О волевой готовности зодчего

При условии, что поворот в сознании происходит, на чем же должна сосре­доточиться исследовательская мысль в архитектуре? Есть основания пред­положить, что в поиске ответа на этот вопрос Курокава обращался к фило­софским размышлениям Хайдеггера и Ницше. Судя по его текстам, из этих источников идет понятийное обогащение его теоретической концепции. Два понятия становятся для него ключевыми — мысль и воля. Поскольку «мысль дает бытию слово», «мысль действует, поскольку мыслит», «мысль —-вовлеченность в действие» (Хайдеггер), постольку целесообразно связать действенность мысли с волей к действию, с неподчинением «стадным ин­стинктам» (Ницше). Здесь стоит вспомнить толкование понятия «воля» у Хайдеггера: «Воля сама по себе есть уже акт стремления в качестве реа­лизации цели стремления, причем эта цель осознанно и сознательно пола­гается не иначе как в понятии, то есть в качестве чего-то обобщенно пред­ставленного. Воле присуща осознанность» ²².

Пытаясь ответить на вопрос о том, на что должна быть направлена мысль архитектора в конце 1980-х, Курокава писал: «Наступила эпоха, которая пересматривает и переделывает парадигму модернизма. Постмодернизм начинается с волевого усилия архитектора, направленного на выработку его собственного отношения к коренным изменениям эпохи, с его готовности строить новую профессиональную философию. Воля подскажет профессио­налу, что именно он обязан трансформировать и как он должен это делать. Волевое усилие и станет той движущей силой, которая должна способство­вать креативности архитектора в меняющемся мире» ²³. Как очевидно, име­ется в виду не какая-то сверхъестественная сила, не брожение бессознатель­ных импульсов, а хорошо отрефлексированная готовность архитектора к переменам, основанная на глубоком понимании происходящих перемен культурного климата.

Курокава считает, что онтология (в современной ее интерпретации) в постмодернистскую эпоху главенствует и призвана актуализировать свой вопрос: «Что есть смысл архитектуры?». За онтологическим вопросом скры­вается коренное изменение позиции профессионала. И, помимо того, при новой постановке вопроса на архитектора накладывается обязательство от­разить волю и желания широкой публики, самых различных ее слоев.

Волевое усилие самого Курокавы направлено на кардинальный пересмотр культурной традиции западного логоцентризма. Как представитель архи­тектурной профессии, он приобщается к той критике, которая разворачива­ется в 1980-е годы в литературе, философии, искусстве и многих других сферах культуры. В этот период он пытается не только развить, но в чем-то усилить тезисы собственной философии, используя идею симбиоза, филосо­фия симбиоза, как мы уже отмечали выше,— это, собственно, новая форма его прежней философии, которая была известна как метаболизм или теориям трансформаций, философия симбиоза стала для него основанием в исследо­вании японской архитектуры и ради восстановления ее смыслов в его соб­ственных проектах. Он пишет: «философию симбиоза нельзя считать какой-то другой метафизикой. Ее следует соотносить с чем-то принципиально иным, я бы сказал с методологией движения, процесса» ²⁴.

Пафос рассуждений Курокавы направлен на возвышение японской куль­туры и японской архитектурной традиции, на упорное продвижение идей метаболизма и методологии динамического роста архитектурного объекта, берущих начало в буддистской философской традиции, на отказ от строгой рациональности, от аналитики, источником которой является движение Ра­зума, в европейской трактовке этих понятий. Однако, как мы увидим далее, его методология срастается с герменевтическими моделями, предложенными европейским архитектурным неоавангардом. Курокава отвергает модер­низм, как неудобную для Японии западную идеологию, но он же принимает

рожденные на Западе постмодернистские, негативистские по своей сути стратегии мышления, за которыми стоят такие фигуры, как Кристева, Деррида, Барт, Бодрийар, Адорно, и на основе которых было узаконено введение аналитической процедуры непосредственно в творческий акт архитектора. В результате мы здесь видим как бы европейскую неоавангардную идею постмодернизма в японском варианте. Но так она предстает лишь на первый взгляд. Следует вспомнить, что и сама европейская идея пересмотра отно­шения к логоцентризму рождена не без заимствований из восточной фило­софии, в частности из буддистской философской концепции, утверждаю-щей изменение системы в целом в диалоге двух разнородных начал. Таким образом, концепция симбиоза, как некий символ времени, своеобразно свя­зана с глубинным уровнем постмодернистского движения в архитектуре.