2.Тематические аспекты морфотактики.

Теперь мы с вами можем перейти ко второй части нашей сегодняшней лекции, к рассмотрению семантических аспектов морфотактики, семантических аспектов сочетаемости морфем. Начнем с простого всем понятного образа. Для того, чтобы брак состоялся, надо, чтобы два человека разного пола захотели этого. Но здесь действует принцип, который нам известен из природы, биологический принцип, противоположные заряды притягиваются. Но для того, чтобы брак был прочным и продолжительным, необходимо, чтобы у супругов были общие взгляды, общие интересы, общие цели в жизни, т.е. чтобы у них были не противоположности уже духовные и телесные, а единство. И чем больше этого единства, чем ближе люди духовно друг к другу, тем прочней и устойчивей будет этот брак. Вы видите, что человек является единством природного и социального, и относительно к браку, относительно к человеку действует оба закона, и природный, и социальный. Когда мы с вами говорили о морфемах, природную сторону мы рассмотрели, а теперь, когда мы переходим к содержательной стороне морфем, мы уже переходим от природной стороны к социальной стороне. И в семантической сочетаемости морфем действуют те законы, которые действуют в социуме, в обществе. А именно, здесь действует закон семантического согласования. Этот закон имеет две формулировки – сильную и слабую. Начнем с сильной формулировки: для того, чтобы две содержательные единицы могли образовать единство, необходимо, чтобы у них был общий компонент значения, общая часть значения, общая сема. Слабая формулировка закона: для того, чтобы две содержательные единицы могли образовать единство, необходимо, чтобы у них не было взаимоисключающих значений, взаимоисключающих сем, т.е. сем с противоположным знаком. Обратите внимание, это прямая противоположность тому закону, который формулировался для плана выражения. Таким образом, для того, чтобы морфемы могли сочетаться в основе необходимо, как минимум, чтобы у них не было взаимоисключающих значений, взаимоисключающих сем, и как максимум, чтобы у них были общие компоненты, общие семы.

Приведу пример выполнения этого закона семантического согласования. «МАЛЮСЕНЬКИЙ». Корень «мал» содержит сему небольшого размера и «юсенький» тоже содержит эту сему. «БОЛЬШУЩИЙ». «больш» содержит сему большого размера, и «ущ» тоже содержит сему большого размера. В том, что это так легко убедится, если попытаться поменять корни местами, тогда у нас получится «большусенький» и «малющий». Вы согласитесь, что такие сочетания в русском языке невозможны. Именно потому, что здесь выполняется тот принцип – слабое условие, о котором мы говорили. Здесь суффикс или формант, содержит прямо противоположные семы, большой и малый, не сочетаются минус с плюсом и плюс с минусом.

Надо сказать, что законы, правила и принципы сочетаемости морфем на сегодняшний день нам известны в самом общем виде. Самая главная проблема в моделировании семантического согласования заключается в том, что на сегодняшний день семантика морфем по существу фактически не описана. Это кажется невероятным, у нас с 50-х годов вышли три академических грамматики, даже четыре, в каждой грамматике есть раздел словообразование. В разделе словообразование перечислены приставки, суффиксы русского языка, указана их семантика. Но только как мы с вами начинаем смотреть, а как же и каким образом указана семантика, более того, в последнее время вышли семантические словари морфем. Например, у Ефремовой вышел семантический словарь русского языка, правда, там аффиксы и суффиксы, корней там нет. И что же мы читаем, в этом самом новом, самом совершенном последнем по появлению во времени словаре морфем, в котором дается семантизация морфем. Например, «ученик». «ник» - суффикс, выделяемый в словах со значением деятеля. «ник», второе значение, выделяется в словах со значением прибора, также выделяется в словах со значением книги и т.д. и т.п. Главное, семантизация морфем осуществляется не раскрытием их семантики, а отсылкой к семантике слов, в которых встречается этот суффикс. С чем бы это можно было сравнить? Как «хвост» - часть тела выделяемая у некоторых животных или «голова», тоже часть тела выделяемая у некоторых позвоночных.

Наверное, такой принцип семантизации морфем не может нас удовлетворить и не может служить ориентиром для морфемного синтеза словоформ, для морфемного синтеза слова. Надо сказать, что значения слов определять нелегко. И всё же многовековая, если не сказать многотысячелетняя, практика определения значений слов привела к тому, что значения слов у нас в словарях не идеально, но худо-бедно определены. А вот определять значения слов, которые равны морфеме, т.е. определять значения служебных слов, таких как «и». И дым отечества нам сладок и приятен… Или «даже». Или «ещё». Ещё месяц назад я говорил, что надо ликвидировать все хвосты. Семантику таких слов, которые равны морфеме по форме, научились определять сравнительно недавно, только во второй половине 20 века, семантику частиц, семантику союзов, и надо сказать, что это очень сложная задача, но, тем не менее, в последнее время ученые научились определять семантику этих слов, и если вы почитаете исследования представителей московской семантической школы, Каприсяна, Вадучевой, Николаевой, то увидите, как далеко наука продвинулась в этом направлении. Но вот, что касается определения семантики морфем, семантики приставок, семантики суффиксов, я не говорю уже о семантики корней, к этому вообще никто не подступался. Здесь все обстоит очень и очень неблагополучно. Могу назвать монографию Г. А. Волохиной и З. Д. Поповой, которая посвящена описанию семантики русских глагольных приставок. В этой монографии авторы постарались дать максимально полный обзор научной литературы по семантике русских глагольных приставок и на основании этого обзора, достижений в области семантизации приставок предложить свою концепцию, свой взгляд на семантизацию глагольных приставок. Скажу вам в самом общем виде концепцию этой работы, авторы исходят из представления о приставках, как о в значительной степени самостоятельных частях слова, фактически как о самостоятельных словах. И мы с вами видели, что и с формальной точки зрения такой подход вполне оправдан. Оказывается, он оправдан и с семантической точки зрения. И подходя к приставкам как к словам, как к полнозначным единицам, Волохина и Попова выделяют у приставок разные значения, как у слов. И так же как у слов из одного значения может развиваться второе, третье, четвертое и т.д. Т.е. точно так же как словам свойственна многозначность, точно так же и приставкам, как показывают исследования Волохиной и Поповой, приставкам также свойственна многозначность. Причем, так же как значения слов развиваются не хаотично, а закономерно, точно так же и значения приставок развиваются закономерным образом, и направление развития приставок зависит от того набора сем, от того набора компонентов значений, которые есть у приставки исконно. Помните, как Баратынский писал: «В дорогу жизни собираясь своих сынов, безумцев, нас, снов золотых судьба благая даёт известный нам запас. Нас быстро годы почтовые с корчмы проносят до корчмы, и с нами тени роковые про годы жизни платим мы.» Так вот судьба благая дает запас золотых снов не только вам с нами в молодости, но и морфемам, в данном случае приставкам, при их рождении. А как же они расходуют этот запас, и на что они этот запас расходуют? Здесь опять уместна аналогия с царством природы, с теми процессами, которые протекают в биологическом мире. Как известно, возможность репродукции резко понижается при скрещивании видов. Например, когда скрещивание происходит внутри вида, лошади с лошадьми, ослы с ослицами, тут потомство возникает полноценное, продуктивное, их потомство будет давать свое потомство и т.д. и т.п. Но стоит скрестить осла с лошадью, возникает гибрид, который уже не дает потомство, т.е. здесь гены тратятся на то, чтобы получить гибрид и дальше уже этого генного запаса не хватает. Это оказывается тупиковая линия развития. Этот пример говорит нам о том, что и в природе, и в биологии воспроизводство всегда затратно, всегда стоит очень дорого, всегда связано с расходованием потенции возможности репродукции. Если мы по горизонтали отложим направление воспроизводства, то для отдельной морфемы оно будет выглядеть вот так, в виде треугольника, т.е. вначале у него единица, возможностей воспроизводства у него много, 100%, а потом с каждым репродуктивным шагом они уменьшаются, и, в конце концов, сходят на нет. Это значит, что, чем больше конкретных сем вначале, тем больше возможностей для семантической доревации. С каждым шагом количество конкретных сем уменьшается, следовательно, абстрактность значения, неопределённость значения возрастает. В данном случае, напоминаю, мы говорим о семантической доревации, не о словообразовательной, о многозначности, в данном случае о многозначности морфем. Поэтому направление семантического развития морфемы от конкретного к абстрактному. И именно это направление, на примере глагольных приставок прослеживают Волохина и Попова. Они очень убедительно показывают, что первичное значение глагольных приставок лучше всего просматривается на примере глаголов движения. Но даже в сочетании с глаголами движения, такая приставка как «по», уже оказывается в значительной степени десемантизирована, она теперь предстаёт, по крайней мере наполовину, может даже больше, утратившей свои семы. Первичное значение приставки «по» лучше просматривается в предлоге «по», «по полю», «по дороге», т.е. «по» указывает на трассу перемещения, трассу горизонтального перемещения. Но уже этого значения в глаголе «ехать-поехать», «прыгать-попрыгать» мы уже не обнаруживаем. И там остаются самые абстрактные значения, или начать действие, или осуществить действие в течении какого-то времени и т.д. и т.п.

Какую же карьеру может сделать приставка и любой аффикс? От конкретного к максимально абстрактному, а когда его абстрактность станет так велика, что вообще перестанет что-то значить, он окажется семантически немотивированным формальным компонентом в структуре основ, т.е. формально он будет существовать, он будет произноситься, а чем он заслужил это право уже станет непонятным. С аффиксом произойдет то, что произошло с расширителями корня в праиндоевропейском языке с т.н. детерминативами, которые, присоединяясь к корню, не меняют его значения. И поэтому уже в праиндоевропейском языке, который мы реконструируем, очень нелегко ответить на вопрос: «Для чего он здесь нужен? Какую функцию выполняет?» Предполагают, что эти детерминативы были когда-то морфемами и имели семантику, но семантику грамматическую, потом, когда эта грамматическая семантика была утрачена, они остались как след, как памятник тому грамматическому значению, который уже или совсем не поддается восстановлению, или с большим трудом. Это то, что касается семантики приставок.

Недавно Волохина и Попова подготовили новую монографию, в которой они описывают семантику глагольных суффиксов. Вы знаете, что глагольных суффиксов у нас мало, что это нулевой суффикс, что это суффикс «и», «е», «а», «ну», «ыва» в разных своих комбинациях. Эта книга пока ещё не издана, но я надеюсь, что в ближайшее время, может уже в следующем году, выйдет из печати. И поскольку мне довелось эту книгу читать, в качестве рецензента, то я могу кое-что сказать о семантики этой книги. Надо сказать, что глагольные суффиксы тоже очень сложны для семантизации. И ещё Г.П. Мельников со своими аспирантами показал, что нельзя назвать какого-то одного значения для глагольных суффиксов, которое бы охватывало все случаи. Единственное, что можно сделать, это построить своего рода шкалу для глагольных суффиксов. 1,2,3,4 и 5 степень глагольного действия, и это будет либо количество актов действия, либо продолжительность действия, либо интенсивность действия, т.е. на этой шкале мы можем откладывать всё, что угодно. Это все будут варианты, а инвариантом будет эта количественность. Единственный инвариант для глагольных суффиксов.

Не слишком ли абстрактное значение для морфемы? Если мы примем во внимание, что глагольные суффиксы – это очень древние суффиксы, что глагол, самая архаичная часть речи в русском языке после местоимения, то такой вывод будет вполне совпадать с той моделью, о которой мы только что говорили, что чем древнее, тем абстрактнее, и что чем дольше существует, дольше эволюционирует морфема, а существовать, не изменяясь невозможно, тем морфема будет абстрактнее в своем плане содержания, в своей семантике.

В заключении я хотел бы сказать несколько слов о позиционных сигналах, которые также оказывают своё влияние на морфотактику. Напоминаю, что

Н. С. Трубецкой, говоря о задачах морфонологии, формулировал три задачи морфонологии и одной из этих задач было описание пограничных сигналов.

Давайте рассмотрим те явления, которые происходят в основе русского слова под углом зрения пограничных сигналов. Когда мы с вами говорили об особом поведении стыков слов и об особом поведении приставочных стыков, мы с вами по существу говорили о пограничных сигналах. Итак, зияние указывает на границу между словами, зияние разрешено только на границах слов. Следовательно, границу между приставкой и корнем мы с вами должны рассматривать как границу между словами. И семантический анализ Волохиной и Поповой подтверждает справедливость такого взгляда, такого подхода. О том, что приставки и предлоги ведут себя сходным образом, писал в своё время и Трубецкой.

Итак, второе явление – второй пограничный сигнал, это маркирование конца основы. Приставочный стык маркирует у нас начало основы, а вот как у нас маркируется конец основы, граница между основой и окончанием, флексией. Этот флективный стык маркируется следующим образом: во-первых, на флективном стыке не происходит палатализации заднеязычных. Если у нас на суффиксальном стыке: «руч-ек», «нож-ек», «уш-ек» заднеязычные на суффиксальном стыке перед гласными переднего ряда во всех случаях автоматически изменяются в шипящую. Но на флективном стыке этого не происходит «руке», «ноге», «ухе» никаких шипящих, только смягчение. И именно возможность «г-к-х» перед гласными переднего ряда является одним из пограничных сигналов флективного стыка, конца основы. Это один из сигналов конца основы, но далеко не единственный. Берем слово «ручка». «ручка-ручек» здесь у нас имеет место беглая гласная. Вы можете меня спросить, почему здесь «ёт-ер», а не «ерь». Если бы здесь был «ерь», то тогда бы у нас здесь должна была получиться не «ручка», а «ручца», по третьей палатализации. Смотрите, «волчок-волчка», но «волчец». «волчок-волчец», «ларек-ларец». И «волчок», «ларек» указывают на то, что у нас здесь «ларек-ларька», «волчок-волчка» указывают на то, что у нас здесь не «ерь», а «ер», а мягкость объясняется законом слогового сингармонизма, «ёт» смягчает, а «ер» после мягкого согласного реализуется в виде «ерь» беглого. Так вот обратите внимание, здесь у нас беглость на лицо, «ручка-ручек», а теперь давайте от «ручка» образуем ещё один деменотив – «ручечка». «ручечка-ручечек». Почему после «ручка-ручек» у нас был беглый гласный, почему здесь нет беглости? Хотя есть гласный полного образования. Дело в том, что беглость редуцирована, в современном русском языке морфологизирована, она используется в качестве пограничного сигнала. Редуцированные ведут себя как беглые гласные только в последнем слоге основы, только на конце основы. Как только их позиция перемещается, как только они перестают быть последними в основе, так и беглость исчезает, они просто реализуются, как гласная полного образования. Таким образом, редуцированные, в современном русском языке сохранились в последнем слоге основы, в одной единственной позиции, и сохранились только потому, что их языком было дано использовать в качестве пограничного сигнала, свидетельствующего о конце основы. Вы видите, что конец основы такая важная позиция, что язык дублирует её многократно: первый раз тем, что отменил палатализацию заднеязычных на флективном стыке, второй раз тем, что в конце основы ввел беглость редуцированных и сохранил беглость редуцированных, но только в конце основы. Надо сказать, что особую тему, особую проблему составляют односложные слова, состоящие из одного слога, «сон-сна», «дно-дна». Вы видите, что и здесь беглая гласная ведет себя таким же образом, неважно в суффиксе она или в корне, но более того, оказывается, что эта техника распространяется и на те слова, в которых исконно никогда не было редуцированных. Например, слово «лев», это заимствованное слово, и если мы произносим «лев», значит там, по крайней мере, должен быть какой-нибудь «ять», иначе было бы «лёв», также как «лес» и «лёс». А если у нас здесь «ять», тот каким же образом «лев» чередуется с «льва», «льву», «львом». Беглого «ять» науке не известно, и беглого «е» заимствованного науке тоже не известно, а дело в том, что здесь язык опять использует эту технику беглости, для того, чтобы маркировать конец основы. Более того, как показывает литовский язык, в слове «лёд» никогда не было беглого гласного, по-литовски это «ледай», причем «ледай» означает мороженое. В слове «лёд» исконная «е», но «лёд-льда», здесь начинает работать тот же самый механизм маркирования конца основы, который работает в слове «пень-пня», «день-дня». Это говорит о том, что данный морфологический процесс, процесс маркирования конца основы является живым и продуктивным и он захватывает всё новые слова, даже те, которые ему по штату не положено захватывать. Но мы с вами знаем, что на флективном стыке хозяйкой всегда является морфология, а фонетика служанкой, поэтому на флективном стыке морфология творит всё, что хочет, а фонетика вынуждена ей подчиняться.