«Несется конь быстрее лани». Илл. М. А. Врубеля. Черная акварель, белила. 1891.

Подспудная двойственность сюжетного развития не приведена в «Демоне» к общему знаменателю, но глубоко спрятана под мифоэпической простотой и обобщенностью худож. форм. При всем психол. богатстве поэмы композиции «Демона» присуща нек-рая уклончивость в области психол. мотивировок (Ю. Манн). Это подтверждается, в частности, ролью отточий: они замещают те душевные движения героев, о к-рых повествователь предпочитает умалчивать, всякий раз прерывая развитие психол. темы в «горячем» месте (см. особенно ч. 2, XII — после отвлекающего эпизода с ночным сторожем непредставимая, но логически неизбежная ситуация: Демон над телом умершей в его объятиях Тамары — что он? как он?). Перерабатывая поэму, Л. не уточнял, а преим. устранял испробованные прежде мотивировки действия. Так, если в ранних редакциях выставляется двойная причина «неисправимости» Демона — в плане легенды («клятва роковая», данная Сатане) и в плане психологии («успело зло укорениться в его душе»), то в зрелых редакциях обе мотивировки отброшены. В освободившейся от комментариев лакуне рождается догадка насчет рокового влияния «божьего проклятья», относительно особой непреклонности небесного суда к «падшему» («Простить он может, хоть осудит!»); но более всего к невыясненным отношениям между Демоном и добром подошел бы недоуменный возглас одного из героев

135

Ф. М. Достоевского: «Мне не дают... Я не могу быть... добрым!» («Записки из подполья»).

Контуры легендарного, мифологич. мира поэмы тоже размыты. Нелегко ответить на элементарный вопрос, кто же такой Демон, с т. з. христ. «демонологии» или «вторичного», новоевропейского лит. «мифа» о мятежном ангеле. «Дух изгнанья» — это характеристика этически и философски нейтральная (не только следование пушкинскому словесному образцу, но и спор с пушкинским идейно определенным «дух отрицанья, дух сомненья»). Прописной буквой Л. превратил нарицат. имя одного из многих («имя мне легион» — говорят о себе злые духи в Евангелии) в имя собственное. Но это единственное в своем роде существо лишено четких координат и функций, «чина» и целей в мироздании (ср. с дантовым «Адом», где, по словам И. Голенищева-Кутузова, «Люцифер и его ангелы... вошли в систему мира, предначертанную божеством»; ср. также с Люцифером в «Каине» — он для Байрона вторая, наряду с богом, мировая сила, никогда не выпускающая из виду гл. задачи противления). Демон у Л. один обеспечивает наличие в мире мятежного и разрушит. начала («враг небес», «зло природы»), но в этой роли он ведет себя скорее как «вольный стрелок», беспечный дилетант, нежели как регулярная и целенаправленная сила. О собственно демонич. деятельности героя говорится глухо, как о кратком и миновавшем этапе («...зло наскучило ему»; «И я людьми недолго правил»), как о «мрачных забавах».

Демон у Л., этот, по Блоку, «падший ангел ясного вечера», — существо, не только находящееся вне привычной этич. оценки, но и с иной, нежели традиционно представимая, историей, иной судьбой; в отличие от Дж. Мильтона или Байрона, Л. не переосмысливает, а переписывает предание. «Азраил» (1831) — дочерняя по отношению к первым ред. «Демона» драматич. поэма о «существе сильном, но побежденном», изгнанном за провинность из родного звездного жилища, но не преданном злу, многое поясняет в складывавшемся у Л. мифе о демонич. духе: промежуточность Демона, «неокончательность» его внутр. облика («ни день, ни ночь, — ни мрак, ни свет»), субъективную несвязанность его воли последним неотменимым выбором. Под таким углом зрения сюжет «Демона» — это история повторного и на сей раз окончат. отвержения однажды уже понесшего кару ангела — после его отчаянной попытки почерпнуть из земного источника утраченное на небе блаженство. Ведь именно вслед за любовной катастрофой в Демоне VIII редакции проступают и внешние (овеянность «могильным хладом»), и внутренние («вражда, не знающая конца») «сатанинские» черты, так что и резиденция его оказывается отныне в адской бездне («взвился из бездны адский дух»).

Но прочтение сюжета поэмы как рассказа о «повторном отвержении» (Ю. Манн) не имеет абсолютного приоритета перед более традиц. пониманием центр. лица и его истории. Набор эпитетов, акцентирующих библейскую и религ. репутацию Демона («лукавый Демон», «злой дух» и пр.), и самоаттестации героя, отсылающие к лит. источникам («царь познанья и свободы» — перекличка с Байроном; владыка стихийных духов, распорядитель утонченных наслаждений — это из А. де Виньи), — все вводит в мир поэмы множественность точек отсчета.

Лермонт. фабула не зря сополагает огромные культурные пласты: архаику, библейскую (любовь «сынов божиих», ангелов, к «дочерям человеческим» — Быт. 6.2) и языческую (схождение богов к земным женам), христ. средневековье (легенды о соблазнении монахинь дьяволам, к к-рым фабула «Демона» формально наиболее близка) и, наконец, открытую философским и литературным сознанием нового времени диалектич. контрастность, взаимопритяжение жизненных и психол. полюсов (здесь использованы достижения не только романтич. поэмы, но и психол. романа, в первую очередь «Евгения Онегина»). Перипетии судьбы Демона могут быть объяснены не только из лермонт. текста, но и из большого культурного контекста, и всякий раз одно объяснение нетрудно оспорить другим.

Повествователь в поэме не выступает в роли арбитра, снимающего противоречия, устраняющего двойственность, — напротив, в отношении гл. лица он берет тон подчеркнутой сдержанности и уважит. соблюдения дистанции. В ранних редакциях (в согласии со стилем лиро-эпич. поэмы) Л. злоупотреблял сентенциозной и сочувственно-покровительственной интонацией: «бедный Демон», «мой Демон» и даже курьезное «Демон молодой». Но по мере того как в центр. образе наряду с чертами психол. автопортретности прореза́лись иные контуры — могучего, таинственного, влекущего существа, фамильярный тон в обращении с героем стал эстетически невозможен. Повествователь зрелых редакций ориентирован на идеал эпич. сказителя: он стремится удержаться в рамках простого, бесхитростного сообщения. Кое в чем эмоц. кругозоры повествующего и героя совпадают (так, «ничтожной властвуя землей» — здесь использовано слово героя), однако нигде следование за Демоном не побуждает повествователя к перенапряженной экспрессии и «бестактной» пытливости. Он позволяет себе два-три метафорич. образа, скорее сгущающих, чем приоткрывающих загадку внутр. бытия, столь несоизмеримого с человеческим («Мечты... как будто за звездой звезда, пред ним катилися тогда»; «Немой души его пустыню наполнил