Бытие и ничто Свобода и ответственность

Человек, приговоренный быть свободным, несет на своих плечах всю тя­жесть мира, таково существенное следствие нашего предыдущего рассмотрения; человек, как определенный способ бытия, ответственный за мир и за себя са­мого. Мы берем слово «ответственность» в его банальном смысле <сознания неоспоримого авторства события или объекта>. В этом смысле ответственность бытия <для себя> тягостна, поскольку именно через бытие <для себя> и суще­ствует мир; и поскольку бытие <для себя> заставляет себя быть, какова бы ни была ситуация, в которой оно находится, поскольку оно должно целиком при­нять ответственность за эту ситуацию, сколь не была бы она враждебна или не­выносима; человек должен принять ее с гордым сознанием того, что он ее автор, потому что худшие опасности и препятствия, которые могут касаться моей лич­ности, обретают смысл только в свете моего проекта; они проявляются на осно­вании того влечения, которым я являюсь. Поэтому бессмысленно жаловаться на что-либо, ведь ничто, нам чуждое, не может за нас решить, что мы испытываем, что мы переживаем или чем мы являемся.

Эта абсолютная ответственность не принимается откуда-то извне: она есть простое логическое следствие нашей свободы. То, что со мной происходит, происходит через меня самого, и мне не следовало бы ни огорчаться, ни бунто­вать, ни смирятся. Все это мое; это надо понимать так, что я как человек всегда на высоте всего происходящего со мной, потому что все, что происходит с че­ловеком из-за других людей, из-за него самого, может быть только человече­ским. Самые жестокие ситуации, войны самые жестокие не создают нечелове­ческого состояния вещей: не существует нечеловеческой ситуации; только через страх, бегство, обращения к магическому образу действия я решаюсь на нечело­веческое; но само это решение является человеческим, и я полностью несу за него ответственность. […]

Однако это ответственность особого рода. Действительно, мне могут воз­разить, что <я не просил меня рождать>, но это наивный способ подчеркивать нашу <фактичность>. На самом деле, я отвечаю за все, за исключением самой моей ответственности, так я не являюсь основанием моего бытия. Все происхо­дит так, как если бы меня принуждали быть ответственным. Я заброшен в мир, но не в том смысле, что я пребываю во враждебном мире пассивным и остав­ленным, как плавающая на воде доска, но, напротив, в том смысле, что я оказы­ваюсь внезапно совершенно один и без всякой помощи, вовлеченный в мир, за который я целиком несу ответственность не в силах оторваться, хотя бы на мгновение, от этой ответственности, так как я отвечаю даже за самое мое жела­ние бежать от ответственности. Сделаться пассивным в мире, отказаться воз­действовать на вещи и на других это значит все еще выбирать себя, и самоубий­ство есть тоже способ наряду с другими быть в мире. Тем не менее, я признаю свою абсолютную ответственность в том, что моя фактичность, в данном случае факт моего рождения, непосредственно, неуловимо и недостижимо никогда не является мне как таковой, а всегда через проективную реконструкцию моего <для себя> бытия; мне стыдно быть рожденным, или меня это удивляет, или ра­дует, или же я пытаюсь избавиться от жизни, утверждая, что я живу и переношу эту жизнь как скверную. Сам этот выбор полностью пронизан фактичностью, потому что я не могу не выбирать; но эта фактичность, в свою очередь, может обнаружиться лишь постольку, поскольку я ее преодолеваю ради своих целей. Таким образом, фактичность есть повсюду, но она неуловима; я всегда встречаю только мою ответственность, вот почему я не могу спросить <Почему я ро­дился?>, проклинать день моего рождения или заявить, что я не просил меня рождать, ведь эти различные отношения к моему рождению, т. е. к тому факту, что я реализую присутствие в мире, есть не что иное, как именно способы взять на себя ответственность за это рождение и сделать его моим; здесь я еще раз встречаю самого себя и свои проекты, так что в результате моя заброшенность, т. е. моя фактичность, просто состоит в том, что я приговорен быть полностью ответственным за самого себя. Я есть бытие, которое есть такое бытие, бытие которого под вопросом в своем бытии. И это <есть> моего бытия как бы при­сутствует и неуловимо. В этих условиях, поскольку всякое событие мира может раскрыться передо мною только как случай используемый, упускаемый, оставленный без внимания случай и т. п. или больше того, поскольку все, что происходит со мной, может рассматриваться как шанс, т. е. может нам являться как средство реализации того бытия, которое под вопросом в нашем бытии, поскольку другие как транс­цендируемые трансценденции также есть только случаи или мир в целом как на заселенный людьми мир. Итак, бытие <для себя> постигает себя в тревоге, т. е. как бытие, которое не является основанием ни своего бытия, ни бытия другого, ни бытия <в себе>, образующих мир, но которое вынужденно принимать реше­ния относительно смыла бытия как для самого себя, так и за свое окружение. Тот, кто реализует в тревоге свое условие бытия, кто брошен в ответственность, которая оборачивается для него самого и распространяется вплоть до самой его заброшенности, у того больше нет ни угрызений совести, ни сожалений, ни оп­равданий; он тогда не что иное, как свобода, которая совершенно открывается самой себе и бытие которой состоит в самом этом открытии. Но как отмечалось в начале этого произведения, мы чаще всего от тревоги бежим в нечистую со­весть.