Глава 6. «Чекизм» как социокультурный феномен
В. Путин руководит страной восемь лет. Все эти восемь лет общество оживленно обсуждает роль спецслужб в жизни государства. На эту тему сняты десятки, а может быть, и сотни фильмов, написаны тысячи статей.
В числе прочих высказываются на данную тему и представители спецслужб, как отставные, так и действующие. Причем достаточно активно. Печатаются мемуары. Обсуждаются животрепещущие вопросы, связанные с данным видом профессиональной деятельности.
Люди этой профессии обсуждали свои проблемы и до президентства Путина. Может быть, чуть менее активно, потому что Ельцин относился к данной теме совсем не так, как Путин. Но нельзя сказать, что это накладывало печать на уста.
В совокупности за восемь лет ельцинского правления и восемь лет президентства Путина «чекисты», наверное, высказались сотни раз. По телевидению и радио. В книгах и журнальных статьях. В газетах и просто выступая перед различными аудиториями. Они высказывались внутри страны и за рубежом. Мемуары Судоплатова, например, как мне кажется, за рубежом обсуждали с большим интересом, чем внутри страны.
Не знаю, есть ли в России и за рубежом специалисты и научные организации, которые специализируются только на этих высказываниях и могут представить их полный обзор. Скажу только, что я и мои коллеги посвятили достаточно много сил и времени чтению подобной литературы. Никоим образом не буду при этом утверждать, что исчерпывающе владею всем объемом оценок и размышлений. Но, как мне представляется, никто из людей данной профессии ни разу не пытался обсудить свою социальную группу под политическим углом зрения. То есть с точки зрения социального, а значит, и политического качества своей профессиональной группы.
Чем является эта группа по отношению к политической системе? Важным служебным элементом? Контрэлитой? Или же она находится на пути к превращению в ось политической системы, в ядро нового политического класса? Согласитесь, это очень острый вопрос. Я бы даже сказал, слишком острый.
Вне профессионального сообщества он обсуждается очень широко, причем не только как заявка, но и как свершившийся факт. К сожалению, это обсуждение носит очень обытовленный и приземленный характер. Кроме того, любое такое обсуждение – ничто вне саморефлексии представителей самого потенциального класса. А почти все представители класса, ядра этого класса, его элиты, высказываясь на множество тем, как раз эту тему игнорируют. Им «шьют» чекизм, «шьют» все более и более многообещающе. Они же делают вид, что не понимают, чем это пахнет. Фактически только глава Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков (ФСКН) В.Черкесов в статье «Нельзя допустить, чтобы воины превратились в торговцев» (газета «Коммерсант», 9 октября 2007 года) прямо признал: да, протокласс... да, лежит ответственность... да, ответственность социально-политическая, а не какая-то другая.
Говоря, что только Черкесов сделал это, не встаю ли я на его сторону в элитном конфликте, участником которого он, безусловно, является? А ведь я сказал, что в аналитике элит, которой мы занимаемся, не должно быть места демонам и ангелам, героям и негодяям.
Ни на чью сторону я тут не становлюсь. Никакой заявленной этики не нарушаю. Глава ФСКН В.Черкесов – участник элитного конфликта. И ниже я буду описывать этот конфликт (точнее то, во что конфликт превращает Большая Игра) без каких-либо «pro» или «contra».
Но В.Черкесов не только актор конфликта. Он еще и идеологический актор. Причем не просто идеологический, а классово-идеологический. Если чекисты – это протокласс, то стать классом они могут только в ситуации публичного самоосознания. Или же – развития внутриклассового самосознания. Такое развитие самосознания не может быть привнесено в класс. Оно должно быть им взращено внутри самого себя.
Нет ни одного политического журналиста, который не констатировал того, о чем я сейчас говорю. То есть того, что Черкесов стал актором классового самоосознания, как минимум, с момента выхода вышеупомянутой статьи. А на самом деле – раньше, потому что уже первая статья Черкесова «Мода на КГБ» («Комсомольская правда», 29 декабря 2004 года) поднимала ту же больную тему («мое сословие как потенциальный политический класс»).
Кто-то из журналистов клеймит Черкесова за то, что он стал таким актором. Кто-то радуется по этому поводу. Кто-то просто констатирует факт. Мне же ясно одно: если задача состоит в том, чтобы класс дорос до политической субъектности, то любая попытка представителя этого класса выступить в идеологической (классово самоосознающей) роли – крайне важна.
Статью В.Черкесова я буду обсуждать в четвертой части своей книги в качестве одного из слагаемых «долгоживущего» спецслужбистского элитного конфликта. Здесь же я использую только один черкесовский образ, явно адресующий к интересующим меня социокультурным прецедентам. Этот образ – «торговцы и воины».
Но в чем ценность образа? Почему его надо использовать в социокультурном анализе? И как он связан с тем аналитическим фокусом, который я предложил разместить в окрестности своей метафоры «чика» и «цыка»? (рис. 33)
Рис. 33
Социокультурный анализ позволяет подойти к феномену «чекизм» с рационально-духовной точки зрения. Такой подход еще остается научным (как научным остается, например, то же религиоведение). Но он соотносит рассматриваемый феномен с различными потоками духовной жизни. При том, что эти потоки, будучи не до конца рациональными, не всегда поддаются строго сциентическим разбирательствам. Кстати, потоки духовной жизни не обязательно должны быть чисто религиозными. Погружать феномен в сами эти потоки – значит, очертя голову кинуться в иррационализм. Что очень любят делать, например, конспирологи.
Ценность социокультурного метода состоит в том, что он рассматривает разные смысловые системы именно как сложно организованные – иногда недоопределенные и недовыявленные – СИСТЕМЫ. Системы могут быть линейными или нелинейными, распределенными или компактными, классическими или постклассическими, детерминированными или вероятностными. Но если это системы (или даже парасистемы – например, постмодернистские ризомы), то можно рассматривать некоторые закономерности. Даже в той области, где, казалось бы, закономерности уже не работают. Так ведь работают! Очень сложным и не буквальным, так сказать, образом. Но на то и социокультурный метод.
Этот метод позволяет нам развить метафору «чика» и «цыка» и перевести ее в историко-культурную плоскость. А в данной плоскости может быть проведена следующая параллель (рис. 34).
Рис. 34
Разумеется, любая аналогия условна. Но именно социокультурный метод позволяет придать подобным аналогиям наиболее строгий вид. Именно он показывает, что в разных культурах и на разных этапах развития человечества возникают так называемые «инварианты», и очень далекие друг от друга феномены оказываются системно сходными. То есть выполняющими одну и ту же фундаментальную роль.
Черкесова интересует другая соотнесенность: «воины» и «торговцы».
Но на самом деле приведенная мною системная оппозиция (воины – жрецы) и та оппозиция, которую Черкесов вынес в заголовок статьи (торговцы – воины), являются лишь частями в единой иерархии (торговцы – воины – жрецы) – рис. 35.
Мы видим, что оппозиция «воины – жрецы» – это тот социокультурный код, с помощью которого можно, оставаясь в рамках нашей метафоры «чика» и «цыка», освободиться от излишков метафоричности и оперировать историко-культурными прецедентами. Разумеется, оперирование подобными прецедентами нельзя назвать строгим. Но социокультурный метод и не дорожит избыточной строгостью. В противном случае он совсем не мог бы осмысливать потоки духовной жизни и транскультурные, трансцивилизационные инварианты.
Рис. 35
Совершенно ясно, что черкесовское противопоставление воинов и торговцев отсылает к той же схеме, что и (в неявном виде) мое противопоставление «чика» и «цыка» (воинов и жрецов).
Думаю, это не случайно. Метафорическая аналогия содержательна. Но для того, чтобы раскрыть это содержание, нужно дополнить метафору внимательным (и, поверьте, совсем не бессмысленным) рассмотрением реального исторического прецедента.
В реальной системе – индоарийской цивилизации – есть элита и массы. Система называется варновой.
Высшая элита – касты брахманов (жрецов) и кшатриев (воинов).
Третья каста – вайшьи – разнородна. В нее входят как те торговые группы, которые сегодня можно было бы назвать «финансистами» (то есть элитарные в полном смысле этого слова), так и некие промежуточные слои (ремесленники, земледельцы). Но в целом касту вайшьев все же можно отнести к элите.
Массы – это шудры (низшая каста).
В принципе, эта модель не является исчерпывающей для варнового сознания. Потому что в исчерпывающую модель древние индоарии закладывали высшую сакральную инстанцию и ее земное воплощение – Богоподобного царя. Не царя как помазанника, а царя как часть священной иерархии. Как воплощение невоплощаемого.
Напомним вкратце основные моменты варновой доктрины и прецеденты ее воплощения в политическую практику.
Самое первое и раннее упоминание о варнах содержится в ригведийском гимне «Пурушасукта», в котором повествуется о происхождении варн из частей тела мифического первочеловека Пуруши. Брахманы – из уст, кшатрии – из рук, вайшьи – из бедер, шудры – из ступней.
Варна брахманов занимала верховное положение. Сюда входили представители родов, которые выполняли жреческие обязанности.
Брахманы были освобождены от повинностей. Убийство брахманов было самым большим грехом.
Следующей по схеме сословной иерархии была варна кшатриев, в которую входила военная знать. Эта варна располагала реальной властью в индийском обществе, так как имела в своих руках материальные ресурсы и военную силу. Сословие царей и воинов было призвано устанавливать земные законы в соответствии с метафизическими принципами и поддерживать порядок в интересах всего общества и, прежде всего, касты жрецов.
Третья каста – каста вайшьев – это земледельцы, ремесленники и торговцы. Они реализуют установленный брахманами и кшатриями порядок на уровне материального интереса. Вайшьи также входят в число высших каст («дваждырожденных»). Каждая их этих трех каст имеет свои соответствующие инициатические ритуалы.
Последняя традиционная каста – шудры, которые должны подчиняться трем высшим кастам и осуществлять низшие функции в структуре общества. Они не имеют никакой символической цели и в древности считались максимально близкими к полуживотным существам.
Такова нормативность варновой системы. Гораздо интереснее то, как именно она искажалась, порождая интересующие нас коллизии – конфликты элит.
С самого начального периода утверждения кастовой системы внутри нее возникло сопротивление ее основным установлениям.
Сначала сами брахманы, добиваясь окончательного закрепления исключительности своего положения, начинают искажать в свою пользу идею каст как механизма относительного социально-структурного равновесия.
Против такой деградации восстают кшатрии – цари и воины, уверенные в возможности исправления сложившегося кризиса собственными силами. Эти силы действительно позволяют несколько сдержать историческое сползание за счет установления имперского порядка.
Но порядок кшатриев также оказывается неустойчивым в силу внутренней конфликтности касты кшатриев. Увеличивается количество удельных князей, нарастает конфликтность между ними, что разрушает ранее единую власть в государстве.
Тогда верх одерживает следующая каста – вайшьи.
Все это, будучи, казалось бы, чисто индийской древностью, тем не менее важно. Не само по себе, а поскольку вполне авторитетные историки культуры, такие как, скажем, Рене Генон (а значит, и все, кто на него опирается, а это уже круг влиятельных современных политиков и экспертов), распространяя данную индуистскую модель на западное общество, соотносит ситуацию вытеснения кшатриев вайшьями с... например, победой буржуазно ориентированного масонства над воинским Орденом тамплиеров.
То есть модель признается релевантной для описания конфликтов иных социокультурных систем в куда более поздние – вплоть до современных – времена. Модель – действительно работающая.
Опираясь на нее, мы в российской новейшей истории можем говорить, например, о таких «низких» сюжетах, как борьба Березовского с Коржаковым. Что дает определенные методологические преимущества перед бытописанием некой частной коллизии. Мы можем зафиксировать, что в борьбе этой Коржаков выступал как кшатрий и потерпел поражение от совокупных вайшьев. Это был очень острый момент.
Но почему в этот момент вайшьи могли на что-то претендовать? Потому что они ненадолго прикинулись брахманами, подписав пресловутое «Письмо 13-ти». Вскоре оказалось, что они пошутили. И что вайшьи – они и есть вайшьи. Как только это выяснилось, кшатрий по фамилии Путин блистательно разгромил вайшьев, отправив кого-то на нары, а кого-то за рубеж. Так что мы никак не можем рассматривать коллизию кшатриев и вайшьев только как дела давно минувших дней. Да в противном случае мы бы и не стали ее рассматривать.
Не менее отчетливой аналогией описанной выше борьбы «чика» и «цыка» являются исторические события в древней Индии, которые называют «восстанием кшатриев против брахманов». Наиболее показательна в этом смысле эпоха Маурьев и действия царей Чандрагупты и его внука Ашоки (IV—III вв. до н.э.). Управлению созданными ими империями все сильнее мешали господствующий брахманизм и жестокость варновой системы. В огромном государстве с развивающейся торговлей роль третьей варны (вайшьев-купцов) значительно возросла, и вайшьи требовали увеличения своих прав. Цари династии Маурьев стали привлекать на службу нужных им людей, не считаясь с их происхождением.
Кроме того, со старой системой брахманизма стали соперничать новые религиозные учения, соответствующие духу времени – джайнизм и буддизм. Если основатель династии Чандрагупта стал в конце жизни приверженцем джайнизма, то его внук Ашока выбрал еще более радикальный в отношении к кастовой системе буддизм, и сделал его государственной религией. Буддизм не интересовался происхождением лиц, вступивших в общину; ни племенная принадлежность, ни варна, в которой состоял человек, не могли препятствовать его обращению в новую веру.
Кшатрии стояли, если можно так выразиться, за спиной и джайнизма, и буддизма. Сами учители, проповедовавшие эти учения, происходили из кшатриев. И вся каста, атакуя брахманов, вполне готова была расстаться с правящей брахманистской религиозной идеологией. То есть, в каком-то смысле, с ядром собственной аутентичной цивилизации.
Вам это ничего не напоминает? Не рождает ярких ассоциаций из современной эпохи?
Фактически мы установили возможность использования такого трансформационного и транскультурного явления, как восстание кшатриев, в качестве инструмента углубления нашего понимания «чика» и его политических претензий. Касается ли это глобального процесса пресловутой «секьюритизации» или нашего отечественного чекизма. И тут пора обсудить интересующий нас вопрос, сопоставляя его с советской историей (рис. 36).
Рис. 36
Что получается из этих (всегда не до конца строгих, но не бесполезных) сопоставлений?
Получается, что «брахманы» на уровне метафоры, отражающей современность, – это ЦК КПСС (например, секретарь по идеологии М.Суслов). А «кшатрии» – это, на аналогичном языке, КГБ СССР. Потому что кшатрии – это не просто воины, исполняющие безропотно чьи-то приказы. Это воины, способные стать конкурирующей кастой по отношению к тем, кто отдает эти приказы. А также осуществляет целеполагание, приводящее к отдаче приказов. Кшатрии – это конкуренты брахманов. И когда мои оппоненты (а их немало), пожимая плечами, говорят, что комитетчики – не кшатрии, а кшатрии – это военные... То я хочу спросить: в каком смысле?
Была такая популярная книга Суворова (Резуна) «Аквариум». В ней подробно расписывался сценарий кшатрийского поведения войск специального назначения (спецназа ГРУ). И все это смаковали («прикажи, маршал, – всю Россию кровью зальем!» и так далее).
Потом начался системный кризис. Длился он лет пять. Закончился распадом СССР. Все эти годы герои романа Суворова вели себя как паиньки. После этого они будут говорить, что являются кшатриями?
Потом началась ельцинская эпоха... И снова те же герои вели себя строго аналогичным образом. Такая констатация, во-первых, опровергает возражения моих оппонентов. А во-вторых... Согласитесь, вызывает много вопросов. Причем не абстрактных, а трагически актуальных.
Для себя я получил какой-то ответ, когда в период первой чеченской войны и на подходе к событиям 1996 года один из высоких действующих военных (человек достаточно умный) делился со мной своим пониманием существа дела: «Да проходили мы все это! Преторианцы, военные императоры. Назначают императором, потом заходят – меч в живот. Потом другого назначают. Снова меч в живот. НЕТ УЖ, ЛУЧШЕ ПУСТЬ НАРОД РЕШАЕТ».
Расстрел Верховного Совета был уже позади. Он показал, что не народ решает, а клика и ее опричнина. И что противостоять опричнине могла бы только армия. Генерал, отмахивавшийся от этого очевидного факта, лукавил. И одновременно – делал фундаментальный кастовый выбор. Он говорил «нет» кшатризации армии, выдвигая ложную альтернативу между преторианством и абсолютной пассивностью.
Что такое преторианство, которое он справедливо осуждал? Это то самое распухание «чика».
А почему армия не может подняться до «цыка» и одновременно боится преторианства? Почему она боится преторианства, понятно. Почему подняться не может? Почему каждый раз, когда надо проявить субъектность, проваливается? Почему Корнилов провалился? Почему Жуков или Тухачевский «не дернулись»? Да и другие... Почему русская армия никогда не поднялась до политического поведения (декабристы – лишь исключение, подтверждающее правило)?
Складывается впечатление, что у рассматриваемой нами армейской элиты некий коллективный орган, связанный с подобным хотением, ампутирован каким-то особо свирепым и безжалостным образом. Может быть, это всегда так? Во всех странах и во все времена? Простите – у турецких военных это не так. И никакими преторианскими маразмами турецкий опыт политизации армии не обернулся. Потому что там «чик» сумел подняться до «цыка». А в других местах не сумел.
В любом случае, если кшатрии советской эпохи – это политически амбициозные силовики, то речь, видимо, следует вести о чекистах, а не об армии. Причем не о чекистах вообще, а о высоких фигурах, руководивших советской госбезопасностью и имевших политические претензии. У одних претензии не были удовлетворены (например, Шелепин). У других были (например, Андропов).
В рассматриваемом мною смысле настоящим и стопроцентным «кшатрием» был именно председатель КГБ СССР, а позднее и генеральный секретарь ЦК КПСС Юрий Владимирович Андропов.
Команда Андропова – это наиболее очевидный пример в том, что касается борьбы брахманов и кшатриев в советский период. Эта борьба описана во многих работах, и я не буду здесь повторять такие описания. Как не буду и демонизировать или восхвалять Андропова.
Во-первых, мы договорились вообще этого не делать.
А во-вторых... ну, готовил Андропов некое (конечно, мягкое и ползучее) «восстание кшатриев». А разве «брахманы» не давали к этому оснований? Кшатрии и восстают-то тогда, когда брахманы деградируют. Об этом говорит весь исторический опыт человечества.
Андропов имел основания считать, что противостоящие ему «брахманы» – липовые, погрязшие в мракобесии, в никчемности, в несоответствии духу времени. Возможно, он в этом был и прав. Но он был глубочайше неправ в другом. В том, что общество в принципе может обойтись без брахманов. Тем более то общество, которое сложится на руинах системы, обрушенной таким «восстанием кшатриев».
Однако оценка действий Андропова сильно затруднена незавершенностью этих действий. Если даже Андропов и готовил восстание своих чекистских «кшатриев» – осуществить он его не успел. То, что происходило в виде так называемой перестройки, было:
а) реализацией плана Андропова,
б) искажением этого плана и
в) активным наложением на этот искаженный план чужих и чуждых нам планов.
При этом у меня есть основания полагать, что уже в изначальный план Андропова эти чужие и чуждые нам планы тоже были изысканным образом встроены. Понимал ли это Андропов? Скорее да, чем нет. Почему он допускал подобное? Тут либо-либо. Либо он был чужой марионеткой, либо игроком. Если он был игроком, то достаточно авантюрным. Авантюрный игрок позволяет встроить в свой план нечто чужое и чуждое в расчете, что такое встраивание всегда обоюдоостро и можно будет повернуть его против противника. Какие основания были для этого у Андропова? Ответ на этот вопрос он унес в могилу.
Играли мы во что-то сами? В какой степени то, что играло, позволительно назвать «мы»? У меня нет ответа на эти вопросы.
А вот во что играли против нас – очевидно.
Дело в том, что замкнутые системы (каковой являлась советская) разрушает не активность масс, а антагонизм между уровнями в элитной иерархии. Это знает каждый социолог. И нет никаких оснований полагать, что американские социологи не понимали подобных азбучных истин. Или что они не сумели довести это свое понимание до начальства – как политического, так и спецслужбистского.
Единственный шанс на разрушение советской империи был связан с крахом коммунизма как основания империи. Единственный шанс на крах коммунизма и КПСС (а значит, и на разрушение империи) был связан с «восстанием кшатриев».
У «кшатриев» были свои основания для восстания. Эти основания могли фундаментальнейшим образом отличаться от происков ЦРУ и американского империализма. Но ЦРУ и американский империализм не могли не понимать, что шанс на избавление от советского сверхдержавного конкурента связан только с вышеупомянутым «восстанием кшатриев». Это восстание надо было (а) использовать и (б) извратить. Было сделано и то, и другое.
Андроповский период я изучал как начинающий андеграундный специалист по элите. А вот перестройку я изучал иначе. И могу ответственно утверждать, что все национальные движения в союзных республиках, а также многие другие политические движения (прежде всего, радикальные), обрушившие СССР, находились под абсолютным контролем чекистских «кшатриев», которые были твердо уверены, что надо добить цэкистскую «брахманистскую» гадину. А уже потом строить что-то новое на ее трупе.
Новое оказалось гайдаризмом-ельцинизмом. Ничто другое и не могло быть построено при столь тотальной зачистке как самого «брахманизма», так и всех его оснований. Да, именно всех оснований!
И это самый больной вопрос, к которому сейчас необходимо переходить.
Если бы «кшатрии», восстав, то есть осуществив «чекистский» переворот, расстреляли всю верхушку коммунистической номенклатуры и утвердили какой-нибудь внятный авторитаризм («чекизм») или даже демократию (с «чекистским» бэкграундом), то это было бы полбеды. А возможно, и вообще бедой бы не было. Но они поступили иначе.
Они начали так называемую карнавализацию, построенную в соответствии со следующей схемой.
«Красные брахманы» живы постольку, поскольку жив Красный Смысл.
Красный Смысл жив постольку, поскольку жив Смысл вообще.
Смысл жив постольку, поскольку живо Идеальное.
Если уничтожить само это Идеальное и все его предпосылки, то сработает «большое домино».
Гибель предпосылок Идеального завалит Идеальное.
Идеальное, завалившись, завалит смыслоцентризм.
Смыслоцентризм, завалившись, завалит Смысл как таковой.
Смысл как таковой, завалившись, завалит Красный Смысл. Красный Смысл, завалившись, завалит «красных брахманов», то бишь КПСС.
Так за работу, товарищи!
И эта работа была начата (рис. 37).
Рис. 37
Мы видим, что примененная технология восстания «кшатриев» была основана на создании зоны поражения, несоразмерной с той, которая нужна была для прямого изымания власти у полусгнивших «красных брахманов». Графически это можно изобразить так (рис. 38).
Рис. 38
При самой страшной революции «кшатриев» и самом кровавом уничтожении в рамках этой революции сословия «красных брахманов» – образовалась бы зона повреждения, обозначенная Цифрой «6». Это было бы очень серьезное повреждение. И невероятно болезненное. Но его можно было бы залечить.
Вокруг него надо было бы создать некий жесткий «железобетонный пояс», ограждающий поврежденное от здорового. А на оставшейся почве строить здание с новым фундаментом. При том, что опоры фундамента были бы погружены в здоровый грунт (рис. 39).
Рис. 39
Так выглядела бы страна после «кшатрийского восстания» по модели какого-нибудь Народно-трудового союза. Сказать, что я воспеваю эту модель, – значит извратить мою мысль самым коренным образом. Мне такого рода затеи глубоко чужды. А смысловая зона, которую означенные «кшатрии» хотели бы выжечь каленым железом, родственна и созвучна по соображениям самого разного характера. Включая и фундаментально-метафизические.
Но я могу представить себе (хотя с огромными оговорками), что нечто подобное, осуществленное этак году в 1987-м, могло бы создать контрастную и альтернативную российскую государственность, какую-то здоровую социальную жизнь и прочее.
Может быть, мне были бы отвратительны эта государственность и эта социальная жизнь. И, скорее всего, лично я при такой трансформации оказался бы похоронен в одном из многочисленных (не надо иллюзий!) расстрельных рвов.
Но я здесь обсуждаю не ценность тех или иных трансформаций в рамках собственного мировоззрения и не личную судьбу – свою и мне подобных. Я обсуждаю некую технологию и порождаемые ею последствия. Такая технология могла породить в качестве последствий мало-мальски внятное государство и мало-мальски внятную общественную систему. Те, кто грезил Пиночетом, говорили именно об этом.
Однако это могло быть хоть как-то реализуемо до того, как сработал весь принцип домино, запущенный, как я убежден, специфическим «восстанием кшатриев». В котором андроповская задумка, оказавшись и выполненной, и трансформированной, наложилась на чужие планы и породила нечто глубоко отличное от того, что я только что описал. Еще раз адресую вас к рис. 37.
Подчеркну, что ровно в той степени, в какой у меня нет перцепции по отношению к тем спецслужбистским битвам, элементом и откликом на которые стала статья главы Госнаркоконтроля, у меня есть перцепция (да и рефлексия тоже) по отношению к вышеописанному домино. Никто не переубедит меня в том, что оно было задумано и сознательно осуществлено.
Простейший пример на эту тему я уже приводил неоднократно. Он касается личного решения Ю.Андропова «вытащить» из ссылки выдающегося советского литературоведа и философа М.Бахтина. Я говорил и буду говорить, что это решение не могло носить филантропического характера. Что Андропов просто не мог его осуществить, не придав ему соответствующего ракурса. То есть не объяснив, зачем ему какой-то литературовед. Единственное возможное объяснение относилось к борьбе с так называемой смеховой культурой (она же – культура подрывных анекдотов, распространяемых в советском обществе).
Бахтин действительно был крупнейшим советским специалистом по смеховой культуре. А также по ее истокам. То есть, по так называемой карнавализации, которая сама коренилась в еще более глубоких вещах. В том числе в поклонении богам, альтернативным Олимпу, прежде всего Сатурну (он же – Кронос). Именно сатурналии породили карнавал как социокультурное явление.
Вся эта смеховая культура имела своей целью разрушение вертикальных смысловых систем, к которым относились и системы церковные. Под этим углом зрения можно говорить о специфической антицерковной версии Ренессанса.
Ставить знак равенства между Эразмом Роттердамским и Франсуа Рабле, говоря, что и то, и другое – это ренессансная борьба с церковью, значит сильно упрощать существо дела.
Эразм Роттердамский оппонировал церкви с позиций разума и морали. Франсуа Рабле подымал Плоть на войну с Духом. То есть и здесь был задействован тот же принцип концентрических кругов. Поскольку церковь – это институт, а у института есть Смысл в виде христианства, а Смысл апеллирует к Духу, а у Духа есть предпосылки, то если эти предпосылки подорвать, если заточить против Духа Плоть, то Дух завалится, а с ним завалится Смысл вообще. Это потянет за собой христианский Смысл. А христианский Смысл, завалившись, завалит и церковь.
Бахтин – отвечаю на сто процентов за этот «концептуальный базар» – строго в таком ключе трактовал и Рабле, о котором подробно писал, и карнавализацию, которой посвятил все свое творчество. Речь шла не о борьбе с той или иной смысловой системой, а о борьбе с вертикальным Смыслом как таковым. Борьбе с Духом. На эту борьбу – этот бунт против Духа – подымалась Плоть. Но не она была окончательным триумфатором. На руины, порожденные этим бунтом, должны были высадиться старые боги. Они жаждали. И их призывали.
Никто не осуществил в итоге системных действий по модели Франсуа Рабле. Ни ренессансные гуманисты, ни просветители, ни табориты, ни якобинцы. Ни у кого не поднялась рука на Смысл как таковой. На всю и всяческую вертикаль. Каждый, кто когда-нибудь скажет, например, что Ленин или большевики в целом планировали что-то подобное, солжет нагло и злокозненно.
Множество работ Ленина посвящено тому, как этого не допустить. Постоянно обсуждается одно и то же: от какого наследства мы отказываемся. От этого отказываемся, от этого – нет. Травму создаем, но не расширяем. Вокруг травмы – оградительный пояс. А дальше – новый дом. И враги, заполнившие расстрельные рвы... И новая индустриализация... И ГОЭЛРО... И новые открытые перспективы – и социальные, и духовные. Можно обсуждать качество этих перспектив, но нельзя отрицать их наличие.
Короче, было сделано именно то, что я уже представил в своей архитектурной аллегории. Только вместо зачистки «красных» нужно в зоне «6» на рис. 39 разместить зачистку «белых».
Никто не повреждал основной грунт. Не рубил сук, на который хотел усесться. Приводя примеры, доказывающие правоту данного утверждения, я уже апеллировал к образу Цюрупы – наркома продовольствия, который падал в голодные обмороки. Миф о голодном наркоме продовольствия – путь к построению нормального социума. Подрыв этого мифа перекрывает подобный путь. А если подрыв содержит в себе почти явное прославление обратного прецедента («изувер он, этот нарком, надо было детей своих накормить»), то ни о каком нормальном социуме дальше говорить не приходится.
Не трогали бы в перестроечной пропаганде «голодных хозяев закромов Родины» – не подорвали бы здание. Но ведь подорвали! За счет того, что создали атмосферу, в которой грех и добродетель поменялись местами. Это и есть мир, вывернутый наизнанку, мир карнавала.
Но карнавал начинался по церковному колоколу и по нему же прекращался. Перестройка же и последовавшая за ней постперестройка оказались «карнавалом нон-стоп».
Никто и никогда не осмеливался сделать ничего подобного. Это сделали наши специфические «кшатрии». И то, что их разыграли другие силы, ничего не меняет по существу. Ну, «обманули дурачка на четыре кулачка»...
Во-первых, не надо быть дурачком.
Во-вторых, сами-то что замысливали? Сами зачем играли в своего Бахтина? Так вот, играли и доигрались. И получили следующую картинку (рис. 40).
Я не хочу огульно обвинять в этом все сословие работников госбезопасности. В том числе тех, о которых далее пойдет речь в моей книге. Наоборот, я заявляю, что они тут абсолютно ни при чем. Как и мои многочисленные друзья и знакомые, принадлежащие к чекистскому сословию.
Но если чекизм – это кшатризм, а он по определению именно таков (выход спецслужбистских профессионалов на политическую сцену), то надо признать, что этот выход осуществлялся в технологии карнавала. Люди могут быть не виноваты. Класс – не может не нести ответственность. Но дело даже не в ответственности. А в раскрытии природы явления.
Рис. 40
Одно дело, когда чекизм просто распухает, не самодостраивая себя. А другое дело – карнавал. То есть предъявление неявной и проблематичной идеологии. С чем мы имеем дело? Чем обязаны нынешнему состоянию вещей?
Некоторые теоретики уверяли меня, что чекизм хочет заменить проект «Коммунизм» проектом «Модерн» со всеми его компонентами. В том числе и с просвещенным русским национализмом. Выражая сомнение по поводу эффективности такой замены, я готов был поддержать проект «Модерн», как и любой другой проект, приводящий к нормальной жизни на данной территории. Но какое отношение описанные мною вызовы, порожденные карнавальной технологией, имеют к реалиям модерна? Деиндустриализация – это модерн? Деинтеллектуализация – это модерн? Деструкция права – это модерн? Налицо все признаки регресса и контрмодерна. А также чего-то большего.
Мы не имеем права не обсуждать генезис ситуации. Не потому, что нам приятно сыпать соль кому-то на раны, а потому, что из этой ситуации надо выбираться всем вместе. А нельзя выбираться из ситуации, не осознав ее содержания в целом и генезиса в частности.
Можно и должно призывать здоровый чекизм преодолеть свою заданность «чиком». Можно и должно описывать опасности непреодоления и распухания «чика».
Но если где-то рядом со всем этим есть воля к продолжению карнавала, то, согласитесь, обсуждение существенно осложняется. А исторические прецеденты позволяют говорить о том, что кшатрийские перевороты имеют более сложную структуру, нежели та, в которой тупые воины всего лишь не могут освоить политическое и идеологические искусство. Отчасти они не могут этого делать. Отчасти им в этом мешает кто-то. А отчасти в подобных ситуациях присутствует совсем другое искусство. Так сказать, другой «брахманизм», тот, который я назвал «Зазеркальем».
Не вводя в рассмотрение нечто подобное в виде социокультурной параллели и – пусть и очень проблематичной – гипотезы, мы недопустимо загрубляем аналитику элиты. И лишаем себя путей к пониманию сути, а значит, и путей к выходу из наличествующего.
Социокультурный метод развивает нашу метафору «чика» и «цыка», заставляет нас задуматься над некоторыми сложнейшими проблемами, размещенными внутри вроде бы простого «чика». Но, пока мы над этим думаем, рядом с нами происходит нечто, требующее других форм анализа. Почему других? Потому что вряд ли вы будете использовать социокультурный метод, описывая нюансы агрессивного поведения тигра или крокодила.
Давая такое разъяснение, я вовсе не расчеловечиваю исследуемое мною чекистское сообщество. Я просто пытаюсь оговорить, что в профессиональном поведении есть как высокие, так и иные аспекты. И что противопоставлять одно другому бесперспективно.