода интересуют сейчас только узкого специалиста, скажем, книга органициста А. И. Стронина «Исто­рия и метод» (1869), другие — и ныне переводятся за границей, переиздаются, подвергаются разнообразным толкованиям, на­пример, выпущенное в том же году сочинение Н. Я. Данилевско­го «Россия и Европа». Позднее комментаторы вспоминали: «...самая философия истории постепенно превращается в социологию и попадает под влияние позитивизма» [6. С. 89].

Оформление социологии на русской культурной арене имело как гносеологическое значение, связанное с появлением новой формы мысли, так и более широкий социальный смысл. А именно — социология теоретически отражала в самой различ­ной форме требования буржуазной модернизации существую­щих порядков в России. Известно, что одной из основных осо­бенностей русской общественной жизни тех лет было сохра­нение в стране пережитков крепостничества. Переплетение но­вого и старого придавало особую историческую специфику и остроту многим противоречиям страны. «Учреждения старины», густая сеть докапиталистических отношений деформировали и тормозили развитие капитализма не только в области политико-экономических отношений, но и в сфере культуры, в том числе и в социологии.

Хотя далеко не все общественные слои и политические тече­ния в стране были способны поставить правильный диагноз «бо­лезням» России, симптомы болезни ощущали все — от консер­ваторов до левых радикальных кругов. И все предлагали рецепты и методики лечения, столь же различные, сколь различны были интересы стоящих за ними классовых сил. В частности, позитивистская социология в России с первых ее шагов выступила в качестве идейного оружия кругов, заинтересованных в извест­ном ограничении самодержавия, в разрушении дворянской моно­полии на высшее образование, государственное управление и т.п.

Идеология громадной части русских социологов — мелко­буржуазный демократизм и либерализм; поэтому в большинстве доминирующих в это время идеологических конфликтов, особен­но до революции 1905 г., они выступали оппозиционерами и

11

критиками царского режима. В рамках этой общей ориентации неизбежно были свои оттенки: одни видели негативные аспекты западного капитализма и стремились в утопической форме снять их (Н. Михайловский и другие), другие, напротив, призывали открыто исходить из ценностей буржуазного общества и «пойти на выучку капитализму» (П. Струев и другие). «Именно эта, не просто политическая, но оппозиционно-политическая ангажи­рованность социологии в России составила ее отличительную черту, справедливо пишет Н. Новиков, по сравнению с западно­европейской социологией того времени» [7. С. 12). Добавим и американской социологии. Но с содержательной стороны между разными национальными вариантами социологии было много общего.

Так, проблема разложения феодального строя и генезиса промышленного капитализма и его культуры становится, как правильно отмечал В. И. Ленин, «главным теоретическим вопро­сом» в русском обществоведении [8. С. 275]. В сущности, эта же тема была главной для всей западной социологии, выступая в различных концептуальных оформлениях: дихотомия «военно-феодального» и «мирно-индустриального общества» Г. Спенсера, «механической и органической солидарности» Э. Дюркгейма, «общества» и «общности» Ф. Тенниса, этики протестантизма и капитализма М. Вебера.

Русская передовая журналистика выступала с критикой и требованием пересмотра всей деятельности, всех архаических заветов и преданий прошлого. Наука об обществе — социология — многим представлялась тогда наиболее надежным помощ­ником в этом деле. В этих условиях многие буржуазные и мел­кобуржуазные идеологи логично обратились к позитивизму, ко­торый на первых порах «давал право своим адептам одинаково отрицательно относиться и к догматически-религиозному миро­созерцанию, державшему так долго в оковах русскую мысль, и к идеалистической философии» [9. С. 10]. «Авторитету и вере», двум столпам, на которых покоилось сознание того, что крепос­тное право - учреждение «божественное», было противопостав­лено «дело» - скальпель, весы, статистические таблицы. Новое знание открыто объявлялось натуралистическим, позитивист­ским, или материалистическим. И как таковое оно неизбежно вступало в «борьбу с государством, с официальной народностью, поскольку те искали оправдание и опоры в учении церкви» [10. С. 279].

Для становления социологии явно стимулирующим факто­ром оказалось усложнение социальной структуры русского об­щества, бурный рост городских сословий, бывших до реформы почти незаметными группами на фоне крестьянства и дворянст­ва. «Одному Штольцу 40-х годов после реформы, — указывал отечественный социолог А. А. Исаев, — соответствовали уже 5-10 Штольцев с русскими и нерусскими именами» [11. С. 36-37]. Капитализм увеличил и сложно дифференцировал состав насе­ления города, создал массу новых профессий, способствовал невиданной ранее постоянной мобильности населения, ломке старых культурных стандартов. Вся совокупность этих измене­ний вызвала в различных слоях русского общества (особенно у быстро растущей интеллигенции) жадный интерес к социальным проблемам. Кстати, Россия не только подарила миру термин «интеллигенция», но и первые теоретические формы самосозна­ния этого слоя, вырастающего на разработке ряда социологи­ческих проблем — роли интеллигенции в общественных процес­сах, идей общественного долга, соотношения «толпы и героя» и т. п.

Уже первые историки русской социологии, как отечествен­ные, так и зарубежные (Н. Кареев, О. Лурьев, Ю. Геккер), верно заметили, что главные теоретические достижения социологиче­ской мысли в России были одновременно ответом на вопрос:

«Что считать наиболее важным для блага народа?» Свое стремление помочь угнетенному народу (часто беспомощное) русские интеллигенты переносили в писательскую и исследовательскую деятельность, не очень их разграничивая. Отсюда публици­стичность социологической литературы в России, ее подчеркну­тая гуманистическая ориентация, совпадающая с литературной ориентацией на страдающего человека, хотя в итоге не обош­лось и без «веховского» высмеивания этой линии, и сциентистского отрицания ее. В свою очередь русская реалистическая ли­тература конца XIX в. жадно впитывала социальную пробле­матику, так что отнюдь не преувеличением звучат слова Г. В. Плеханова: «У художника Горького и у покойного художника Г. Успенского может многому научиться самый ученый социо­лог» (12. С. 17].

Взаимодействие художественной литературы (особенно публицистики) и социологии — важная тема, требующая самос­тоятельного рассмотрения. Укажем здесь только на то, что имена Спенсера, Конта, Михайловского и других социологов, их высказывания, названия трактатов и систем столь обильно за­мелькали в устах литературных героев и в авторской харак­теристике их, что это обстоятельство обратило невольное внимание литературных пародистов [13. С. 850]. В одном из произведений А. Чехова даже появился лакей — страстный любитель чтения, читающий все подряд от вывесок лавок до сочинений... О. Конта.

Одновременно действию отмеченных факторов мешали (иногда в существенной степени) многие патриархально-тра­диционные элементы старого общества и культуры. Прежде все­го следует упомянуть долгую вражду с царской администрацией. Боязнь мертвящего воздействия последней на социальную науку — общая черта психологии русских научных кругов. Вспомним хотя бы «высочайшие» решения Павла I и Николая I, запре­щавшие официальное использование терминов «общество», «революция» и «прогресс». В пору крепостного права верхи соз­нательно вытравляли из печати любые возможности обсуждения социально-политических проблем, предлагая общественному мнению затяжные толки о том, быть или не быть на будущий год итальянской опере в Петербурге. После реформы возникают и растут социальные слои, с мнением которых приходилось считаться: соответственно этому меняются формы самого «отве­та» . Причем дело, конечно, не в простом ограничении научного лексикона (хотя и это весьма показательно!), а в том, что абсо­лютизм и православный провиденциализм были преградой объективному рассмотрению социальных проблем. Вот один типичный пример.

Прим.: 1 В 1855 г. всех периодических изданий на русском языке было 139, из них литературно-политических — 18. а в начале 70-х годов — соответственно 376 и 75, в начале XX в. число периодических изданий превышает 1000 [14. С. 21. 22. 30, 104—109].

В «Русском деле» (1866, №33) была опубликована ано­нимная статья с выразительным заголовком «Самодержавие по-ученому...» Автор злобно нападал на «крамольный позитивизм», по которому русский государственный строй объявлялся лишь... «стадией мирового развития государственности», и, следователь­но, преходящим состоянием общества. Далее следовал прово­кационный вопрос: «Да разве можно подобную дичь читать с го­сударственной кафедры?». Ответ на этот вопрос предлагалось искать уже другим «государственным» учреждениям.

Сопротивление со стороны титулованной рутины любым на­учным нововведениям, учебным программам и планам превраща­ло, как признавались различные исследователи, иногда даже до­вольно невинные явления (чтение книжек не только по соци­ологии или политической экономии, но даже по бактериологии, гигиене, санитарии и биологии) в дело... политики, в процесс полулегальный. Не только студент, но и уже сложившийся уче­ный не был застрахован от доносов, нелепого контроля, всевоз­можных внешних помех в исследованиях и процессе обучения. «Жуткое чувство испытывает тот, кому приходится заниматься историей науки в России, — говорил академик С. Ф. Ольденбург, — длинные ряды «первых» томов, «первых» выпусков, ко­торые никогда не имели преемников; широкие замыслы, как бы застывшие на полуслове, груды ненапечатанных, полузакончен­ных рукописей. Громадное кладбище неосуществленных начи­наний, несбывшихся мечтаний...» [15. С. 97].

В этой ситуации подавляющая часть русских социологов так или иначе была жертвой полицейского пресса. Это другая осо­бенность нашей социологии, отличающая ее от западной. Ссыл­ки, вынужденная эмиграция, тюрьма, увольнения, грозные предупреждения и т. п. — вот вехи биографии А. Щапова, Л. Оболенского, Я. Новикова, П. Лаврова, М. Ковалевского, Л. Петражицкого, Л. Мечникова, С. Южакова, Н. Стронина, Е. Де Роберти, Б. Кистяковского, П. Сорокина. А ведь многие из них были людьми далеко не радикальных настроений.

Весьма характерный в этом отношении случай произошел с известным органицистом П. Лилиенфельдом, опубликовавшем, кстати, свой фундаментальный труд на русском языке раньше «Принципов социологии» Г. Спенсера. Он издал первый том «Мысли о социальной науке будущего» под криптонимом П.Л. Царская администрация сделала сколь решительный, столь же и безграмотный вывод: это, мол, сочинения народника П. Лаврова — и оно было запрещено. Был издан приказ об изъятии книги из общественных библиотек. И сенатор Лилиенфельд, в это же время губернатор Курляндии, вынужден был выполнить распо­ряжение и изъять собственное сочинение за мнимую крамолу и издавать последующие тома в Германии.

Другим отрицательным фактором в распространении и оформлении социологии явились предрассудки некоторых ученых в отношении новой дисциплины, особенно в старых универси­тетских разделах гуманитарной науки: истории, государствоведении и т. д. Как правило, их отношение к социологии варьирует от безразличии до откровенной враждебности. Недоброжела­тельство ломалось очень медленно. И только в первое десяти­летие XX в. междисциплинарные отношения резко изменились. Началось повсеместное признание социологии, и постепенно социологическая точка зрения стала широко использоваться в истории, правоведении, политической экономии, психологии, эт­нографии именно как новая плодотворная теоретическая перс­пектива в сравнении с традиционными подходами [16. С. 388— 389].

В качестве особого сильнодействующего момента в интере­сующем нас процессе следует отметить влияние русского философского идеализма (предвосхитившего многие идеи «антипозитивистской реакции»). Философия истории (культуры) чаще всего на религиозной основе рассматривалась русскими идеали­стами (Вл. Соловьев, Б. Чичерин, Н. Данилевский, Н. Бердяев, С. Франк — самые крупные фигуры этого типа) как единственно правомерная в сфере социального анализа .

Отрицая законы общественного развития, считая, что каждую данную минуту «все эти законы могут быть выброшены за окно доброй волей людей», и веря, что час доброй воли насту­пит, религиозные мыслители (особенно Соловьев) не нуждались в науке, которая убеждала, что «добрая воля» вступает в свои права «вынуждаемая к тому кнутом необходимости [8. С. 381]. Религиозных мыслителей раздражала контовская традиция, объявляющая социологию не только вершиной и синтезом всех прочих социальных наук, но и своего рода «социальной», светс­кой религией. Характерные признания можно обнаружить в кни­гах русского богослова и сторонника христианской социологии П. Линицкого (18. С. 57, 58, 111, 207]. Однако, несмотря на действие негативных факторов, социо­логия в России возникла и стала развиваться. Как же протекал этот процесс?

2 Правда, в молодости, в 60-е годы, Соловьев был «завзятым позитивистом натуралистического толка [16. С. 123, 155]; а в творчестве Н Данилевского остатки биологического редукционизма так и не были им преодолены окончательно.

2. Процесс институционализации русской социологии

Для историка и социолога науки процесс институционализации интересен в ряде отношений. Прежде всего он наглядно фиксирует результативность научной деятельности, рост про­фессиональной культуры, междисциплинарную дифференци­ацию, изменение интеллектуальных традиций. Иногда этот про­цесс довольно непосредственно влияет на создание идей, но го­раздо чаще и в большем размере он способствует отбору, за­креплению идей, обеспечивая преимущества одним из них в сравнении с другими. Поэтому рассмотрение институционали­зации позволяет зафиксировать тонкие изменения ее значения в иерархии общепризнанных ценностей, соответствующее призна­ние со стороны общества (массовая публика, широкие научные круги, институты образования, отношения с властью и т. п.).

Рассмотрим теперь, как конкретно протекал процесс институционализации русской социологии на каждом из трех уровней: 1) динамика научных публикаций и статус социологии в массовом сознании; 2) социология и системы образования; 3) социология и специализированные научные организации. Сущес­твуют ли какие-либо зависимости между ними, и если да, то какие именно?

Самый общий взгляд на работы разбираемого периода позво­ляет выделить группу четко очерченных особенностей. Прежде всего бросается в глаза рост количества публикаций (статьи, брошюры и книги) по социологии (по десятилетиям): 1861 — 1870гг. - 141; 1871-1880 гг. - 153; 1880-1890 гг. - 158; 1891-1900 гг. - 380; 1901-1910 гг. - 1183; 1911-1920 гг. - 780.

В 1897 г. вышел первый учебный обзор по социологии на русском языке (Н. Кареев «Введение в изучение социологии»), в его библиографии русским авторам принадлежало 260 работ из 880. Но фактически список Кареева был далеко неполон: отечес­твенных социологических исследований к тому времени было значительно больше.

Одновременно мы видим большую и довольно оперативную работу по переводам, рецензированию и обзорам западной соци­ологической литературы. Практически все сколько-нибудь инте­ресные западноевропейские и американские авторы (Конт, Уорд, Гиддингс, Гумплович, Спенсер, Теннис, Зиммель, Вебер, Дюркгейм и многие другие) переведены на русский язык и проком­ментированы со знанием дела. Кроме того, к началу XX в. рас­ширяется география публикаций по социологии: они все чаще появляются в периферийных городах, вдалеке от традиционных научных центров. Однако периодические издания, в которых сотрудничали отечественные социологи («Вестник Европы», «Современный мир», «Русское богатство», «Русская мысль» и др.), публиковали социологические материалы нерегулярно. Лишь «Вестник знания» и «Вестник психологии» имели более или менее постоянную рубрику «Социология».

Одновременно русские авторы были постоянными сотруд­никами в профессиональных западных журналах («Международ­ное обозрение социологии» — редактор Р. Вормс, «Ежегодник социологии» — редактор Э. Дюркгейм) и даже оказывали им материальную помощь.

С начала XX в. картина существенно меняется. Если раньше массовая печать довольно часто отождествляла понятия «соци­ология», «социальная жизнь» и даже «социализм», то теперь в сознании широких кругов социология прочно ассоциируется с наукой, ее главные задачи и приемы работы принимаются в целом правильно. Это зафиксировали исследования читатель­ских вкусов, где фигурировали вопросы типа: «Какая наука боль­ше всего Вас интересует и почему». Так, в 1902 г. естественные науки были названы любимыми в 321 ответе столичной моло­дежи из 933, общественные науки выбрали 450 человек, в том числе философию — 152, историю — 103, психологию — 56 и социологию — 129. Красноречивы объяснения: «Главным обра­зом интересуюсь социологией как наукой, отвечающей на самые жизненные вопросы», дающей «возможность разобраться в общественных положениях и отношениях», убеждающей, что «общественная жизнь подчинена определенным законам» и т. п. [20. С. 194-196].

Следует в связи с этим интересом к социологии в массовом сознании отметить попытку С. Гальперина создать специальный альманах по типу «Ежегодников» Дюркгейма. Ему удалось выпу­стить только два довольно подробных обзора мировой социоло­гии за 1901 — 1902 гг. [21]. О необходимости профессионального журнала продолжают говорить многие известные русские социологи тех лет — Ковалевский, Де Роберти, Сорокин и дру­гие. Своеобразной прелюдией такого журнала послужили подготовленные ими четыре сборника «Новые идеи в социологии» (1913—1914 гг.), дальнейший выпуск которых (как и многие другие начинания в социологии) оборвала первая мировая война.

Что касается преподавания социологии, то оно с конца 70-х — начала 80-х гг. XIX в. осуществлялось эпизодически в качест­ве необязательного спецкурса лишь в нескольких городах — в столице (в Университете и иногда в Политехническом инсти­туте), Москве, Варшаве и реже в Харькове. Чаще всего социоло­гические материалы более или менее органично вкрапливались в курсы по методологии истории (Н. Кареев, А. Лаппо-Данилевский), истории политико-экономических учений и в философию права (М. Ковалевский, В. Хвостов, Н. Коркунов).

Неоднократные ходатайства ряда факультетов столичного и московского университетов о создании профессиональной ка­федры или факультета оказывались безуспешными, наталки­ваясь на категорический отказ министерства Просвещения, счи­тавшего, что преподавание социологии только «компрометирует любое учебное заведение» в стране. Сановные бюрократы зубос­калили по поводу самого термина — социология, переиначивая его на свой лад «блажьлогия». Между тем, массовый интерес к теоретическим и эмпирическим аспектам этой науки в порядке самообразования резко оживился в начале 90-х годов. Ряд уче­ных Москвы и Петербурга решили удовлетворить этот запрос.

В 1896 г. в Москве была издана «Книга о книгах», а в сто­лице в «Историческом обозрении» (кн. VIII) появилась анало­гичная работа, программу самообразования по социологии подго­товил в ней Н. Кареев. Московский вариант (автор — И. Янжул и другие) оказался не совсем удачным. Общая социология в нем представлена в рубрике «Этнография», частные социологичес­кие материалы разбросаны по разным отделам, имена многих, уже известных к этому времени социологов проигнорированы. Попытка Кареева, всегда внимательно следившего за достижени­ями отечественной и зарубежной мысли, была более фундамен­тальной. Он положил в основу программы проблемный подход. Главные проблемы социологии, согласно Карееву, таковы: социология как наука, научный и этический элемент в ней, отно­шения социологии с другими общественными науками, а также с биологией и психологией, экономический аспект общества, социальная структура, прогресс как сущность исторического про­цесса и роль личности в истории. Научно-исследовательская работа самого Кареева за предыдущее десятилетие была как раз посвящена этим проблемам. С 1891 г. он предпринял попытку изложения в столичном университете этих же социологических проблем с «историко-критической точки зрения». Он признавал­ся — «эти вопросы, сильно занимающие учащуюся молодежь, трактуются в многочисленных социологических книгах, жур­нальных статьях, частных беседах», и университет не должен их чураться, тем более, что, будучи необязательным, этот курс пос­тоянно собирал слушателей-студентов самых разных факульте­тов [22. С. XII].

Таким образом, программа Кареева выступала общеобразо­вательным руководством для ориентировки в существующей разноплановой социологической литературе. Общественность к его программе относилась двойственно — с одной стороны, столич­ный отдел содействия самообразованию издал и позднее переиз­дал его в расширенном виде как «Программу чтения для самооб­разования», в виду ее успеха среди молодой интеллигенции, а с другой — его соратник по субъективной школе С. Южаков ука­зал на «неполноту» его программы, преобладание в ней тер­минов философско-исторического характера за счет сугубо со­циологических [23. С. 88-90].

Далее Южаков сам предложил собственную учебную прог­рамму по социологии. Начинает он с места социологии в общес­твоведении, называет 26 конкретных социальных наук (этногра­фия, антропология, палеонтология, статистика, демография, ис­торическая география и др.) и шесть абстрактных — эстетика, правоведение, этика, лингвистика, политическая экономия и социология. Главное методологическое отличие социологии от всех общественных наук состоит в использовании следующих приемов:

1. Широкой дедукции из философии, которая служит осно­ванием для изысканий (релятивизм и механистичность Конта; агностицизм и органицизм Спенсера; материализм и диалектика Маркса и др.).

2. Раскрытие конкретной формы проявления общих универ­сальных законов в частной общественной жизни. Проверка этих дедукций эмпирическим путем на исторических, этнографичес­ких, статистических материалах.

3. Если получается некий остаток, неподдающийся философ­скому истолкованию, то его подвергают индуктивному исследо­ванию с привлечением материалов других социальных наук в лоно социологии. Последняя венчает собою исполинское постро­ение этих наук, для знакомства с нею нет непременной надо­бности, по Южакову, изучать всю эту систему наук, подразделы ее и связи между ними основательно, но иметь понятия об абст­рактных науках необходимо также как и общее знакомство с конкретными. Он советует делать это параллельно с изучением социологии. Как видим, перед нами контовский вариант толкова­ния предмета социологии, популярный среди русских позитиви­стов разных теоретических ориентации. Далее Южаков предлагает классификацию основных направлений в социологии той поры — контизм, органицизм, марксизм и психологическая шко­ла, дает практические рекомендации новичку при знакомстве с работами общего характера, вводящих в каждое из направлений что, в каком порядке и соотношении надо читать. Здесь обна­руживается проблемно-тематический подход, состоящий из 12 тем: 1) определение социологии, ее задачи и место среди общес­твенных наук: 2) и 3) проявление единства в общем строении и развитии универсальных законов и законов органической жизни; 4) определение личности, ее две стороны — «индивиду­ализация» и «активность» (деятельность); 5), 6), 7) посвящены классификации, определению культуры как высшего вопло­щения «активности» личности; 8) социальная морфология, классификация социальных общностей; 9), 10) историческая и геог­рафическая среда; 11) прогресс; 12) социологические методы. По этим проблемам дается переводная и представляемая отечес­твенная литература, указываются наименее разработанные проблемы [23. С. 60-76].

Статья Южакова была учтена Кареевым в его последующем известном исследовании «Введение в изучение социологии», неоднократно переиздаваемой позднее развернутой программе изу­чения социологии. Она была задумана одновременно и как учеб­ник, руководство, модель преподавания социологии, и как ориги­нальное историко-критическое исследование главнейших на­правлений в социологии тех лет. С нее началась «русская тради­ция» историографии социологии, включающая в себя со време­нем исследования крупнейших социологов — М. Ковалевского, В. Хвостова, К. Тахтарева, П. Сорокина, Н. Тимашева и других (26).

Вслед за Южаковым Кареев историзирует вопрос происхож­дения социологии, выясняет междисциплинарные отношения ее, дает энергично написанные очерки основных направлений (до­бавляя сюда социо-дарвинизм), обращает пристальное внимание на социологическую методологию (гипотетическое и фактичес­кое, роль предсказания, объективизм и субъективизм) и заключает обзором современного состояния социологической науки, необходимостью институционализации ее, особенно препода­вания. Что касается онтологических проблем в социологии, то они ограничены только двумя — личностью и прогрессом. Вен­чает книгу уникальная социологическая библиография на рус­ском и других языках, которая была выпущена и отдельной бро­шюрой. Ничего подобного не было еще в мировой социологичес­кой литературе. Разумеется, цели этой библиографии отнюдь не ограничивались самообразованием, они имели важное стимули­рующее значение для научно-исследовательской работы.

Поясним это чуть подробнее. Помогали ли подобные прог­раммы ознакомлению с социологией начинающим читателям? Конечно, помогали, хотя и неизбежно представляли известные неудобства и трудности в виду явной тенденциозности авторов. Так, Южаков назвал К. Маркса «крупным и оригинальным умом», но в рекомендованной литературе ссылок на него не дал. Больше в этих попытках было теоретического резона.

Во-первых, современному историку социологии отчетливо видны отличия во взглядах представителей одного направления и даже одной школы — Южакова и Кареева. Это важный до­полнительный историографический материал. И, во-вторых, эти программы способствовали дальнейшему развитию самой соци­ологии, росту ее самосознания, ограничению от других родствен­ных наук, четкой постановке ряда отдельных ее вопросов. Ссылки в последующих научных монографиях и статьях на эту работу Кареева стали обычным делом. Но преподавание соци­ологии в учебных заведениях страны по-прежнему оставалось под запретом. Недосказанное на родине приходилось договари­вать, доисследовать за границей. Под словами Л. Мечникова:

«Чтобы воспользоваться правом говорить, мне нужно было оставить родину», — могли бы подписаться М. Ковалевский, Е. Де Роберти, П. Кропоткин, П. Лавров, Я. Новиков и другие. Многие русские социологи преподавали в западноевропейских университетах, учились там же, печатались и приобретали уче­ные степени.

Более благоприятные условия для пропаганды и препода­вания социологии на Западе привели к тому, что М. Кова­левский, воспользовавшись открытием в Париже всемирной промышленной выставки и массовым посещением ее русскими, соз­дал летом 1901 г. Русскую высшую школу общественных наук, которую справедливо оценили как первую модель «социологи­ческого факультета» в Европе. Какова же роль Школы в форми­ровании и развитии русской социологической науки?

С конца XIX в. для многих ученых стала очевидной неплодотворность диспропорции между социальными дисциплинами, узаконенными в системе высшего образования, и социологией, достигшей к тому времени известных научных успехов, но не во­шедшей еще в учебные программы. Ряд западных социологов уже с середины 80-х годов заявил о необходимости создания университетской кафедры и даже особого социологического факультета. Первым был Е. Де Грееф, который в «Введении в социологию» (1886 г.) доказывал эту необходимость. Через два года он возглавил кафедру социологии в Новом брюссельском университете и привлек к работе на ней и русских — М. Кова­левского, Е. Де Роберти, К. Тахтарева. С 1894—1896 гг. целая серия университетских курсов, социологических семинаров и коллегий открывается во Франции (Э. Дюркгейм, Л. Дюги, М. Бернес, Р. Вормс, Г. Тард), США (Ф. Гиддингс, Л. Уорд), Гер­мании (Ф. Теннис, В. Зомбарт, Г. Зиммель) и других странах.

Однако чтение курсов было довольно бессистемным, пора­жал и разнобой точек зрения и разное толкование терминов, складывались напряженные отношения с традиционными уни­верситетскими курсами социальных наук. Русская высшая школа общественных наук попыталась предложить свой, для того времени передовой вариант решения проблемы преподава­ния новой науки, который еще не имел аналога в мировой науке и системе высшего образования.

Начиная с первого года (а Школа просуществовала пять лет), ее учебные программы, которые менялись лишь в деталях, «объединяли в одно целое многие научные дисциплины, препода­ваемые с давних времен, в ущерб единству общественного зна­ния, по трем совершенно обособленным до сих пор друг от друга факультетам: философскому, юридическому и историко-филоло-гическому» (27. С. 230].

В этой связи главную колею обучения в школе составила именно социология и, что особенно важно, — ее применение к «экономическим, политическим и духовным проблемам России». Но ввиду того, что социология как абстрактная наука еще не сложилась, писал Ковалевский (он не был в этом вопросе согла­сен с Южаковым), и в ней идет борьба односторонних подходов, а между тем в конкретных социальных науках — этнографии, истории семьи, государства, права и религии — даже эти однос­торонние принципы приносят прочные успехи, то общая соци­ология «будет преподаваться более с точки ее метода и научных задач», чем догматического изложения той или иной доктрины [28; 29. С. 179]. Журнал «Вестник знания» стал регулярно печа­тать расписание лекций Школы, ее устав, статистические от­четы об учащихся и пропагандировать работы ее профессоров.

Главные систематические курсы были посвящены фило­софским и методологическим основам естественных и общест­венных наук (Е. Де Роберти), истории социологии (Н. Кареев, М. Ковалевский), междисциплинарным отношениям социологии и других наук (Г. Тард). Одновременно читалось большое коли­чество небольших спецкурсов и отдельных лекций по истории хозяйства, семьи, права, искусства, морали и религии с социо­логической точки зрения (В. Чернов, Н. Кареев, П. Милюков, А. Исаев, М. Туган-Барановский, П. Струве и другие). Практичес­кие занятия были посвящены следующим темам: 1. Земство и история самоуправления в России; 2. Экономический и техни­ческий прогресс; 3. Рабочий класс и крестьянство. Школа успе­ла выпустить ряд сборников, по которым можно судить о месте социологии в ее общей программе, главных социологических темах и кадров [30]. Предполагалась (для наиболее способных слушателей) подготовка диссертаций по социологии и защита их после трех лет обучения.

Школа в лице ее создателей — М. Ковалевского, Е. Де Ро­берти и Ю. Гамбарова поставила ряд академических задач. Глав­ными из них, по словам Ковалевского, были следующие: Обычпи русские стремились получить образование в Германии, где соци­альные науки преподавались весьма основательно, но необхо­димо «изучить социологию в самой стране, где последняя заро­дилась». «Все мы более или менее были учениками этих учи­телей ...большинство из нас примыкает к позитивной философии Огюста Конта» [28. С. 175). Школа должна была далее развивать эту научную традицию. Другая задача — знакомство зарубеж­ных ученых с капитальными проблемами, которые волнуют рус­ское общество, с тем, что делается русскими мыпителями в области социальных исследований, выяснение степени примени­мости западных научных разработок в русской действитель­ности.

Как же строилось обучение в этой необычной Школе, каков был состав слушателей и преподавателей? Обучение в Школе было фактически бесплатным, все расходы взяли на себя ее устроители, прием — свободный, вне зависимости от вероиспо­ведания, полученного образования, сословной и этнической при­надлежности. Относительно общего количества слушателей (особенно в первый год обучения) в русской печати приводились несколько разноречивые цифры, частично это связывалось с тем, что по мере популярности Школы ее состав постоянно по­полнялся русскими студентами, получавшими образование в различных институтах и университетах Франции. Но в целом за все время существования Школы ее курсы прослушало более двух тысяч человек. Однако Школа не выдавала диплома, позво­ляющего делать карьеру в России, где в кругах, причастных к высшему образованию, социологию категорически не пускали в круг академических дисциплин. Главные ценностные ориента­ции слушателей Школы, неоднократно подчеркивала пресса тех лет, были связаны только с любовью к гуманитарному знанию, неудовлетворением постановкой этих вопросов в обычных учеб­ных заведениях, желанием узнать самые «свежие» социологи­ческие идеи, получить новейшие навыки исследовательской работы [28. С. 167-168; 31. С. 185-191; С. 143].

Возглавлял Школу Совет профессоров («высший штат пре­подавателей в России», по аттестации Ковалевского), в соот­ветствии с французским законодательством в совете были и три француза (один из них — Е. Дельбе, душеприказчик Конта и друг Ковалевского, всячески помогал школе). Кроме того, был создан Попечительский комитет, который как бы гарантировал правительству лояльность и академический характер учреж­дения. Возглавляли этот комитет представители европейской культуры и науки — Э. Золя, Ф. Олар, Ш. Сеньобос, Р. Вормс, В. Анри, А, Леви-Брюль, А. Фулье, Г. Тард, Г. Де Грееф и другие, многие из которых также преподавали в Школе.

В идеологическом отношении руководство Школы, постоян­но подчеркивающее чисто академический характер обучения, стояло на откровенных либеральных позициях, противопостав­ления просвещения политической борьбе, реформ — революции и террору. Красноречив в этой связи лозунг Ковалевского: «Лек­ции всегда лучше и эффективнее, чем бомбы». Бывали случаи, когда радикально настроенные слушатели мечтали об единых совместно с профессорами акциях протеста напротив русского посольства в Париже. Ковалевский старался с юмором погасить молодежный задор. Отсюда и своеобразный нарочито подчерки­ваемый идейный нейтралитет: для чтения лекций приглашались представители разных идеологических течений — кадеты, эсе­ры, народники (Н. Кареев, П. Струве, В. Чернов) и марксисты (В. И. Ленин, В. Г. Плеханов). Но, конечно, в целом Школа была сторонницей буржуазных свобод и капиталистического обнов­ления самодержавной России. Ковалевский, Де Роберти и дру­гие были типичными «блудными сыновьями» дворянства. И не­случайно, историк-позитивист А. Трачевский. обращаясь к слу­шателям Школы в 1905 г., прямо указывал на связь Школы с русской буржуазной революцией. Школа возникла как протест против «гнусного политического классицизма гг. Катковых и Леонтьевых». Мы, продолжал он, «старались подготовить новую Россию. Среди будущих государственных думцев мелькают имена прямых учеников ваших преподавателей, не говоря уже о тех, которые воспитывались на их книгах» |33. С. 57-60].

Деятельность Школы была замечена и отечественной пе­чатью («лучшая часть московской, петербургской и провинци­альной печати, — вспоминал один из первых слушателей Школы, — приветствовала ее»), и царской администрацией [32. С. 142]. По личной оценке Николая II, деятельность Школы была признана «вредной». Поэтому в конце 1905 г. пред­принимались полицейские акции, в результате которых Школа была закрыта, а ее основателям настоятельно рекомендовано вернуться на родину под страхом лишения русского подданства. Впрочем, уже с момента возникновения Школы парижский пре­фект полиции постоянно докучал Ковалевскому на предмет то программы, то лекторов. Вероятно, тут сказались международная полицейская солидарность и зуд «досмотра и запрещения», который мучил отечественного архи-цербера Д. Ф. Трепова, на­вязчиво мечтавшего закрыть Школу, передавался и ему.

Итак, Школу закрыли. Каковы же итоги ее деятельности в связи с интересующей нас темой? Есть ли основание считать оправдавшимся предсказание одного из наблюдателей тех лет:

«Школа займет видную страницу в истории развития русского общественного самосознания» [29. С. 181]. Да, есть, и вот поче­му. Во-первых, некоторые учебные курсы школы стали темами дальнейшей научной деятельности Кареева, Де Роберти, Черно­ва, Ковалевского, Тахтарева и обогатили содержание русской социологии. Во-вторых, школа явно способствовала пробуж­дению интереса к социологической науке в разных кругах рус­ского общества, в том числе и среди рабочих, составивших почти пятую часть первого набора слушателей (кстати, среди слушателей этого типа был известный в 20-е годы русский социолог труда А. Гастев); вызвала она пристальное внимание к русской науке и в европейских странах. И, в-третьих, она позд­нее привела к созданию целой серии социологических органи­заций — кафедр, кружков и ассоциаций, которые в своей дея­тельности открыто опирались на ее опыт и практику — учебную и исследовательскую. На этот последний момент хотелось бы обратить особое внимание.

Популярный русский деятель в области народного образо­вания А. Л. Шанявский, с интересом следивший за деятель­ностью Школы, обратился к ее организаторам с просьбой взять на себя руководство подобной школой в Москве. После провала этого проекта Ковалевский и Де Роберти (к ним присоединился В. Бехтерев) задумали создание в столице частного института (по типу Нового университета в Брюсселе и Парижской школы) с кафедрой по общей социологии. Однако чиновники из мини­стерства Просвещения заупрямились, потребовалось вмешатель­ство самого императора, прекрасно понимавшего, что удобнее контролировать подобную школу, когда она будет под боком, а не в далеком Париже.

В 1907 г., по просьбе В. Бехтерева, издатель П. Сойкин пожертвовал значительные средства на строительство в Петер­бурге нового института. В 1908 г. был открыт частный Психоневрологический институт, провозгласивший своею целью комп­лексное изучение человека, построенное на органическом сот­рудничестве естественнонаучных и социальных дисциплин, с социологической кафедрой, возглавленной профессорами М. Ко­валевским, Е. Де Роберти и позднее ассистентами П. Соро­киным, К. Тахтаревым [34. С. 439-444].

На первых порах институт существовал на основе благотворительских пожертвований, вечеров и т. п. Принимались сту­денты, как и в парижскую школу, вне зависимости от наци­ональной и сословной принадлежности, бедным студентам даже обеспечивали бесплатные завтраки. Но вскоре пришлось ввести, хотя и небольшую, плату за обучение. Демократический харак­тер учреждения и академическая атмосфера (многие русские профессора — например, Е. Тарле — считали за честь прочи­тать там лекции) делали институт весьма популярным учреж­дением в стране. С 1908 по 1916 гг. он воспитал более 6 тысяч выпускников и сразу же попал под полицейский контроль [35. С. 346].

В научном отношении и руководители нового института, и его профессора продолжали реализацию социологической прог­раммы парижской школы, которая осталась образцом органи­зации преподавания социологии в те годы.

Кафедра провела большую работу по составлению учебных курсов социологии, реферированию и рецензированию многих отечественных и особенно западных работ, подготовила сбор­ники «Новые идеи в социологии» и серию «Родоначальники по­зитивизма». Ковалевский обобщил свои лекционные курсы в 2-х томной работе «Социология» (СПб., 1910); Тахтарев — в работе «Социология как наука» (Пг., 1915); Сорокин — в «Общедоступ­ном учебнике социологии» (Ярославль, 1921). Вслед за этим уч­реждением и по тому же образцу были открыты Лесгафтовские курсы, на которых читались лекции по социологии.

На рубеже двух веков в ряде университетов были созданы студенческие кружки, который функционировали в течение долгих лет. На них часто рассматривались социологические проблемы. Некоторые члены кружков Лаппо-Данилевского, Петражицкого, Туган-Барановского, Рейснера позднее стали авто­рами самостоятельных работ.

После Февральской революции управление образованием претерпевает буржуазные новации и процесс вхождения со­циологии в образовательные системы становится все более ин­тенсивным — вводятся научные степени по социологии, образу­ются новые кафедры в Петроградском и Ярославском униве­рситетах. Постепенно появляются секции, союзы и ассоциации по изучению общественных наук в университетах Казани (С. Форфоровский, Н. Кочергин, Н. Первушин, П. Кругляков, С. Ушаков и другие), Томска (С. Солнцев, Г. Иосифов, М. Михай­ловский), Владивостока (М. Ершов, Н. Кохановский). Публику­ются первые официальные учебники (Т. Фаддеева, Н. Кочергина, П. Сорокина и других).

Наконец, в 1920 г. в Петроградском государственном уни­верситете был основан первый в России факультет обществен­ных наук с социологической кафедрой во главе с П. Сорокиным, которая, по его замыслу, должна была сочетать преподавательс­кую и широкую научно-исследовательскую деятельность как эмпирического, так и теоретического порядка.

Рассмотренные уровни институционализации необходимо сопоставить с еще одним уровнем — специализированными на­учными обществами, ассоциациями. В конце прошлого века единственной социологической организацией, в работе которой русские исследователи принимали участие, был Международ­ный институт социологии, созданный Вормсом в 1894 г. Три русских социолога — Лилиенфельд, Ковалевский и Сорокин — в разное время были избраны президентами института, а Л. Петражицкий — вице-президентом. Кроме того, Новиков, Де Роберти и Ковалевский являлись активными членами «Общества социологии» в Париже.

В 1911 г. при Московском университете было создано «На­учное общество имени А. И. Чупрова для разработки обществен­ных наук», на заседаниях которого неоднократно обсуждались социологические проблемы и теории, отечественные и зарубеж­ные (так, содержательному анализу членами общества была под­вергнута в 1915 г. концепция Тейлора). В 1912 г. при «Исто­рическом обществе Санкт-Петербургского университета» была открыта социологическая секция. В 1913 г. по инициативе не­окантианца В. Хвостова был создан на основе общественных \30\ фондов «Московский научный институт» с отделением социаль­ных наук — «прикладной социологии» и позднее — «социальной психологии». Сотрудники этого отделения планировали изучать психологические аспекты производственной деятельности (на русский язык ими была переведена интересная книга немецкого социолога и психолога Т. Мюнстенберга «Психология и эконо­мическая жизнь»), установили контакты с «Рабочим музеем», который собрал, при университете всю русскую и западную лите­ратуру по этой проблеме. И главное — подготовили анкетное обследование по «психологии кооперативов», включающее 45 вопросов по мотивам трудовой деятельности, ее организации, отличия от объективно-формальных производственных групп (бригада, цех и т. п.).

Весной 1916 г. состоялось учреждение «Русского социоло­гического общества им. М. М. Ковалевского», объединившего практически всех видных представителей общественных наук (более 70). Согласно уставу, в его задачу входила академическая разработка вопросов социологии и их пропаганда. Однако поляр­ные теоретические интересы членов общества, трудные обстоя­тельства военного, а затем революционного времени не поз­волили этой организации сколько-нибудь значительно реализо­вать свои планы. Фактически после первых собраний, на кото­рых было заслушано лишь несколько докладов, оно перестало функционировать, несмотря на энергичные усилия ряда членов его бюро — Тахтарева, Сорокина и председателя Лаппо-Данилевского.

Очень важную роль в анализируемом процессе занимало следующее обстоятельство: в первые десятилетия XX в. теоре­тики различных направлений, как неокантианцы (Хвостов, Кистяковский), так и неопозитивисты (Тахтарев, Сорокин) осоз­нают необходимость непосредственного наблюдения, анкетиро­вания, опросов, экспериментов и количественных методов в социологии. Проведение столь комплексных и громоздких, но со­вершенно необходимых работ было явно не по силам кабинетно­му мыслителю старого типа. «Эмпирические» шаги социологии вызвали к жизни учреждения и институты, в каждом из которых исследовательская работа велась коллективом ученых, по опре­деленному плану. «Такие социологические лаборатории, — \319\ отмечал Хвостов, — в наше время еще только зарождаются, но от их успеха зависит в значительной степени вся будущность социологической науки» [36. С. 69]. В эти же годы создается «Лаборатория по коллективной рефлексологии» (Бехтерев, Со­рокин, Звоницкая), проводившая ряд эмпирических исследо­ваний и подготовившая несколько работ по теме «Социология с позиции бихевиоризма», сам Хвостов готовит программу по «промышленной социологии»,

Характерно, что в труднейших условиях первых лет рево­люции в стране наблюдался взрыв спроса и выпуска книжной продукции по философии и особенно по социологии. Люди искали ответа на мучившие их вопросы. В 1917 г., по данным Книжной палаты, вышло 148 книг по социологии и 50 — по философии, а в 1918 г., соответственно, 188 и 58. Этот спрос самым непосредственным образом повлиял на процесс создания и переориентации ряда гуманитарных научных учреждений, ко­торые объявляют себя социологическими.

Так, в 1919 г. Социо-Библиографический институт после го­дичного существования был преобразован в Социологический институт [37. С. 24-26]. Этот институт, как и многие научные организации переходного периода, объединял в своих рядах и марксистов (М. Серебряков, С. Оранский, Е. Энгель, И. Черны­шев и другие), и немарксистов (Н. Кареев, П. Сорокин и дру­гие), хотя деятельности последних постоянно ставились препо­ны. Научные планы Социологического института были довольно обширными, началась подготовка ряда монографических работ по истории социологии и ее современному состоянию, был сос­тавлен сводный каталог мировой литературы по социологии, подготовлены к печати переводы книг американских авторов Э. Росса, Е. Хейса и других. Эти переводы носили не только ака­демический характер, но и явно идеологический. Росс был в России до октября 1917 г. и по возвращению в США выпустил книгу «Россия на подъеме», где с симпатией описывал некото­рые процессы буржуазного обновления страны после Февральс­кой революции. Но планы института в этом направлении так и не были реализованы в новых цензурных условиях. По иници­ативе П. Сорокина, институтом были проведены анкетные обсле­дования уровня жизни и социальной перегруппировки населения \32\ Петрограда за годы войны и революции. Весь этот довольно об­ширный материал он позднее (находясь уже в США) использо­вал при создании теории стратификации и мобильности.

В силу специфичности исторических условий, происходит некоторое смешение функций и слияние образовательных и на­учно-исследовательских учреждений в сфере социологии. В годы первой мировой войны и последовавших за ней революции и гражданской войны были резко нарушены традиции научно-исследовательской работы и обычные способы общения ученых; обмен книгами, научные съезды, командировки за границу и да­же элементарная переписка. Многие старые социологические журналы в Западной Европе, бывшие интернациональными, стали откровенно шовинистическими, символ «единой мировой социологии» рассыпался [38. С. 219-226]. В этих условиях рус­ская наука изобрела новый специфический вид научной работы и обучения — «публичные циклы лекций для специалистов». Получил права гражданства этот вид и в Социологическом институте, только в 1919 г. там были прочитаны системати­ческие циклы лекций — Н. Гредескулом «История социологи­ческих учений», А. Гизетти «История русской социологической мысли», П. Сорокиным «Социальная аналитика и механика», П. Люблинским «Уголовная социология», В. Бехтеревым «Коллек­тивная рефлексология».

И последнее в нашем перечислении — «Общество объектив­ного изучения поведения человека», почетным председателем которого был академик И. Павлов, а действующим — П. Соро­кин. Деятельность этого бихевиористского социологического ин­ститута была прервана властями почти сразу из-за политических настроений обоих его руководителей.

Рассмотренный материал убеждает, что на всех трех уров­нях институционализации все процессы носили общий, сходный характер — организационной экспансии социологии. В идеоло­гическом смысле это была составная часть более широкого про­цесса создания классовых организаций русской буржуазии. И неслучайно после февраля 1917 г. многие социологи, бывшие в идейной оппозиции царизму, пошли на службу Временному правительству (В. Чернов, П. Милюков, П. Сорокин, Н. Конд­ратьев, Н. Тимашев, Ф. Степун и другие), многие социологи \33\ засели в различных «культурно-просветительных комиссиях» и наводнили книжный рынок брошюрами, пропагандирующими буржуазную демократию. В подавляющем большинстве они не приняли Октябрьскую революцию, и когда русская буржуазия, потерпев поражение в гражданской войне, сделала ставку на мирную, экономическую реставрацию капитализма, многие из них открыто выступили в поддержку этой линии. В ответ ком­мунистические руководители поставили вопрос о жестком конт­роле над программами и содержанием курсов по общественным наукам, о необходимости непримиримой борьбы с враждебными идейными течениями с позиции «воинствующего материализма». Но когда высоких идейных аргументов не хватило, последовали репрессии — аресты, изгнания из университетов, роспуск науч­ных учреждений, закрытие журналов, национализация типогра­фий, строжайшая цензура, и, наконец, высылка из страны.

В судьбах социологии новая власть оказалась союзником и преемником старой имперской власти. Только еще более сви­репым. В эмиграцию отправились Н. Бердяев, С. Булгаков, П. Сорокин, П. Струве, П. Милюков, В. Чернов, Г. Гурвич, Н. Тимашев, Ф. Степун, С. Франк, П. Новгородцев, Е. Спекторский и многие другие выдающиеся русские социальные философы и социологи [39]. Органический процесс развития и организации социологической науки был насильственно прерван и направлен в догматическое русло идеологической поддержки существую­щего режима.

3. Теоретико-методологические основы русской социологии: этапы и модели развития

Русская социология в своем развитии и функционировании с конца 60-х гг. XIX в. до середины 20-х гг. XX в. прошла три стадии. Некоторые из явлений сменялись, некоторые сложно со­существовали и взаимодействовали. Первая стадия — возникно­вение «новой науки» (конец 60-х—конец 80-х годов) характе­ризуется своеобразным исследовательским азартом, энтузиаз­мом. Один за другим в печати начинают обсуждать всевозмож­ные «социальные вопросы»: рабочий, земледельческий, \34\ национальный, женский и т. п. Правда, граница между обыденным, житейским социальным знанием и научным крайне зыбка, цели исследования абстрактны, сбор материала и обобщение его ме­тодологически поспешны на этом хаотическом поприще возникшей новой науки.

Г. Зиммель считал, что на первой стадии становления социо­логии неизбежно проявляется своеобразный «научный авантю­ризм» — в силу моды этикетка «социология» приклеивается к чему угодно, складываются напряженные, враждебные отно­шения со стороны сложившихся гуманитарных наук — истории, правоведения, политической экономии и др. Вот почему новая наука, будучи «Золушкой» в российских государственных уни­верситетах, перекочевывает в редакции журналов, в пу­блицистику. Подобная неакадемическая форма социальной мыс­ли и воображения весьма характерна для России того времени [40. С. 36-38].

На этой начальной фазе были явные издержки, наиболее бессодержательными оказались «шумные набеги» натурализма, призывавшего решать все социальные вопросы, опираясь на биологию. Это мнение в те годы имело широкое хождение среди русской интеллигенции. Косвенно это подтверждают слова глав­ного героя повести А. Чехова «Дуэль» о самом себе: «Я — зоо­лог или социолог, что одно и то же». Но были и не столь упро­щенные заявки. Так, знаменитая субъективная школа с ее ориентацией на социальную психологию сказала свое самое главное именно на первой стадии — в 1870—1873 гг.

На первой стадии русская социология выступает в виде следующих позитивистских подходов: органицизм (П. Лилиенфельд, А. Стронин и другие), который быстро потерял идейный кредит; географическая школа (А. Щапов, Л. Мечников и дру­гие), психологизм (субъективная школа: П. Лавров, Н. Михай­ловский, Н. Кареев. С. Южаков и другие; социо-психизм: Е. Де Роберти); историческая социология (В. Ключевский). Как бы ни были очевидны сегодня многие просчеты всех разновидностей позитивизма, отметим ряд содержательных аспектов новой об­щественной науки, создаваемой им.

Вместо стереотипов традиционной историографии («великий человек», его «исторические» фразы и деяния) внимание исследователей переключается на процессы и состояние общества в целом, на взаимодействие разных сторон социального целого — хозяйственных политических, бытовых и культурных учреж­дений. Этот усложненный взгляд помогал сформулировать но­вые гипотезы и по-новому «прочитать» уже известные факти­ческие данные. Вот почему на этой фазе позитивистская социо­логия рассматривается как «естественная наука о человечест­ве», использующая все прочие науки как склад фактов и эм­пирических обобщений для разработки собственных абстракт­ных законов социальной статики и динамики [41. С. 149].

Однако эта же методологическая установка, давая извест­ные преимущества социологии перед старой историографией, не способствовала наведению порядка в ее собственном доме, ме­шала ее самосознанию. Наблюдатели процесса возникновения новой науки жаловались: «В нынешнем виде социология есть груда описательных материалов, частично разработанных, час­тично весьма мало тронутых научной критикой, да такая же груда слов, гипотез, теорий, имеющих целью в этих материалах разобраться, вывести из них систему аргументированных обоб­щений» [40. С. 34].

Разрешение этих сомнений и было предпринято на второй стадии. Ее можно назвать стадией «теоретико-методологической критики», она охватила все порождения предыдущей стадии; критика шла как в рамках возникших школ и направлений и с целью их укрепления, так и между ними с целью закрытия тупиков. В 1890—1900-е гг. — резкое интеллектуальное ожив­ление, складывается марксизм и антипозитивистские ценност­ные подходы. В теоретико-методологических спорах этой поры ясно вырисовывается понимание, что попытки ранних позити­вистов создать новую науку (выпустив два-три поспешных мани­феста) — наивность, что социологическая наука еще находится в строительных лесах. В ответ растет критическое внимание к основным понятиям — общество, народ, классы, идеалы, интел­лигенция и т. п., казавшихся столь ясными и понятными на пер­вой фазе; переформулируется соотношение с другими гума­нитарными науками, некоторые представители которых начи­нают признавать плодотворность социологической точки зрения в той или иной из них; резко критикуется натуралистический редукционизм.

Лидером антипозитивизма с упорной защитой методологи­ческих принципов, получивших позднее название «историзма», выступило неокантианство: А. Лаппо-Данилевский, Б. Кистяковский, П. Новгородцев, В. Хвостов, Л. Петражицкий и другие [42].

Борьба неокантианства с позитивистами привела к тому, что первое десятилетие XX в. дает нам наиболее дифференцирован­ную картину течений русской социологии, хотя антипозитивист­ские атаки были отбиты, позитивизм неизбежно меняется, появ­ляется непозитивизм (Г. Зеленый, П. Сорокин, А. Звоницкая, К. Тахтарев, В. Горохов, В. Пипуныров и другие) с сильной ставкой на эмпирические исследования, функционализм, сциентизм [43]. На этой стадии начинают работать новые противоречия: борьба между многочисленными конкурирующими теориями в рамках немарксистской социологии и их совместная борьба с марксист­ской социологией.

С наличием противоречий этого рода очень многое сообразу­ется на втором и третьем этапах эволюции социологии, а вопро­сы «между кем и по каким проблемам идет критика?» неизбежно приводят к проблеме теоретико-методологической дифферен­циации исследований и направлений, к фиксации их научной значимости. Роль полемики между ними, даже если она была временами односторонней и даже несправедливой, была в итоге все равно полезной, так как помогала самим социологам уяснить философские истоки их работы, мировоззренческие сдвиги в обществе, отказаться от явных просчетов, ошибок и в снятом виде усвоить (или по крайней мере учитывать) противополож­ную точку зрения. Вот почему простого соотнесения имени социолога с тем или иным направлением или школой, несмотря на откровенную авторскую самоаттестацию, часто недостаточно для выяснения существа многих полемических событий этой стадии. Для этого необходимо представить ее окончательные результаты, которые в огне критики отливались в структурные теоретико-методологические позиции, составляющие социологи­ческие парадигмы, сложно дифференцирующие некоторые на­правления и выявляющие векторы личной идейной эволюции ряда ведущих социологов. Их конструирование, осмысление их влияния на сегодняшнее и предсказание завтрашнего состояния социологии тех лет составили очередной, третий этап ее разви­тия, который можно назвать этапом «методологической консо­лидации». На этом этапе создаются теоретические и эмпири­ческие уровни, резко интенсифицируется процесс приращения знания в целом. За первое десятилетие XX в. количество социо­логических публикаций выросло почти в три раза в сравнении с последним десятилетием XIX в., составив более тысячи наиме­нований. Именно в это десятилетие успешно разворачивается процесс институционализации русской социологии.

Формирование теоретического уровня шло по трем мировоззренческим параметрам: позитивизму, антипозитивизму и не­опозитивизму, в каждом из которых необходимо выделить расслоение по социальной онтологии (т. е. трактовка социологами проблемы социальной реальности и законов ее функциониро­вания и развития) и социальной гносеологии (т. е. трактовки ими же возможности познания социальной реальности теми или иными методами). Схематически представленные русской исто­рией ответы дают десять четких теоретико-методологических позиций, часть из них была альтернативная и составляла диспо­зиции социологической теории.

В истории социологии от Конта до наших дней обнаружива­ются две различные трактовки социальной реальности — реа­лизм и номинализм и серия эклектических переходов между ними. Согласно реализму, общество есть сверхиндивидуальное, реальное органическое единство, первичное относительно инди­вида с исторической, логической и моральной точек зрения. Ба­ланс составных частей этого единства — продукт действия исторических сил, имеющих длительные и естественные корни в прошлом, менее всего их можно рассматривать как артефакты. Индивид, как мы его знаем, никогда не существовал вне этих сил и единства их проявлений (точнее, вне этого единства он был бы либо Богом, либо животным). Только через общество или то, что социологии называют «процессами социализации» индивид становится личностью.

Социологический реализм имел сторонников как среди позитивистов (в рамках натуралистического холизма XIX в. шли долгие споры о главных системообразующих «факторах» \38\социальной реальности — географических, демографических, биоло­гических, расовых и т. п.), так и некоторых антипозитивистов, чаще всего на культурологической подкладке. Противополож­ным реализму (с его культом организмичности) был номинали­стический подход, «социологическая монадология», трактующая социальную реальность как серию взаимодействий индивидов; самодостаточных, исходных в этом взаимодействии моментов, а концепт общества толковался откровенно механически как сово­купность этих взаимодействий и личностей. Отсюда культ воин­ствующего индивидуализма, психологичности, субъективизма. Приверженцами «социологической монадологии» были некото­рые позитивисты, многие антипозитивисты и неопозитивисты, хотя, разумеется, с разной аргументацией.

Не менее дифференцированная картина обнаруживается в вопросах социальной гносеологии, то есть в вопросах — можем ли мы научно познать социальную реальность, в чем отличие этого вида познания от житейских, обыденных представлений о ней, или вненаучных — религиозных, философских, художест­венных и, наконец, с помощью каких методов мы можем адек­ватно достичь научного социального знания? В целом, опуская малозначительные детали, в истории социологии вновь обна­руживается альтернативная позиция.

С одной стороны, методологический объективизм, реализуе­мый позитивистами и неопозитивистами, чаще всего ориентиро­ванными на методы естествознания, количественные процедуры, и некоторыми антипозитивистами, стремящимся придать теоретическому обществоведению форму новейшей социальной фило­софии, снимающей старую дилемму философии и социологии. С другой стороны — методологический субъективизм, вербующий сторонников прежде всего среди антипозитивистов, но пользующийся кредитом среди некоторой части позитивистов (пси­хологический редукционизм). Порядок сосуществования и борь­бы этих выше позиций и диспозиций составил единое мысли­тельное пространство русской социологии Позитивизм Антипозитивизм Неопозитивизм

___________СОЦИАЛЬНАЯ ОНТОЛОГИЯ___________

1. Позитивистский хо- 3. Антипозитивистский 5. Признание лизм (органицизм, холизм (социальная фи- необходимости географический и лософия С. Франка, Л. синтеза холизма и демографический Карсавина, монадологии, но детерминизм, «социо- неогегельянство Б. объективно логический ряд» Де Чичерина, преобладает Роберти и др.). Естес- неославянофильство Н. сползание на рельсы твенные законы соци- Данилевского, К. монадологии (П. альной материи Леонтьева). Сорокин, К. (эволюционализм). Универсальные законы Тахтарев). Функциона-

2. Позитивисткая моральные законы - организмичности . надология (философская субъективная школа, трактовка). психологисты: Н. 4. Антипозитивистская Коркунов и др.). Ее- монадология (неоканти-тественные законы с анство). «Естественное моральной санкцией, право». Необходимость ______________| и должное.______________________

__________СОЦИАЛЬНАЯ ГНОСЕОЛОГИЯ__________

6. Позитивистский методологический объективизм (все разновидности натуралистического редукционизма 8. Антипозитивистский 10. Методологический объек- методологический неопози­тивизм - объективизм (неогеге- тивизма (сциентизм, - льянство, неославяно- критика интроспек-, фильство и др.). ции). Защита плюрализм Ковалеве- 9. Антипозитивистский количественных кого, монизм Де методологический методов исследования. Роберти). субъективизм

7. Позитивистский ме- (неокантианство). тодологический субъективизм (субъек­тивная школа и все другие виды психологического ре­дукционизма в позити­визме: ранний С. Франк, Л. Оболенский и др.).____________________________________

Что же конкретного помогают выявить эти позиции? Во-первых, совершенно очевидно, что национальная мысль шла в русле мировой социологической мысли, составляя ряд общих и актуальных для своего времени тенденций, позиций и диспозиций. Причем русские ученые постоянно стремились осмыслить это обстоятельство. Совершенно очевидно, что глав­ная колея развития социологии в России была именно пози­тивистской. Позитивисты и начали этот процесс, многие пере­жили и его окончание. Они же дали в количественном отно­шении самую обильную часть русской социологической литера­туры. Да и не только количественную! Многие из них стали социологами мировой известности (П. Лилиенфельд, Я. Новиков, М. Ковалевский, Н. Кареев, Е. Де Роберти, П. Сорокин и др.).

Во-вторых, наряду с общими обнаруживаются и некоторые специфические черты. Так, любопытный особенностью русской социологии было появление в ней ранее, чем в науке какой-либо другой страны, позитивистской монадологии и методологическо­го субъективизма (в лице субъективной школы), споры вокруг которой оставили глубокий след на второй и третьей стадии развития русской социологии. Другой особенностью была заявка неопозитивизма (прежде всего в лице бихевиоризма) на синтез социологического хоризма и монадологии, в то время как подав­ляющая часть всех других вариаций этого направления в разных странах стояла на позициях монадологии, элементаризма.

В-третьих, сами участники исследуемого нами процесса при­давали позиционным разногласиям (особенно в горизонтальном разрезе — позитивизм, антипозитивизм и неопозитивизм) зна­чение принципиально различных, полярных решений. И это вер­но исторически. Так, все онтологические позиции признавали наличие законов общественной статики и динамики, однако тол­кование их сущности и сочетания необходимости с моральной оценкой широко варьируется в каждой позиции.

Между тем было и объективное общее, особенно четко вы­являемое в ходе конфронтации с марксизмом. Такова известная методологическая близость позиций седьмой и девятой, в част­ности, субъективной школы и неокантианства. Факт этот был отмечен еще раньше М. Ратнером, С. Гальпериным, Ивановым-Разумником, Н. Кареевым и Н. Рожковым, но должного объяс­нения ему тогда, естественно, не могли дать. А между тем оба постоянно полемизирующие между собою направления в своей глубине опирались на психологический редукционизм в решении большинства вопросов, хотя и прибегали к разным аргументам и, представленное в последующей схеме. философским традициям. Факт идейного родства подобного рода не столь уж большая неожиданность, если вспомнить признания самого Конта: «Я всегда смотрел на Канта как на очень сильный ум, как на метафизика, всего ближе подошедшего к положитель­ной философии» [44. С. 142].

В-четвертых, историческая реализация каждой теоретико-методологической позиции никогда не воплощалась абсолютно в «чистом» виде; в типологизации такого процесса как познание, в разложении сложных явлений его на простые, — учит диалек­тика, — нет признаков, образующих абсолютные границы позна­вательной деятельности, а только — относительные, подвиж­ные, изменчивые. Задача историка мысли выяснить эти конкрет­ные «детали», а они многообразны: то это личные амбиции пред­ставителей одной и той же позиции друг к другу, то осознание относительности или несостоятельности разделяемой до недав­него времени позиции и т. п.

Здесь обнаруживаются любопытные теоретические совме­щения (так, у главы субъективной школы Н. Михайловского были остатки, осколки натуралистического холизма), обна­руживается дух соперничества (так, например, основатель рус­ского бихевиоризма Г. Зеленый остро критиковал одного из та­лантливых исследователей этого же направления — П. Сороки­на), обнаруживается логика личной идейной эволюции, ряд со­циологов циркулировал, переходя из одной позиции в другую (в частности, С. Франк из седьмой позиции перешел в восьмую). И, наконец, некоторые теоретики осознали необходимость широко­го синтеза, интеграции этих позиций и диспозиций. Усилиями сторонников подобного синтеза возникла ретроспективная ори­ентация, все стремились писать историю социологии с оправ­данием задуманного синтеза. Причем эти работы одновременно стали учебниками, так как в специфической форме в них фикси­ровалась общепризнанная в социологическом знании точка зре­ния каждого автора. Так, Н. Кареев стремился синтезировать все разработки субъективной школы, а В. Хвостов — неоканти­анства, замысел перекрестной интеграции позитивистских по­зиций предложили в начале XX в. М. Ковалевский и Е. Де Роберти, а антипозитивистские в 20-е годы — С. Франк. Наконец, в конце 30-х годов вариант еще более широкого синтеза пози-\42\тивистских и антипозитивистских позиций предложил П. Сорокин в своей знаменательно названной им «интегральной социологии», значение которой может быть правильно понято именно в контексте всей русской социологии.

После выяснения теоретико-методологической позиций сле­дует остановиться на центральных темах русской социологичес­кой литературы той поры. Рассмотрим эти темы в самом общем виде. Основной массив литературы имеет дело с конституиро­ванном социологии в качестве самостоятельной науки, обсужде­нием ее исследовательских сфер и методов, основных теоретико-методологических принципов (монизм—плюрализм, реализм-номинализм, эволюционизм—функционализм и т. п.), и поня­тий. Как и в истории всей науки, социология освобождалась от удушливых объятий философии путем развития эмпирических основ, количественных методов, приемов работы. В этом про­цессе были свои достижения, были и серьезные просчеты, неко­торые из которых мы рассмотрим позднее.

Вторая обширная тема русской социологии — обсуждение проблем социальной динамики (эволюции, прогресса), фаз эво­люции, их последовательности, «законов и формул» прогресса и соответственно историко-сравнительных методов. Социологи-эволюционисты, хотя и делали некоторые оговорки, полагали, что существует универсальный, однонаправленный процесс социальной революции, по которому все народы проходят одни и те же стадии развития, социальные и природные условия всегда дают более или менее одинаковую культуру, обычаи и ин­ституты, и что фактически наблюдаемое многообразие социо-культурных явлений может быть сведено, при строгом соблю­дении позитивных методов исследования, к единому генетичес­кому ряду. Отсюда широко распространенная трактовка общей социологии как «генетической».

Подобная трактовка социальной эволюции по своему ака­демическому и социальному значению не может быть оценена однозначно. С одной стороны, будучи тесно связанная с прос­ветительскими теориями линейного прогресса, она была весьма плодотворна в борьбе против традиционной историографии, не поднимавшейся выше повествования об отдельных событиях, а широкое применение сравнительно-исторического метода давало \43\ богатую пищу для новых теоретических построений. Позити­висты стремились всюду выделить общее, повторяющее, едино­образное, часто сознательно пренебрегая индивидуально-кон­кретным. И все-таки этот подход был во многом полезным. В частности, внесение крайне перспективной социологической точки зрения в исторические исследования в России было пред­принято именно с позиции эволюционизма. Особенно серьезный вклад в мировую науку внесли русские исследователи «новой истории» [45. С. 130-132].

Но с другой стороны, эволюционизм с самого начала столк­нулся с неразрешимыми на собственной основе внутренними осложнениями. Следует ли, продолжая линию старой социаль­ной философии, говорить о глобальной эволюции единого общес­тва («органицисты», сторонники «географического детерминиз­ма», «социо-дарвинисты» и др.) или необходимо сконцентриро­вать внимание на исследовании относительно завершенных циклов развития отдельных сфер общества — хозяйства, поли­тических институтов, культуры (М. Ковалевский, ранний К. Тахтарев)? Далее — как совместить принцип тотального изменения с идеей единства социальной системы, все элементы которой стремятся к поддержанию функционального равновесия («орга­ницисты», Е. Де Роберти и другие)? Ответы на эти вопросы не являются легкими и самоочевидными. Вся социология второй половины XIX в. упорно пыталась закрыть эти вопросы. В этих попытках необходимо выявились некоторые методологические издержки эволюционизма.

Теперь очевидно, что часто многочисленные законы «эво­люции» «стадии развития» общества механически выводились позитивистами не из эмпирического материала, а неких общих философских принципов. Наиболее красноречивый пример — «формула прогресса» Н. Михайловского. Отсюда рождалась тен­денция подчинить факты слишком упрощенным схемам. В част­ности, сравнительно-исторический метод превращался в средст­во сбора иллюстраций для подкрепления априорных схем, преж­де всего схем — евроцентризма. Да и сам принцип развития социологи-позитивисты толковали довольно упрощенно, как простейший ортогенез, не видя в предшествующей истории ни­чего, кроме «подготовки» нынешней буржуазной цивилизации.\44\

Разумеется, социальных антагонизмов последней старались не замечать или подвергали утопической критике (субъективная школа, неославянофильство).

Любопытная особенность истории эволюционной ориен­тации в России заключалась в появлении самого раннего протес­та против линейноэволюционной концепции истории. Его авто­ром был Н. Я. Данилевский, который в работе «Россия и Евро­па» (1869 г.) возвестил начало кризиса европоцентризма и эво­люционизма. На первой фазе развития русской социологии анти­эволюционистские идеи Данилевского не поддержали (да и изло­жены они были им весьма противоречиво). Вспомнили о них позднее — уже в начале XX в. Фундаментальная особенность схемы Данилевского заключалась в отрицании им фактов вза­имодействия и взаимного влияния народов в ходе истории, в аб­солютизации уникальности, неповторимой внутренней целост­ности культур. Но при этом он невольно впадал в другую край­ность — недоучет основных линий мирового развития. Посте­пенное (но упорное) вовлечение материалов этнологии и сра­внительное изучение прошлых культур губительно сказались на старых эволюционных схемах. На какое-то время «анти-эво-люционйзм» становится модой дня (Р. Виппер, С. Лурье, С. Булгаков и многие другие), вплоть до признания значения «социологические законы» только за функциональными (П. Сорокин, К. Тахтарев).

Третья важнейшая тема русской социологии — социальная структура (порядок) и социальное поведение. Постепенно расп­ространяется и растет убеждение (наряду с Э. Дюркгеймом), что социальные явления есть явления «зш^епепз», несводимые ни к физическим, ни к химическим, ни к психологическим явлениям. Несмотря на свой особый характер, социальные явления — результат именно человеческих действий и отношений (Н. Кареев, Е. Де Роберти, Б. Кистяковский, и многие другие).

Основополагающее социальное явление, исходное единство для социологического анализа трактуется вслед за Зиммелем как «социальное взаимодействие» (Н. Кареев, Б. Кистяковский, П. Сорокин и другие). Воспроизводимое, постоянное, массовое взаимодействие дает «общественные отношений», «обществен­ную жизнь» (К. Тахтарев); личное участие в нем дает «социальные связи» \45

(А. Звоницкая), «социальное общение» (В. Горохов). Однако в различных направлениях «взаимодействие» трактуется неодинаково: для Н. Кареева «взаимодействие» есть некий фун­дамент, на котором надстраиваются другие «части общественной структуры — группы, организации, институты»; Б. Кистяковско-го, в соответствии с неокантианскими установками, интересует психологическое (мотивационно-нормативное) содержание вза­имодействия; внимание П. Сорокина привлекает внутреннюю структуру, взаимодействие в плане социального поведения.

Если общественные отношения организуются, мы имеем «социальные группы». После понятия «социального взаимодей­ствия» это второе главное понятие в социологии тех лет. Группа выступает в реальной общественной жизни в массе вариаций. Наиболее подробную классификацию социальных групп и об­суждение теоретико-методологических основ классификации мы находим у П. Сорокина (вопросами стратификации он продол­жал заниматься в течение всей жизни).

Наибольший интерес у русских социологов вызвали пробле­мы противопоставления организованной «социальной группы» и особых людских конгломератов: толпы, публики, коллектива;

среди первых настойчиво ставится вопрос об интеллигенции и общественных классах. В русской социологии мы видим не­сколько теоретических объяснений природы класса (М. Туган-Барановский, В. Чернов, П. Струве, К. Тахтарев, П. Сорокин и другие). Существовали также три концепции интеллигенции — «социально-этическая» интерпретация ее как внесословной, над­классовой, социально-гетерогенной группы, обладающей осо­быми духовными свойствами (П. Лавров, Н. Михайловский, Иванов-Разумник), трактовка интеллигенции как самостоятель­ного «общественного класса» (Е. Лозинский и другие) и ре­лигиозно-культурологическая трактовка (Н. Бердяев). Общая постановка проблем социальной психологии разных групп (Н. Михайловский, П. Каптерев, В. Случевский, В. Попов, Д. Аменицкий и другие) была развита и конкретизирована при изу­чении ряда частных проблем — социально-психологической при­роды хулиганства (С. Елпатьевский), военной психологии (А. С. Рязанов, К. Оберучев, Н. Угах-Огорович и другие), моды (Н. Рейнгардт).\46

Место индивида в группе описывалось в понятиях «статуса», «абонента» и «положения», а регулирование — в понятиях «нор­мы». Важность нормативного рассмотрения групповой жизни признавали и позитивисты (Е. Де Роберти, Н. Кареев, Н. Михай­ловский), и неокантианцы (Б. Кистяковский, Л. Петражицкий, П. Новгородцев, В. Хвостов). Среди других компонентов общес­твенной структуры наибольшее внимание у русских социологов привлекли институты власти: право, бюрократизм, природа госу­дарства и т. п. (Б. Кистяковский, С. Франк, Л. Петражицкий, П. Сорокин и другие).

Особое внимание было уделено Двум полярным состояниям «социального порядка» — взаимопомощи, кооперации, солидар­ности, интеграции социальных групп (П. Кропоткин, Н. Михай­ловский, В. Хвостов, В.» Чернов и многие другие) и конфликтам, борьбе между ними (Ю. Делевский) . Специфической конкре­тизацией этих состояний была проблема мира и войны. В рус­ской социологии довольно рано сложилась одна из известных концепций вечного мира, получившая ныне название концепции «мирового правительства» (Л. Комаровский, П. Сорокин, П. Люблинский и другие).

Развитие и применение теоретического концепта — «соци­альной системы», справедливо отрицавшего, что общество есть простая сумма индивидов, привлекло внимание ряда социологов. В России А. Богданов первый использовал термин «социальная система» для описания общего состояния общества. Он рассма­тривал общество как композицию многих элементов: внешних — физическая и природная среда (климат, фауна, флора), вза­имодействие с другими обществами; и внутренних — среди ко­торых главное место занимали группы с функциями управления и их идеологии. Общество в целом (как система) демонстрирует нам состояние равновесия. В четкой форме подобные положения выдвигал В. Парето, сходные идеи защищал Ч. Кули в теории «органического единства».

Работу Ю. Делевского «Социальные антагонизмы и классовая борьба в истории» (СПб., 1910). Сорокин считал лучшей по этой теме в мировой социологии начала века [46. С. 12].

47

П. Сорокин предложил в начале 20-х годов другое понима­ние «социальной системы», распространив его с общества в целом на отдельные части, выдвигая толкование общества как «системы систем». В соответствии с таким пониманием он ра­зличал несколько видов социальных систем: межличное взаимо­действие группы; сочленение групп (кумулятивные группы) и общество в целом. Социологию, по Сорокину, интересуют преж­де всего социальные факты, связанные с системным аспектом. Основанием для реального единства социальной системы, пола­гал П. Сорокин, является наличие причинно-функциональных связей между тремя внутренними компонентами взаимодей­ствия: агентами (индивидами), актами взаимодействия и симво­лами (проводниками) и наличие подобных связей между самими взаимодействиями в более широких рамках. Без тесной и посто­янной функциональной связи компонентов нет их структурного единства, а есть лишь их простая пространственная близость или механическое сосуществование. Близкие идеи, но с боль­шим, чем у П. Сорокина, подчеркиванием «гуманистического коэффициента», ценностно-нормативной мотивацией в рамках «социальной системы», высказывают западные социологи — Ф. Знанецкий, В. Томас, Ч. Парк..

С конца 30-х годов П. Сорокин станет развивать новое понимание «социальной системы» в концепции «социокультурной интеграции», подчеркивая теперь примат не функциональ­ных связей, а духовной интеграции, не индивидов и актов, а символов, «законов-норм» и т. п. Он указывал позднее, что эта переоценка есть дальнейшее развитие традиции М. Вебера—В. Дильтея, с одной стороны, и русского неокантианства (Л. Петражицкий, Б. Кистяковский) — с другой.

Следующая важная тема социологии — личность. Следует однако отметить, что сколько-нибудь развитой теории личности в русской социологии тех лет нет. В частности, знаменитое уче­ние Михайловского и Лаврова о личности как самодостаточной индивидуальности не было, строго говоря, социологическим уче­нием. Это была благожелательная гуманистическая оценка важ­ности человека, справедливая по крайней мере в двух отно­шениях — на фоне биологического редукционизма, сводящего личность к «клетке», «функции», «винтику» общественного \48\ организма и на фоне идеологии самодержавного деспотизма, густо напичканной сословными предрассудками.

Что же касается теоретического и. идеологического зна­чения учения о «критической личности», то оно в другом — эта теория явилась первой развитой формой самосознания интел­лигенции в России. Правда, такой субъективный социолог как Н. Кареев, говоря о личности, часто использовал, хотя и крайне метафорично, термин «социальная роль», постепенно приходя к убеждению (особенно часто он это подчеркивал в последние годы своей деятельности), что одновременное рассмотрение личности как продукта общественных отношений и их реформа­тора-деятеля является единственно плодотворной. Мысль эта, как хорошо известно, была высказана и обоснована ранее всего в марксизме.

Не прибегая к термину «роли», но давая сходную с этим тер­мином теоретическую интерпретацию личности демонстрирует П. Сорокин (личность как «абонент различных групп») и Звоницкая (учение о «социальном я»). Точка зрения последней близка к Болдуину, Кули и другим американским социологам тех лет.

После общества и личности другой важнейшей проблемой социологии является культура. Проблемы культуры в целом попали в ведение социальной философии — наиболее долгие и серьезные споры вызвала знаменитая культурология Н. Дани­левского, даже если с ней не соглашались, то ее влияние было значительным (например, на П. Сорокина). Что же касается бо­лее узкого, социологического рассмотрения проблемы культуры, то тут обнаруживается следующее.

Культура — как основа, результат и детерминанта социаль­ных действий и взаимодействий интересуют С. Южакова, Е. Де Роберти, П. Новгородцева, В. Хвостова. Различные элементы культуры взаимодействуют в разной последовательности, несин­хронно, с отставанием (русский вариант теории «культурного отставания» — Е. Де Роберти, М. Туган-Барановский, П. Стру­ве). Интеграция различных элементов и систем культуры инте­ресовала В. Хвостова (принцип «дух времени») и особенно позд­него П. Сорокина.

Механизмы изменения культуры, как правило, разбивались \49

на два типа: «кратковременные» (изобретения, диффузия и т. п. — В. Хвостов и другие) и «долговременные» — эволюционные (дань эволюционизму отдавали почти все крупные позитивисты: М. Ковалевский, Е. Де Роберти, Н. Кареев), циклические и флуктуационные (П. Сорокин).

И последняя общая проблемная тема, которую необходимо отметить особо: отклики на сочинения западных буржуазных со­циологов в русской печати. Проводилась большая и оперативная работа по переводам, рецензированию и обзорам зарубежной со­циологической литературы, практически все сколько-нибудь интересные авторы (О. Конт, Л. Уорд, Д. Гиддингс, Г. Тард, Л. Гумплович, Г. Спенсер, Ф. Теннис, Г. Зиммель, М. Вебер, Э. Дюркгейм и многие другие) были переведены на русский язык. Существовали обширные персональные контакты. Русские со­циологи не замыкались в национальной изоляции, а постоянно стремились к анализу и синтезу «разнообразных научных идей, возникавших у других народов». В этом Н. Кареев видел одну из характерных особенностей русской социологии тех лет [46. С. 29].

Рассмотренный выше теоретический уровень не даст полной картины социологической деятельности на третьем этапе без вы­яснения ее эмпирического лица. В России эмпирические соци­альные исследования (прежде всего статистические) возникли значительно раньше, чем сама социология как самостоятельная наука. Впрочем, такова была картина во всех европейских стра­нах. Но были и отличия — наряду с государственной стати­стикой в России сложилась добровольная земская статистика, учреждение, не имевшее себе подобных в других странах и осу­ществлявшееся на первых порах изучением общественной жизни народнически ориентированной интеллигенцией. С про­никновением в нее марксистских идей встревоженное царское правительство превратило ее в разновидность государственного аппарата.

В начале XX в. то, что делала раньше земская статистика — подхватили и расширили многие редакции журналов, научные общества, частные лица — учителя, врачи, экономисты, инжене­ры, священники, которые начали на свой страх и риск проводить эмпирические социальные исследования. На какое-то время \50

складывается своеобразный «анкетный» бум. Так что не преувеличением звучит одно из редакторских признаний тех лет: «ан­кета все больше и больше завоевывает симпатии как отдельных лиц, так и целых организаций для выяснения и изучения общественной жизни» [48. С. 39].

Главные исследуемые вопросы в основном носили характер «больных проблем» — быт и положение низов, пьянство, самоубийства и др. В научном отношении эти эмпирические исследо­вания были подчас открыты многим упрекам как организацион­ного, так и методологического характера: их можно было упрек­нуть в малом объеме выборки в ряде случаев, спорности некото­рых количественных критериев измерения, двусмысленности во­просов в анкетах, плохой сопоставимости полученных данных и т. п.

Но были и явно интересные исследовательские работы, отличающиеся стройностью изложения и довольно представительными данными, сохранившие научную ценность не только для историка, но социолога наших дней. По мере осмысления содер­жательной стороны этих исследований все чаще появляются ме­тодологические работы, стремящиеся подвести критические ито­ги эмпирической научной практики, исправить ее кричащие не­достатки (А. Болтунов, А. А. Чупров, В. Леонтьев, Д. Воронов, С. Первушин и многие другие). Вот мнение крупнейшего русско­го социолога П. Сорокина: 3аслуживают специального упоми­нания труды А. А. Чупрова по социальной статистике. Его «Очерки по теории статистики» (1909) и последующие статьи по математической статистике и количественным методам анализа социальной причинности, опубликованные несколько лет назад за границей (ему тоже пришлось оставить Россию) были такого уровня, что Королевское общество статистиков Великобритании и несколько других научных обществ избрали его своим почет­ным членом. Кейнс назвал его работы эпохальными. [46. С. 16].

И самое важное для нашей темы — в течение первых де­сятилетий XX в. растет убежденность о необходимости совмест­ной органической работы социолога-теоретика и эмпирика. Нам уже приходилось это иллюстрировать на примерах эмпиричес­кой разработки двух важных социальных проблем — положения рабочего класса и алкоголизации населения [49]. Когда П. Сорокин \51

в своих работах второй половины 20-х годов конкретно продемонстрировал эти требования, то это произвело сильное впечатление на социологов многих стран и оставило глубокий след в судьбе мировой социологии.

Итак, подведем общие итоги: теоретические изыскания, эм­пирические исследования, преподавание социологии и органи­зация этих трех моментов сплетались постоянно в общую цепь зависимостей, оплодотворяя друг друга. Русская социология конца XIX—начала XX вв. в свете этих зависимостей, по мне­нию известного американского науковеда А. Вусинича. выгляде­ла не лучше, но и не хуже западноевропейской и американской социологии той поры [50. С. 231-243]. У нее было собственное лицо: были оригинальные разработки, обнаруживающие идей­ную перекличку с национальными социологиями других стран (Н. Михайловский раньше Г. Тарда описал социологическое зна­чение внушения — подражания, М. Туган-Барановский и П. Струве заложили основы теории, получившей позднее у В. Огборна название «культурного отставания», дискретный подход к мировым культурам Н. Данилевского повторил на свой лад О. Шпенглер и А. Тойнби и т. п.), было у нее и творческое стиму­лирование мировой социологии (роль концепций социальной мобильности и стратификации П. Сорокина, диалектическая со­циология Г. Гурвича).

Каток тоталитаризма прокатился по личным судьбам многих отечественных социологов, по самой науке в целом, по ее кон­тактам с другими национальными ветвями знания. Социологи конца 20-х годов, проводящие эмпирические исследования (К. Кабо, С. Первушин, Д. Воронов, А. Гастев и другие) стремились учесть дореволюционный опыт этого типа, сохраняя когнитив­ную преемственность процесса. Разработка теории и ее препода­вание на первых порах пытались избежать догматизма (Н. Бухарин, С. Оранский, С. Солнцев, П. Маслов), но вскоре были смяты. Мучительное восстановление отечественной социологи­ческой науки началось вновь только в середине 50-х годов после публичного выяснения трагедии культа И. Сталина. Процесс этот по многим причинам затянулся на долгие десятилетия [51]. 52