Поэтика повести

«Записки сумасшедшего» именно как записки, то есть рассказ о себе героя, не имеют в творчестве Гоголя ни прецедентов, ни аналогий. Культивировавшиеся Гоголем до и после «Записок» формы повествования к данному замыслу были неприложимы. Тема безумия одновременно в трех аспектах (социальном, эстетическом и лично-биографическом), которые находил в ней Гоголь, естественнее всего могла быть развернута прямой речью героя: с установкой на речевую характеристику, с подбором острых диалектизмов ведущего свои записки чиновника. С другой стороны, эстетический иллюзионизм, подсказавший Гоголю первую мысль подобных записок, сделал возможным включение в них элементов фантастического гротеска (заимствованной у Гофмана переписки собак); естественна была при этом известная причастность героя к миру искусства. Однако, предназначавшаяся сперва для этого музыка не мирилась с определившимся окончательно типом героя, и место музыки в записках чиновника занял театр, — вид искусства, с которым одинаково удачно сочетались все три аспекта темы сразу. Александринская сцена и занесена поэтому в «Записки сумасшедшего», как одно из главных мест развертывающейся в них социальной драмы. Но иллюзорный мир театрального эстетизма у Гоголя совсем иной, чем у Гофмана. Там он утверждается как высшая реальность; у Гоголя, напротив, он чисто реалистически низводится до сумасшествия в прямом, клиническом смысле слова.

В свое время Юрий Лотман отметил связь «Записок сумасшедшего» с лубком. Поприщин хорошо знает о разного рода аномальных явлениях. «Говорят, в Англии выплыла рыба, которая сказала два слова на таком странном языке, что ученые уже три года стараются определить и ещё до сих пор ничего не открыли. Я читал тоже в газетах о двух коровах, которые пришли в лавку и спросили себе фунт чаю». В лубочной письменности имелось значительное количество сообщений об аномальных явлениях, причем в качестве источника информации авторы лубков указывали газеты. В газетах авторов лубочных текстов интересовало всё необычное, не встречающееся читателям в повседневной жизни. Например, одна из картинок рассказывает, что 6 апреля в Париже была поймана удивительная птица — «оная величиною какъ фазанъ, носъ ея какъ у индеискаго петуха, голова и уши наподобие мышеи <…> 4 имеетъ крыла, на спине — гробница, вкоеи — две мертвые кости съголовою, все тело ея какъ бархатъ, перьевъ кроме крылъ не имеетъ, а на хвосте — перья какъ у утки»^[3]. Лубочные тексты такого рода с детальными описаниями различных уродцев, драконов и монстров действительно напоминают речь сумасшедшего. Многие факты, свидетельствующие об умопомешательстве героя повести, и стиль их изложения, были заимствованы Гоголем в «Северной пчеле» (Поприщин — регулярный подписчик «Пчёлки»). Заметки в разделе «Смесь» печатались в ней без единого иронического комментария, и так же всерьёз воспринимал их несчастный чиновник. Некоторые из этих публикаций попали в его дневник почти дословно. Например, это: «Какой-то мистик, — повествовала „Северная пчела“, — напечатал в баварском календаре, что 20 марта 1832 года в 3 часа пополудни начнется осень»^[4].

По мнению литературоведа Андрея Кузнецова неслучайным является выбор женского имени Софи: «Среди прочих персонажей русской литературы, носящих это имя, особо выделяется Софья Павловна Фамусова из комедии Грибоедова „Горе от ума“, примыкающей к повести Гого­ля разработкой темы сумасшествия (и обличения сумасшедшим окружающего его общества, — вспомним поприщинское: „Аренды, аренды хотят эти патриоты!“). Поприщин, как видно, соотносится (в случае привлечения комедии) с Чацким после „схождения с ума“, то есть начиная с отрывка „Год 2000…“, а до этого отрывка он сопос­тавим с Молчалиным: его обязанности и отношение к директору очень схожи с отношением к Фамусову Молчалина. Соответствен­но, больший вес получает и зыбкая любовная линия Поприщин-Софи (многократно усиливается ирония по поводу расположения Софи к Поприщину). А замечание, отпускаемое Поприщиным в момент, когда он вспоминает Софи (замечание, ставшее крылатым выражением): „Ничего… ничего… молчание!“ — прямо наводит нас на фамилию героя Грибоедова, то есть на Молчалина»^[5].

Непосредственно связана с замыслом повести реплика Хлестакова, присутствовавшая в первоначальной редакции комедии «Ревизор»: «А как странно сочиняет Пушкин, вообразите себе: перед ним стоит в стакане ром, славнейший ром, рублей по сту бутылка, какова только для одного австрийского императора берегут, — и потом уж как начнет писать, так перо только тр…тр…тр… Недавно он такую написал пьесу: Лекарство от холеры, что волосы дыбом становятся. У нас один чиновник с ума сош`л, когда прочитал. Того же дня приехала за ним кибитка и взяли его в больницу…»^[6]