3 N. D. Pustel de Coulanges. Recherches sur quelques problиmes d'histoire. 2e ed. Paris, 1894.

а не ставят исследователя перед каким-то одним текстом, в котором содер­житься едннственное описание какого-нибудь существенного явления (на­пример способа распределения н обработки земли в гл. 26 «Германии») и из которого именно в силу этой его единственности почти ничего нельзя извлечь. Возможность подбора некоторого, хотя бы и сравнительно небольшого, количества однородных данных представляет собой все же извествый, хотя, возможно, и ие очень значительный, шаг вперед по сравнению с методом филологических контроверз.

Можно было попытаться расширить круг источников еще в одном на­правлении и привлечь некоторые более поздние памятника, относящиеся к общественному строю германских племен эпохи образования варвар­ских королевств. Имеем в виду варварские Правды, и в частности Lex Salica. Привлечение этих памятников и внимательное использование содержащихся в них указаний на «пережитки» древних институтов могло бы осветить ретроспективно некоторые стороны общественного строя германцев эпохи Тацита. От их использования мы решили воздержаться по следующим соображениям. Во-первых, применение ретроспективного метода требует большой осторожности, ибо очень трудно бывает выде­лить из состава памятника то, что может быть названо «пережитками» старинных отношений. Во-вторых, целый ряд текстов из Правд (напри­мер, знаменитая глава De migranbus в Lex Salica) дал повод к столь же многочисленным и трудно разрешимым контроверзам, как и гл. 26 «Германии». Весь смысл нашей работы в методическом отношении за­ключается именно в том, чтобы уйти от этих контроверз к более кон­кретным писаным и вещественным памятникам. А между тем, если бы даже глава De migranbus облегчила, например, понимание гл. 26 «Гер­мании», то все же здесь одна контроверза разрешалась бы при помощи другой, и трудность их решения усугублялась бы еще необходимостью применения ретроспективного метода. А использование последнего при­менительно к древним германцам вызывает у нас ряд сомнений, про­истекших из наших представлений о характере и генезисе общественного строя германцев эпохи Тацита и его дальнейших судьбах. Изложим еще раз кратко основные линии нашей общей концепции, быть может, недостаточно рельефно выступающие в самой работе, где их затемняют детали.

Древнегерманское общество эпохи Цезаря и Тацита мы рассматривали не как сложившийся организм, не как застывшую систему, а как живое историческое образование, иаходящееся в состоянии непрестанного изме­нения и развития. Основной движущей силой этого развития является, на наш взгляд, взаимодействие данного общества н окружающей его природы. Характер этого взаимодействия определяется особенностями внешней среды и уровнем развитии, которого достигло общество в изуча­емую нами эпоху. Естественные условия, в которых жили и развива­лись германские племена, были таковы, что, с одной стороны, давали германцам полную возможность достигнуть стадии оседлого хлебопашества, а с другой, ставили известные препятствия их переходу к новым, высшим формам хозяйственной жизни. Ибо ландшафт древней Германии, представлявший собою своеобразное сочетание лесистых гор и лесо­степных территорий, ставил народу, находившемуся па стадии экстен­сивного оседлого хлебопашества, непреодолимые препятствии к дальней­шей итенсификации хозяйства. Орудия воздействия германских хлебо­пашцев на природу были уже настолько сложны, что привели к исполь­зованию крупного рогатого скота в сельскохозяйственных целях и к употреблению сохи иди плуга, но еще настолько примитивны, что не допускали возможность корчевки первобытных девственных лесов и их расчистки под пашню.

При сравнительной многочисленности племен, населявших древнюю Германию и при быстром росте населения эти своеобразные особенности внешней среды п внутренней структуры древнегерманского общества на данной стадии его развития приводили к перенаселению, а оно — к по­стоянным столкновениям с соседними племенами и к частым переселе­ниям больших племенных масс или целых племен. Германцам постоянно приходилось браться за оружие: потребности самого земледелия непре­станно вынуждали их с оружием в руках завоевывать саму возмож­ность заниматься земледелием.

Нередке германские племена сплачивались в грозные военно-переселенческие союзы, не прекращавшие своего движения до тех пор, пока им не удавалось завоевать достаточно обширную и пригодную для зем­леделия территорию, способную прокормить племя. Мирное оседание па этой территории, часто довольно длительное (вспомним маркоманнское королевство в Богемии!), продолжалось до тех пор, пока племя вновь не наталкивалось на естественные преграды или на сопротивление соседей (в лице германских племен или кельтов и римлян) и пока периодически возникавшее перенаселение не вынуждало племя к новому переселению.

Если принять во внимание все своеобразие обстановки, то покажется вполне естественным, что германский «нобилитет» эпохи Тацита выде­лился как слой лиц, наиболее активно участвующих в процессе завоева­ния пригодных для земледелия территорий, а потому имеющих наиболь­шие шансы к сосредоточению в своих руках земельных владений и сверх того постоянно сохраняющих эти шансы в силу своей руководя­щей военной роли. Повторяем, эта связь нобилитета с войной не только не представляется странной, но скорее даже наоборот — странным было бы в охарактеризованной выше обстановке отсутствие такой связи. Ибо не война есть источник социальной дифференциации, а тот тип взаимо­действия общества и природы, при котором война неизбежно становится средством, дающим этому обществу возможность продолжать свое воз­действие на природу в прежних его формах и в прежнем направлении. И если война нередко приводила к временной деформации всего об­щественного уклада, то с другой стороны, завоевание обширной, пригодной для земледелия территории и последующее мирное оседание пле­мени в ее пределах создавало новые могучие импульсы усложнения этого уклада.

Постоянные переселения и столкновения с римлянами и соседями позволяли нобилям сохранять господство внутри племени. Но те же самые явления порождали текучесть нобилитета, который не успевал резко от­делиться от широкой массы рядовых свободных воинов и кристаллизо­ваться в класс крупных землевладельцев, эксплуатирующих рядовых сво­бодных (ingenui) в качестве своих зависимых держателей. Классовые деления определенно наметились в древнегерманском обществе, но имен­но только наметились, а еще не осуществились. В таком незавершенном виде они оставались до тех пор, пока древнегермайское общество пе вышло, наконец, из состояния перманентного военно-переселенческого движения, т. е. пока оно не перестало быть древнегерманским общест­вом со всеми его специфическими особенностями. Поэтому осторожнее говорить о социальном расслоении этого общества, чем о его делении на классы.

Противоречия классовых интересов в тесном смысле этого слова еще не имело в нем места, ибо социальная борьба сводилась к борьбе раз­ных групп нобилитета друг с другом (причем иногда в нее втягива­лись и рядовые свободные), а не была борьбою эксплуатируемого клас­са с классом эксплуататоров. Да для такой борьбы не было еще доста­точных предпосылок, ибо благосостояние племени продолжало держаться на личном труде рядового свободного воина-земледельца, лишь частично прибегавшего к использованию рабского труда. Поэтому источник социаль­ной дифференциации древнегерманского общества никоим образом нельзя усматривать в рабовладении, ибо основная социальная противополож­ность в этом обществе не «рабы — свободные», а «свободные — знат­ные». Здесь еще не успела образоваться противоположность между клас­сом, обладающим средствами и орудиями производства (в данном слу­чае — землей и орудиями ее обработки), и классом, вовсе лишенным их. Поэтому и расслоение проходит по другой линии: не обладатели земли и орудий ее обработки надстраиваются над держателями этой земли, а слой лиц, обладающих средствами и орудиями производства в большей степени (нобили), надстраивается над группой лиц, обла­дающих ими в меньшей степени (ingenui).

Следует подчеркнуть, что эта разница в степени обладания ору­диями производства не слишком велика — она, во всяком случае, не­измеримо меньше, чем аналогичное различие между вотчинником и его держателем эпохи раннего средневековья. Отношение древнегерманского племени к окружающей его природе являет собой пример сравнительно примитивного воздействия общества на природу — воздействия, еще ие приводящего к резкому классовому членению этого общества по прин­ципу эксплуатации одного класса другим. Древнегерманское племя эпо­хи Цезаря и Тацита находится на переходной ступени от бесклассового к классовому обществу — со значительным приближением к последнему.

Но древнегерманское общество не всегда пребывало в таком пере­ходном состоянии. Эпохе постоянных миграций, продолжавшейся около шести веков, предшествовала, по-видимому, эпоха мирной оседлости. О ней мы знаем, к сожалению, слишком мало, но даже те скудные (почти исключительно археологические) данные, которыми наука рас­полагает, заставляют думать, что германцы уже тогда (т. е. за несколько столетий до н. э.) были уже земледельцами. Возможно, что уже в ту эпоху наметилась некая социальная дифференциация, сложилась какая-то — может быть, родовая — аристократия, которая послужила социаль­ным материалом для возникновения тацитовского нобилитета. Но эпоха военных переселений совершенно видоизменила характер этой дифферен­циации и создала тот новый ее тип, который мы пытались охарактери­зовать. Этот новый тип социальной дифференциации, отличавшийся не­которой расплывчатостью очертаний, оставался, однако, очень устойчи­вым до тех пор, пока сохранялась та неустойчивая обстановка, которая вызвала его к жизни. Но как только она исчезла, прекратил свое су­ществование и этот тип социальной дифференциации, заменившийся бо­лее сложными формами строения уже чисто классового общества. А ис­чезла эта обстановка тогда, когда германские племена, сплотившись в обширные племенные объединения, основали ряд крупных варварских королевств на почве бывшей Римской империи, которая в силу целого ряда сложных исторических причин в течение нескольких столетий мед­ленно, но верно шла по пути феодализации и распада. Завладев доста­точно обширными и богатыми территориями, германские племена прочно осели в них. Так, называемое «великое переселение народов» было зак­лючительный этапом длительной эпохи миграций. Новые хозяева, устра­ивавшиеся на старой культурной почве, быстро перешли к новым фор­мам общественного строя. И им заглянул в глаза феодализм, ибо пред­посылки феодализационного процесса, прешедшего в разных направлениях были налицо и в строе Римской империи, и в общественном укладе завоевавших ее германцев. Только у тех их кристаллизации препятст­вовали постоянные военно-переселенческие движении; с их прекраще­нием этот процесс пошел полным ходом. Как когда-то, общество разде­лилось на два основных класса — крупных землевладельцев и зависимых от них держателей. Но последние — социальные потомки тацитовских ingenui, а отнюдь не сервов. Именно этот слой ingenui разделился на две части: верхушка его примкнула к нобилитету и создала вместе с ним класс вотчинников, а низшие стали их зависимыми держателями. Таким образом, и исторически древнегерманское общество эпохи Тацита стоит на некой грани, представляет собой звено длинной цепи, один конец которой теряется во мраке плохо изученной древности, а дру­гой ведет нас в средневековую Европу, причем ближайшим к герман­цам соседним звеном этой цепи является феодальное общество раннего средневековья.

Военные союзы германских племен около начала нашей эры*

В изучении экономического быта и социального строя древних герман­цев в течение последних десятилетий произошел значительный и весьма существенный поворот. Успехи вспомогательных дисциплин (археологии и лингвистики) показали недостаточность прежних приемов чисто фило­логического исследования литературных источников и неточность тех представлений об общественном строе древних германцев, которые создались на основе такого исследования. Тем самым они косвенно содей­ствовали оживлению интереса к конкретным данным литературных па­мятников.

Место общих этнографических характеристик «Германии» Тацита за­няли, таким образом, конкретные наблюдения, рассеянные в описаниях римско-германских военных столкновений и содержащиеся в работах того же Тацита и других античных историков. Именно эти конкретные опи­сания в настоящее время находятся в центре внимания исследователей. Вместе с таким перемещением интересов от одной группы источников к другой изменился и усложнился и самый метод изучения литератур­ных памятников.

В настоящее время невозможно составить самостоятельное представ­ление о древнегерманском обществе, не сделав предварительной попытки органически связать данные, содержащиеся в конкретных описаниях гер­манцев у античных историков и географов, с выводами археологии и лингвистики. Уже один этот факт достаточно убедительно показывает, насколько обоснован и необходим

* Впервые опубликовано в кн.: « Ученые записки Института истории РАНИОН». Т.3, 1929.

тот пересмотр ходячих представлений о древних германцах, который происходит в настоящее время в европей­ской исторической науке.

Будучи убежден в необходимости этого пере­смотра и являясь сторонником того течения в немецкой историографии, представители которого этот пересмотр производят, автор настоящей ста­тьи попытался согласовать свидетельства литературных памятников с данными, добытыми археологической и лингвистической наукой, и пришел при этом к некоторым общим выводам относительно хозяйства и соци­ального строя древних германцев. Эти выводы считаем необходимым¹ сформулировать здесь и предпослать нашей статье (хотя бы в краткой и потому голословной форме).

1. Весьма многие германские племена около начала пашей эры уже были оседлыми земледельческими племенами; это относится не только к прирейнским, романизированным или кельтизированным, германцам, но и к некоторым племенам внутренней Германии.

2. В техническом отношении древнегерманское земледелие представ­ляло собой оседлое хлебопашество (Ackerbau, по терминологии Е. Гана), основанное на применении плуга и рабочей силы крупного рогатого скота. Германское хозяйство не обнаруживает глубокого сходства ни с хозяйством «чистых кочевников», ни с хозяйством скотоводов, переходящих к оседлому земледелию. В противоположность последним германцы куль­тивируют не только быстро созревающий ячмень и просо (излюбленные злаки номадов), но и чисто земледельческие хлебные злаки (рожь, овес, полбу), имеют мало лошадей и очень ценят крупный рогатый скот. Об­ладание крупным рогатым скотом отнюдь не является у германцев уде­лом беднейших членов племени, якобы вынужденных перейти к земле­делию из-за невозможности кормиться за счет своих малочисленных стад мелкого скота. Скорее уж напротив: крупный рогатый скот имеет, мо­жет быть, несколько больший удельный вес в хозяйстве богатого гер­манца, чем в хозяйстве его малоимущего соплеменника. Лошади вообще не играют слишком большой хозяйственной роли, а если и являются преимущественно домашними животными знатного германца, то исклю­чительно потому, что германская знать носит резко выраженный харак­тер военной аристократии. Правда, ряд фактов: экстенсивность гер­манской системы сельского хозяйства и связанное с ней преобладание площади, занятой под пастбища и покосы, над площадью, занятой под пашни, большие размеры стад мелкого скота,— свидетельствуют о зна­чительной, и притом самодовлеющей, роли скотоводства наравне с хле­бопашеством.

Однако отмеченную роль скотоводства следует рассматривать не изо­лированно, а в связи со всей совокупностью явлений хозяйственного быта древних германцев. При таком рассмотрении становится ясным, что эта роль скотоводства доказывает не полуномадный характер герман­ского хозяйства, а его техническую примитивность и что самодовлеющее значение скотоводства в хозяйстве древних германцев является относи­тельным. Другими словами, древние германцы— не номады, не оседаю­щие кочевники, но и не современные земледельцы европейского типа. Их земледелие — это низший тип оседлого хлебопашества, характеризующий­ся сочетанием его с сильно развитым, относительно самодовлеющим, но отнюдь не кочевым скотоводством.

3. Уже в эпоху Тацита в древнегерманском обществе можно констатировать довольно резкую имущественную дифференциацию. Материальную базу существования германского племени создавала мирная обработка завоеванной земельной территория, торговля и военная добыча. А так как германцы были оседлыми хлебопашцами, то основным эле­ментом, из которого складывался этот материальный фундамент и кото­рым определялась вся его структура, являлся труд земледельца. В соот­ветствии с этим имущественное неравенство имело наибольшее значение в сфере земле- и скотовладепия.

4. Как показывает анализ социальной структуры древнегерманского общества, германское племя эпохи Тацита делилось на три основных социальных слоя. Высший слой (нобилитет) составляли привилегирован­ные воины, являвшееся вместе с тем и крупными земле- и скотовла­дельцами и представлявшие собой социальную верхушку класса рядовых свободных воинов (ingenui). Этот второй класс состоял из воинов-зем­ледельцев, иногда выступающих и в качестве мелких землевладельцев. Наконец, третий, низший слой германского общества составлили лично несвободные и экономически зависимые земледельцы (сервы 25-й гла­вы «Германии» Тацита), лишенные права ношения оружия, а потому не принимавшие никакого участия в деле военной обороны племени; по своему социальному положению к этому слою очень близко примыкали домашние рабы и вольноотпущенные.

Высший социальный слой древнегерманского общества (нобилитет) жил частью за счет продуктов труда низшего слоя (сервов-земледельцев и домашних рабов), частью за счет доходов военного происхожде­ния. Материальное благосостояние среднего слоя (ingenui) покоилось отчасти на тех же основаниях, а отчасти — на личном земледельческом труде членов этого слоя и их семей. Соотношение между различными источниками существования рядового свободного германца (ingenuue) варьировалось в зависимости от индивидуальных особенностей его иму­щественного и социального положения: чем богаче данный ingenuue и чем больше у него военпых заслуг, т. е. чем ближе стоит он по своему со­циальному положению к нобилитету, тем большее значение приобретают в его хозяйстве военные доходы и эксплуатации труда сервов. И наобо­рот, чем он беднее и незаметнее, тем в большей степени личный зем­ледельческий труд его самого и его семьи составляет основу его хозяй­ственного благосостояния. Воины-земледельцы и воины-землевладельцы надстраиваются над несвободными земледельцами, не носящими оружия; но из среды первых все время иепрерывво выделяется слой социально-привилегированных воинов-землевладельцев. Поэтому переходы между высшим и средним слоем текучи, тогда как между средним и низшим слоем существует довольно резкая грань.