Часть IV

ЯЗЫКОВЫЕ ЕДИНИЦЫ КАК ХРАНИТЕЛИ КУЛЬТУРНОЙ ИНФОРМАЦИИ

В данном разделе мы постараемся выявить и описать те единицы, которые в наибольшей степени «насыщены» культурной информацией, остановимся на лингвистиче­ской природе этих единиц, особенностях хранения и пре­зентации ими указанной информации, специфике их функ­ционирования в моно- и межкультурной коммуникации. Оговоримся сразу: мы не ставим своей целью выявить и описать культурную семантику языковых единиц вообще, но коснемся лишь некоторых «зон» русского дискурса, являющихся, по нашему мнению, наиболее сложными для инофонов, участвующих в МКК на русском языке. В дальнейшем мы пойдем традиционным путем и последо­вательно будем анализировать единицы различных уров­ней языка. При всей условности уровневого деления язы­ковой системы, особенно при разговоре о «живой» ком­муникации, мы в данном случае все же примем его за основу как наиболее подходящий для наших целей ком­позиционный прием.

Слово в межкультурной коммуникации. Различные Уровни языка и принадлежащие им единицы обладают разной степенью культурной «наполненности» и культур­ной обусловленности. Различные авторы, анализирующие способы хранения языком культурной информации, основ­ное внимание уделяют слову, а среди слов — именам. Это закономерно, так как именам принадлежит центральная

141

роль в накоплении и передаче культурной информации. По словам А. Ф. Лосева, «в слове и, в особенности, в име­ни-— все наше культурное богатство, накопленное в тече­ние веков» [Лосев 27:28]'. При этом среди самих имен мож­но выделить такие, которые относятся к ядру языковых средств хранения и трансляции культурной информации, играя ведущую роль в формировании национального и, следовательно, языкового сознания, определяя шкалу цен­ностей и модели поведения членов ЛКС. К числу таких имен мы относим прецедентные имена (ПИ), абстрактные имена, указывающие на ключевые концепты националь­ной культуры, двусторонние имена, а также некоторые имена, денотаты которых выступают как эталоны време­ни, пространства, меры, а сами имена отражают сомати­ческий, зооморфный и др. коды культуры, Ниже мы оста­новимся на особенностях семантики и функционирования каждого из перечисленных типов.

Изучение национально-культурной обусловленности значения слова в области теории и практики межкультур-нои коммуникации инофонов и русских на русском языке активно велось последние десятилетия в рамках такого на­правления, как лингвострановедение. Мы не будем сколь­ко-нибудь подробно останавливаться на основных поло­жениях лингвострановедческой теории слова, так как они детально изложены в широко известных работах Е М Ве­рещагина и В. Г. Костомарова, а также не будем перечис­лять заслуги указанного научного направления, достиже­ния которого мы оцениваем весьма высоко, лишь кратко остановимся на отличиях нашего подхода от лингвостра-новедческого. Прежде всего скажем о проблеме разграни­чения так называемой безэквивалентной, эквивалентной

н ия 'ShuIh'™^Мб0ле_г^ед^^{ГИх слов} являются <. „> центрами сгуще­ния, концентраторами общечеловеческого смысла» [Флоренский: 343].

142

и псевдоэквивалентной лексики'. Наиболее ясная карти­на с безэквивалентной лексикой, т. е. с теми лексическими единицами, которые не имеют сколько-нибудь близкого словарного соответствия в других языках. Такие приме­ры, как балалайка или самовар, уже набили оскомину, и мы не будем на них останавливаться, заметим только, что несколько иной, отличный от лингвострановедческого, подход к исследованию этой лексики представлен этно-психолингвистической «теорией лакун» (см., напр.: [Уфим-цева, Сорокин], [Антиповидр.], [Этнопсихолингвистика]). Гораздо любопытнее рассмотреть слова, которые могут быть названы псевдоэквивалентными. Б. М. Верещагин и В. Г. Костомаров предпочитают в этом случае говорить о совпадении понятийных семантических долей слов различ­ных языков при несовпадении лексических фонов этих слов. Подобный подход представляется нам излишне схе­матичным. Он, безусловно, работает в некоторых случа­ях, но зачастую применить его весьма трудно. Во-первых, достаточно сложно в каждом конкретном случае опреде­лить однозначно границу между значением слова и его коннотациями, выработать четкие и непротиворечивые критерии их разделения, во-вторых, при выявлении раз­личий в функционировании двух лексем в различных язы­ках крайне сложно сказать, чем они вызваны — несовпа­дениями в значении, в коннотациях, в узусе. Наконец, ве­роятно, эквивалентная лексика в прямом смысле этого слова отсутствует, достаточно вспомнить уже приводив­шиеся выше примеры с болгарским амбициозен и русским амбициозный, друг и friend и др. Приведем еще один. Испанскому слову cortesia, согласно словарям, соответ­ствует русское споъоееэ/слшость. Однако перевод этот да­леко не точен. В испанском языке в это понятие включает-

¹ См., напр.: [Верещагин, Костомаров 83: 55 " ел,).

143

ся весьма сложное для описание представление о куртуаз-ности, изысканности, рыцарственности, о том, что отли­чает истинного caballero. Это связано с самой историей Испании и с культом рыцарственного поведения, на про­тяжении многих веков существовавшего в этой стране, но не имевшего сколько-нибудь близких аналогов в истории России. Сказанное привело к существенным различиям в моделях поведения русских и испанцев, что нашло свое отражение в различии значений слов cortesia и вежливость. Указанная закономерность касается не только абст­рактной или «социальной» лексики, но и лексических еди­ниц с вполне конкретными денотатами. Так, по справед­ливому замечанию X. Ортега-и-Гассета, «в испанском язы­ке лесом называется нечто совершенно иное, чем то, что соответствует немецкому Wald» [Ортега-и-Гассег: 338], и, дооавим от себя, нечто, отличающееся от леса для русских. Слово и его перевод практически никогда не занимают одинакового места в лексической системе своих языков, не включаются в одинаковые ассоциативные ряды. Приведем еще лишь два примера. ^Бывает, что слова разных языков оказываются поня­тийно и фоново эквивалентны, но употребление этих слов в соответствующих лингво-культурных сообществах суще­ственно различается. Достаточно ярким примером подоб­ного положения является функционирование инвективной и обсценнои лексики. Можно сопоставить употребление известного глагола и образованного от него причастия в русском и английском (американском варианте) языках, ив том и в другом языке значения (понятийный и лекси­ческий фоны) указанных слов совпадают, в обоих лингво-культурных сообществах они относятся к табуированной лексике, употребление их в речи запрещено нормами ре­чевого этикета, хотя и в России, и в США эти запреты постоянно нарушаются. Однако функционирование дан-144

ных слов в речи существенно различается в этих странах. Свидетельством этому может служить сопоставление текс­тов американских кинофильмов и книг с их русскими переводами. Если в первых употребление рассматривае­мых слов (как в прямом, так и в переносном значении) до­статочно частотно, то в русских переводах нам не удалось найти ни одного случая, когда указанным формам соот­ветствовали бы русские эквиваленты; переводчики ис­пользовали самые разные эвфемизмы. Вряд ли это гово­рит о том, что американцы чаще и свободнее употребляют обсценную лексику, чем русские, так как многие из наших знакомых из США утверждали, что в речи русских йа ули­це, в транспорте, при общении с незнакомыми людьми со­ответствующие слова и выражения встречаются в значи­тельно большем количестве, чем в речи американцев 'в аналогичных обстоятельствах. Не углубляясь в анализ данной проблемы, заметим, что сказанное свидетельст­вует о безусловных различиях в употреблении указанной лексики, причем различия эти обусловлены не столько семантикой, сколько узусом. Это касается, конечно, не только слов той группы, о которой шла речь.

К. Менерт¹ в своей книге о русских писателях и чита­телях [Mehnert: 174—175] говорит о невозможности аде­кватно перевести на английский и немецкий языки назва­ние повести В. Шукшина «Калина красная», хотя в каж­дом из названных языков есть слово, обозначающее дан­ное растение, хорошо знакомое и немцам и североамери­канцам. Представления, стоящие за этими словами и обус­ловленные мифопоэтическими и фольклорными традици­ями, у русского, конечно, отличаются от тех представле-

¹ Для нас достаточно важен тот факт, что К. Менерт вешу раз­личных обстоятельств своей биографии (немец, родившийся в Рос­сии и живущий в США) свободно владеет русским, немецким и анг­лийским и пишет свои работы на всех трех языках.

145

ний, которые могут возникнуть у носителей названных языков. К. Менерт говорит, что ассоциативные ряды, до некоторой степени близкие тем, в которые включается калина, могут возникнуть у немца при упоминании о липе, а у американца — об акации, но, по справедливому заме­чанию указанного автора, перевод названия повести с помощью слов акация тилипа выглядит нелепым.

Прецедентные имена. Выше мы уже давали определе­ние этих единиц, не повторяя его, постараемся уточнить те аспекты рассматриваемого нами понятия, которые бу­дут наиболее важны для последующего изложения. ПИ от­носятся к индивидуальным именам (иными словами - к «воплощенным» именам собственным), образуя особую группу внутри этого класса. ПИ не представляют собой новый член в классификации имен, тип знака, отличный от других, но выделяются нами как особые единицы язы­кового сознания и дискурса. Статусом прецедентных обла­дают те индивидуальные имена, которые входят в когни­тивную базу, т. е. инвариантное представление обозначае­мого ими «культурного предмета» является общим для всех членов лингво-культурного сообщества. ПИ служит для указания на тот или иной единичный объект (реальный или воображаемый), означаемым этого имени является национально детерминированное минимизированное представление об этом объекте. Прецедентные имена мо-

пол^^{0ТР ЛЯТЬСЯДеН}°^{ТаТИВН0} (экстенсионально), т. е. ис­пользоваться для именованиятого или иного объекта (Мо-Штпошсап .Женитьбу Фигаро»); или коннотатив!^

146

кс«_Нс„о -^{ТаКЖб: <<В Функции} именования ело-

^« "^{Ое п}Р^имене""«. Обозначая конкретный

в™Г^{ЧаеТ П}°^{НЯТИе отноо}~„о его объема. Мысль от L ^СЛЗ™^{е цеит}Р°^стР™™ную направленность: от всех посторонних предметов, она выделяет необхо-

(интенсионально), т. е. использоваться для характериза-ции того или иного объекта (Этот мальчик — будущий Моцарт). Характерным признаком прецедентности яв­ляется регулярность интенсионального использования со­ответствующего имени, при котором оно занимает пози­цию семантического предиката, а передаваемая с его по­мощью характеристика не нуждается в экспликации для представителей определенного лингво-культурного сооб­щества. При этом ПИ обладают денотацией, сигнифика-цией и денотацией¹,

Дав определение ПИ, остановимся на некоторых осо­бенностях функционирования этих имен, определяемых спецификой их семантики.

Выше уже говорилось о роли ПФ в отражении и фор­мировании мифологической системы Л КС, о их роли в представлении определенных моделей поведения одобря­емых / осуждаемых этим сообществом. Не останавлива­ясь подробно на этом вопросе, скажем, что именно преце­дентным именам принадлежит ключевая роль в реализа­ции этой функции, именно ПИ задают пантеон «героев» и

«злодеев».

Обратившись к проблемам функционирования аи, легко заметить, что последние в коннотативном своем употреблении выступают, как правило, в качестве со­ставляющих метафоры или сравнения, служат для уподо­бления или сопоставления разных по своей природе объектов.

д имый класс н в пределах данного класса - определенный првдмст. В функции характеристики слово используется интенсионально, оно ориентировано на содержание понятия, выделяя в neu W™"° • стороны. Движение мысли в данном случае центробежно. f ™* = предмете определенные стороны, мысль соотносит данный предмете другими классами предметов» [Кацнельсон: 27).

¹ Подробнее о проблемах семантики ПИ см. в [Гудков 99:66-74].

Рассмотрим некоторые типичные случаи подобной ха-рактеризации, обращая внимание на ту позицию, которую занимает ПИ в приводимых высказываниях.

I. «Прямое» интенсиональное употребление ПИ: а) ПИ занимает синтаксическую позицию предиката, который совпадает с семантическим предикатом:

— ПИ является вторым членом метафоры':

Шеллинг — Христофор Колумб XIX века: он открыл чело­веку неизведанную часть его мира (НГ, № 1/94).

Ах, этот румяный мальчик! Итак, это мой соперник, Итак, это мой Мартынов, Итак, это мой Дантес*.

Д: Кедрин, Поединок

— ПИ выступает как второй член сравнения (неполно­ го уподобления):

«Роснефть» напоминает Колобка, который «и от бабушки ушел и от дедушки ушел».,. Продать эту компанию не удалось ни Чубайсу, ни Черномырдину, ни Кириенко (МК, 28,07,98).

¹ Необходимо коротко остановиться на правомерности опреде­ления такого употребления ПИ как метафорического. Полагаем, что использование нами последнего термина может вызвать возражения, В. Н. Телия говорит о «свойстве механизмов метафоры сопоставлять, а затем синтезировать сущности, соотносимые с разными логически­ми порядками» [Телия 88а: 182]. Очевидно, что те «культурные пред­меты», на которые указывают ПИ и «сущности», сопоставляемые с ними, не принадлежат «разным логическим порядкам». Это позволя­ет Н. Д. Арутюновой отказывать подобному употреблению ПИ в праве называться метафорическим: «Псевдовдентификация в преде­лах одного класса не создает метафоры, Назвать толстяка Фальста­фом, а ревнивца Отелло не значит прибегнуть к метафоре» [Арутю­нова 90: 20]. Понимая обоснованность этих аргументов и принимая их, мы все же будем продолжать говорить в данном случае о метафо­рическом употреблении ПИ, используя термин метафорический с большой долей условности.

148

Комментаторы, обсуждая недавнее интервью Березовского, поражаются: как может человек, признанный гением (хоть и злым), выражаться так нагло и бессвязно, подобно Хлестако­ву (МК, 11.09.98).

б) ПИ, являясь семантическим предикатом, в синтак­сической структуре предложения занимает позицию, от­личную от предикативной (как правило, субъекта или объекта (прямого или косвенного)). В данном случае мы имеем дело со «свернутой» метафорой, которая легко вос-станавл ив ается, «развертывается»:

Пока я искал механика, малолетние Остапы легко извлек­ли наши жетоны из «неработающего» автомата и пустили их в

дело (АиФ, № 17/97).

Н. С. Михалков вновь совершает поступок ратоборца: он принимает штурвал полузатонувшего тно-титаника (3, № 5/99).

Сюда же может быть отнесено употребление ПИ в ка­честве главного члена номинативного предложения. По­добное употребление весьма характерно для заголовков газетных статей, содержание этой «неполной» метафоры раскрывается, как правило, в подзаголовке или в самой статье.

Голливудский Плюшкин, Джеки Чан осудил молодежь за то. что она совершенно не умеет беречь деньги (ТВ-парк, № ИМ).

Докеймс Бонд в России, Евгений Примаков — шпион, ко­торый вернулся из лесу (МК, 10.09. 98),

Обратим внимание, что, помимо прямого введения в текст ПИ, может осуществляться апелляция к этому име­ни и стоящему за ним представлению посредством косвен­ных указаний на денотат имени. Так, в приводимых ниже примерах сопоставление с Маниловым и Емелей осуще­ствляется с помощью прецедентных высказывании, при­надлежащих данным лицам.

149

За ЛДПР теперь я спокоен. (...) Ведь строить в России мост через пруд, на котором купцы продавали всякие нужные народу товары, всегда очень любили. И это начинание, несомненно, най­дет отклик в сердцах сограждан (МК, 18.01.99).

Электорат Жириновского — это (...) те, кто более других подвержены действию сказок о «теплых морях», готовы их слу­шать потому, что из глубин их коллективного бессознательного прет ребром архаика «моего хотения, щучьего веления» (НГ, б. 02.99).

С этими случаями в определенном смысле сходны те, при которых актуализация того или иного ПИ и стояще­го за ним представления происходит при помощи апелля­ции не к самому имени и не к дифференциальным призна­кам его денотата, но через обращение к атрибутам после­днего, т. е. к тем характеристикам, которые сопровожда­ют соответствующее представление, но не являются необ­ходимыми для его сигнификации.

В «МК» (29. 11.95) была представлена карикатура на прези­дента Белоруссии А. Лукашенко с подписью: «Сначала с усами и челкой разберусь, потом — со страной». При этом герой ри­сунка был изображен с усами и челкой, что позволяло безоши­бочно угадать в нем характерные черты облика Гитлера}

Это был он — в знакомой треуголке и застегнутом наглухо сюртуке — император! (3, № 1/99)

2. «Косвенное» интенсиональное употребление ПИ. Данный термин используется нами условно. Употребле­ние ПИ в подобной позиции не является собственно кон-нотативным, но говорящий, употребляя такое имя в дан­ной позиции, обращается не столько к экстенсионалу име­ни, сколько к его интенсионалу.

Поездка в город бравого солдата Швейка обойдется вам BceroBl80S(MK, 6. 01. 99).

Конечно, русским вообще должно быть стыдно, что выбра­ли Ельцина <...>. Стыдно появиться в любом западном универ-

150

ситете. В глазах аудитории немой вопрос: «Как это могло слу­читься? Страна Пушкина и Достоевского*» (3, № 5/99)

Несмотря на разнообразие приведенных выше приме­ров, их объединяет то, что ПИ в этих высказываниях ис­пользуются для характеризации (эксплицитной или им­плицитной), наделены (прямо или косвенно) предикатив­ностью. Характеризация, осуществляемая с помощью ПИ, особого рода. Она отличается аксиологичностью я экс­прессивностью, представляя собой всегда вторичную но­минацию. Сказанное заставляет нас обратиться к таким общелингвистическим проблемам, как вопросы экспрес­сивности, оценочности и вторичной номинации. Пробле­мы эти будут рассмотрены нами не во всей полноте, но в отношении именно к ПИ и на примере этих единиц.

Возникает вопрос: почему характеризация, осущест­вляемая с помощью ПИ, практически всегда связана с оценкой? Почему говорящий избирает столь сложный спо­соб выражения оценки, а не обращается к лексике, прямо выражающей соответствующие качества? Иными сло­вами, почему человек с длинным носом оказывается не длинноносым, а Буратино, лысый - Фантомасом, высо­кий — дядей Степой? Подобные характеристики доста­точно регулярны, встречаются в различных речевых жан­рах и типах дискурса, следовательно, в данном случае мы имеем дело с проявлением некоторого языкового механиз­ма, который никак не может быть назван маргинальным и заслуживает самого пристального внимания. Ответы на поставленныевопросы оказываются тесно взаимосвязаны, разделение их в достаточной степени условно и ооъяс-няется композиционными соображениями.

Н. Д. Арутюнова указывает, что при необходимости экспликации оценки возможны два пути: «1) эксплицирую­щий признаки, предъявляемые к идеалу, модели, норме и

151

и в то же время дости-

WA ^{СЖаТИ6 ТеКСТа} (описание заменяется

» [Арутюнова 88: 64].

2) деиктический, указывающий на образец — конкретный или условный» [Арутюнова S8: 63). ПИ указывают на ин­вариантные представления тех «культурных предметов», которые представляют собой эталоны национальной куль­туры. Этим объясняется активное использование ПИ при признаковом дейксисе, так как «образец - положитель­ный или отрицательный - связывает оценку с признако­вым дейксисом» [Арутюнова 88:64]. Далеко не во всех слу­чаях представление, стоящее за ПИ, может быть адекват­но вербализовано (ср. улыбка Джоконды, история в духе 1огопя и т. д.). «Признаковый дейксис (отсылка к носите-fiS* _П™^Т°^{РОИ СОВОК}У^ПНОС™ признаков) представляет со-бои од_{йн ш} основных механизмов прагматической семан-™,' Г к¹*' ^КОТ°Р^ЫМ спонсируются семантические ла гается ^^ЛаС™ ^{Предикатных сл}°^в и в то же время дости I?^^{BeHHOe СЖаТИ6 Т} (

^{ЯЗЫК0ВОМ}У ^знанию, стоящие за ^ко™^итивному. Когнитивные еди- ^C0Bna*^{ai0T с} языковыми значения- ^{У> ЧТ}° ^{Первые далеко ие в}«^а мо- ^{Ha Ве}Р^бальн^ УРОвне. На этом cocZT ^{УТ ЛИШЬ уКазания на них}- ««wo значе-и™ ^{ТСТВУЮЩИХ ЯЗЬ1КОВЬ}1Х единиц не тождественны

_™³_Г^{еНИШТаКН6Й}

, , „_{JimiOT Ha} языковом уровне

, Раскольников, тургеневская барышня), но не при- вербализоГ„Т^{0МУ СОЗнанию}> ^{не М(}?жет быть адекватно ная ZГ™ ^(ДЛЯ ?^{ННШ СЛуЧаев тезис} «^мысль изречен- сылка к поп^ ^Н° ^{аК1уаЛеН)}' ^Соотв^^в«нно, от-

сылка к попой«»« представлению при помощи экспли-

[у признаков оказывается весьма зат-, но легко осуществляется путем указания на

152

него с помощью ПИ. Сказанное обусловливает активное использование ПИ при признаковом дейксисе.

Оценочные предикаты, к которым могут быть отнесе­ны ПИ в их интенсиональном употреблении, оказывают­ся информативно недостаточными [Арутюнова 88:92]. Это зачастую приводит к дескриптивному развертыванию оценки, при этом можно говорить об интерпретирующих и каузальных отношениях [Арутюнова 88: 93—94], Уточ­нение и пояснение оценки, выражаемой ПИ, весьма харак­терны при интенсиональном употреблении последнего. При этом мы никогда не встречаемся с интерпретирую­щим объяснением (вопрос: что значит'!):

Петя — очень умный — Что значит умный?

Петя ~ Ломоносов — *Что значит Ломоносов?

Но часто присутствует каузативное объяснение (во­прос: почему?):

Петя —Ломоносов — Почему ты называешь его Ломо­носовым?

Подтвердим сказанное несколькими примерами.

Знакомьтесь — первый российский убийца последнего года тысячелетия. <...> Биография —точно по Шарикову: одна су­димость, алкоголизм.,. {МК, 9. 01, 99)

Гулливер наших дней. Одним из самых высоких людей на Земле в начале следующего столетия будет молодой тяжеловес Райен Уайлмэн (НИ, 30. 05.98).

Объяснение здесь располагается в постпозиции по от­ношению к ПИ, Этот случай оказывается наиболее харак­терным. Но возможно и препозиционное расположение объяснения номинации:

Семен Лямкин, самородок, народный умелец, мастер золо­тые руки, в два счета починит мудреную японскую штуковину <...>, а свой старенький автомобиль «Запорожец» усовершен­ствовал так, что тот и по воде плавает и в воздух поднимает­ся, — словом, Левша (НГ, 2. 02. 99).

153

Как видим, вопрос «что значит?» практически невоз­можен по отношению к ПИ, так как инвариантное значе­ние этих имен известно всем и не нуждается в эксплика­ции в пределах соответствующего лингво-культурного со­общества. Поясняющее развертывание характеристики, выражаемой ПИ, представляет собой именно каузативное объяснение оснований сравнения или отождествления того или иного объекта с тем «культурным предметом», на ко­торый указывает ПИ. ■

При «метафорическом» уподоблении некоторого объекта денотату ПИ уподобление это редко бывает аб­солютным. Как правило, в этих случаях ПИ употребля­ются с различными ограничителями подобного тождества, указывающими, что оно не является тотальным, абсолют­ным, но актуально только для определенного места, вре­мени, социальной среды. Например: бесовский Уолл-Стрит (о расценках на изгнание нечистой силы) (МК, I. 02. . 99); Колумб Российской истории (Ю. М. Лотман о Н. М, Карамзине); Из этого человека сделали Макаренко перестройки (РТР, «Слушается дело», П. 02.99).

При этом семантические особенности ПИ позволяют им при уподоблении (полном или неполном, метафоре или сравнении) принимать атрибуты, выражаемые прилага­тельными типичный, классический, настоящий, прямой и т. п. Это объясняется тем, что «культурный предмет», на который указывает ПИ, выступает в качестве эталона, «по­рождающей модели» для целого класса объектов, образ­цового представителя этого класса, с которым и сопостав­ляется тот или иной феномен. Например:

Дмитрию Владимировичу — 84 года.

— Это самый настоящий Плюшкин. <,..> До поеледнего времени копил у себя дома всякие радиодетали- Собирал их по помойкам, на свалках откапывал (МК, \2. 01. 99).

154

Узнав о симпатиях Затулина к движению «Отечество», Ген­надий Андреевич предложил «Державе» покинуть ряды своей «непримиримой оппозиции». «Не потерплю двоеженства», — сдвинув брови, пригрозил на президиуме НПСР Зюганов, слов­но классический Угрюм-Бурчеев (МК, 26. 01. 99).

От народа же вы требуете на протяжении всего «Русского стандарта» «терпения, терпения, терпения:., и труда». Прямо Салтычиха какая-то, а не певец чекистов и цекястов (3, №2/99).

Выше мы отмечали, что при признаковом дейксисе ПИ достаточно часто употребляются для указания на те представления, которые не могут быть адекватно верба­лизованы. Однако в некоторых случаях ПИ имеют «сино­нимы» среди имен нарицательных (Айболит = доктор, Джеймс Бонд = шпион, Кагцей - худой человек, Архи­мед - ученый, изобретатель и др.).

Кого лечат думские Айболиты'! (МК, 30.01. 99)

И какая бы она (Чечня. —Д. Л) ни была дикая, чудовищная, средневековая, сколько бы ни было здесь обезглавлено джейм-сов бондов, — все равно остается надеждой и опорой англий­ских планов на Кавказе (3, № t/99).

Но мама закричала;

— Посмотри, на кого ты стал похож! Вылитый Когцей\ Ешь! Ты должен поправиться (В. Драгунский. Денискины рассказы).

Выставка «Невостребованные возможности российской на­уки» <...> собрала самых разношерстных избирателей. <...> Российские Архимеды показали народным избранникам маши­ну «Сапер» с дистанционным управлением (МК, 16. 02. 99).

Во всех приведенных высказываниях ПИ выступают в качестве почти полных синонимов тех слов, которые упо­требляются для прямой номинации. Вторичная номина­ция не может быть объяснена в данном случае необходи­мостью признакового дейксиса из-за невозможности ха-рактеризации путем прямой номинации. Употребление в подобных позициях ПИ представляется, на первый взгляд, нерациональным, мешает решению собственно коммуни-

155

кативных задач, так как требует от реципиента более слож­ных интерпретативных процедур. Для чего же в таких слу­чаях авторы высказываний употребляют ПИ, отказыва­ясь от прямой номинации? На этот вопрос может быть дано несколько ответов, которые не противоречат друг другу. Первая из причин подобного употребления ПИ ле­жит на поверхности. Речь идет об эффекте экспрессивнос­ти, практически всегда возникающем при употреблении ПИ. Остановимся на этом вопросе чуть подробнее.

Вслед за В. Н. Телия мы понимаем под экспрессивной функцией языка «его способность выражать всевозмож­ные отношения, связывающие обозначение действитель­ности с эмоциональным в своей основе восприятием дей­ствительности и стремлением передать это восприятие ре­ципиенту, воздействуя на его деятельность с той или иной целью» [Телия 91: б]. «Прорыв эмоционального, лично пе­реживаемого, собственно субъективного отношения к обо­значаемому в высказывании и составляет эффект экспрес­сивно окрашенного значения и его целесообразности в языке» [Телия 91: 11J. При таком понимании экспрессив­ность «представляет собой суммарный эффект от сложе­ния всех оценочных значений» [Сандомирская: 115]. Экс­прессивный эффект возникает при помощи актуализации коннотативных компонентов значения слова. При интен­сиональном употреблении ПИ на первый план выходят именно коннотации этого имени. Этим объясняется то, что ПИ активно используется для создания экспрессивного эффекта. Экспрессия же, как следует из сказанного выше, неизбежно оказывается связанной с оценкой¹, что за­ставляет нас остановиться на особенностях выражения оценки с помощью ПИ.

¹ «Экспрессивная окраска самым непосредственным образом свя­зана с аксиологическим отношением» [Телия 86: 22].

156

В. Н. Телия предлагает различать собственно оценоч­ную модальность и эмотивно-оценочную (коннотативную) [Телия 86; 26], это приводит к различению рациональной и эмоциональной оценки [Сандомирская: ] 14]. Можно за­метить, что ПИ участвуют в выражении не рациональной, но эмоциональной оценки. Высказывания, содержащие по­добную оценку, претендуют не только и не столько на вы­ражение объективных свойств того или иного феномена, но и на выражение субъективного отношения автора вы­сказывания к указанному свойству (комплексу свойств). Ср.:

Он худой — Он —■ Кащей;

Он скупой — Он — Плюшкин;

Он предатель — Он — Иуда.

Оценка, выраженная с помощью ПИ, не претендует на объективность, она подчеркнуто эмотивна, следователь­но, субъективна.

Собственно оценка всегда оказывается напрямую свя­занной с нормой, стандартом, тем ориентиром, с которым сравнивается оцениваемый объект' (красивый = красивее, чем «нормальный», уродливый = уродливее, чем «нор­мальный» и т. д.). При оценке, выражаемой с помощью ПИ, прямой связи со стандартом, отсылки к норме не про­исходит. Идет апелляция не к норме, а к эталону, пред­ставляющему собой «крайнюю точку» на шкале оценки, наиболее полно воплощающему то или иное качество (же­стокость — Малюта, гениальность — Моцарт, физиче­ская мощь — Илья Муромец, уродливость — Баба Яга и т. д.), апелляция не к понятию, но к образу. Это, на наш

¹ «Цель употребления оценочных слов состоит в обучении стан­дартам» [Арутюнова 88: 52]. «Когнитивным базисом семантического анализа позитивных и негативных эстетических оценок служит эсте­тическая норма, предполагающая ее всеобщую обязательность» [Ман-за: 33].

157

взгляд, является еще одной причиной того, что ПИ при интенсиональном употреблении не допускают интерпре-тативного вопроса (что значит?), но вполне терпимы к ка­узативному (почему?). Понятие можно подвергать интер-претативному описанию, образ -—нет, можно лишь пояс­нять, почему происходит отсылка к этому образу при ха-рактеризации того или иного объекта, почему автор по­лагает такую отсылку уместной, почему он (автор) дает такую оценку.

Употребление ПИ для характеризащга того или иного объекта позволяет, таким образом, не только отнести его к определенному классу объектов, эталоном которого является означаемое ПИ, но и эксплицировать субъектив­ную эмотивную оценку этого объекта говорящим. Эта осо­бенность ПИ во многом определяет их способность зада­вать ценностную шкалу того или иного Л КС, влияя тем самым на модели социального поведения членов этого со­общества, ведь «аксиологическая модальность сложными способами связана с модальностью долженствования, <...> оценка соотнесена с долженствованием прежде все­го в социальном аспекте, отражая принятые стереотипы» [Вольф: 122—123].

Экспрессивность, аксиологичность, присущие ПИ, по­зволяют им активно употребляться в функции прозвищ, которые закрепляют за тем или иным лицом его эмоцио­нальную характеристику в определенном социуме. Если такие атрибуты, как лысый и некрасивый или длинноносый несут «денотативную» информацию, то такие характери­стики людей, обладающих указанными качествами, как Фантомас и Буратино, обращаются к коннотациям соот­ветствующих ПИ, без чего невозможно создание экспрес­сивного эффекта. Если продолжить разговор о прозвищах, то необходимо обратить внимание на то, что некоторые из них в отличие от приведенных выше несут исключитель-

158

но коннотативную, эмотивно-оценочную информацию, оказываясь практически неденотативными. В качестве примера укажем такое прозвище, как Хиросима, присвоен­ное одной весьма агрессивной и грубой женщине. Можно объяснить, почему такое прозвище было дано, но весьма сложно сказать, что именно оно означает, и вербализо­вать актуализирующееся при его употреблении пред­ставление.

Легко заметить, что активное употребление ПИ на ме­сте «синонимичных» им предикатных слов объясняется тем, что эти имена совмещают в себе номинативную и прагматическую функции, что приводит к экономии язы­ковых средств, характерной для экспрессивной лексики вообще [Гелия 86: 14].

Теперь нам хотелось бы остановиться на специфиче­ском употреблении ПИ. Интересующие нас единицы не за­нимают при таком употреблении предикатной позиции в структуре (семантической или синтаксической) высказы­вания, не выступают в качестве второго члена метафоры (прямой или свернутой) и сравнения. В большинстве этих случаев дескрипции, включающие в себя ПИ, могут быть заменены прямой номинацией объекта, которая к тому же часто оказывается значительно более компактной, чем вторичная номинация, включающая ТШ:город бравого сол­дата Швейка = Прага, преемники Пересвета и Осляби (3, № 2/99) = православные монахи, страна Пушкина и До­стоевского - Россия и т. д. Обратим внимание, что экстен-сионалы приведенных номинаций совпадают, но их интен-сионалы существенно различаются. Если в мире реальном Прага = город Швейка, то в мире виртуальном это разные объекты. Такие наименования, как Прага или Россия, от­сылают к объектам, представление о которых является чрезвычайно многоаспектным, включающим в себя мно­жество характеристик. Вторичная номинация этих «куль-

159

турных предметов» с использованием ПИ'делает акцент на одном из этих аспектов, вычленяет весьма ограничен­ный набор характеристик объекта, конкретизирует весь­ма противоречивое представление, причем делает это, как уже говорилось выше, путем отсылки к определенному образу, вербализовать который достаточно сложно (если возможно), причем вербализация эта потребует значитель­но большего количества языковых средств, чем представ­ленные выше вторичные номинации. Один и тот же куль­турный предмет может быть связан с различными образа­ми иногда прямо противопоставленными друг другу. Так,

^гОрйд

_?ST ^Н_° ^г_°^{РОд Швейт} _* ^{гОрйд Ka}_*^KU _* ^П_Р^ага

Обратим внимание на еще одну особенность употреб­ления. Хотя данные имена зачастую служат, как уже гово­рилось выше, для выражения эмотивной оценки, оценка эта является непрямой. Особенно ярко это проявляется в тех случаях, когда ПИ замещают пейоративные лексичес­кие единицы. В научной литературе уже отмечалось, что для^выражения резко аффективных оценок могут исполь­зоваться имена собственные, обладающие сильным ассо-чиативньш потенциалом [Платонова, Виноградов: 261]'. Непрямая оценка особенно часто появляется там, где пря-lvL^BCT ^{ВОЗМОЖНа}> стельна, а иногда и просто n ' ^напР^имеР' Д™ печатного издания, заявив-l^Пу™^Шнко ~ Ф^исш, - подобное высказыва-

Т ^{ЬШИ неп}е™ши последстви- ^из°бразить указанного политика на кари-Sr ^{Характернои челкой} и Усиками, осуществляя по­средством этих атрибутов актуализацию представления, которое означивается ПИ Гитлер. Данное представление

_{ГГ Т°} ^СаМЬ

зае: 160

?Ж5т^Нее ° ^СП°^{СОбаХ выражения} непрямой оценки см. [Ман-

является эталонным представлением фашиста. Обращения к непрямой оценке оказываются весьма характерными для появляющихся на страницах печатных СМИ текстов, относящихся к политическому дискурсу {Кинг-Конг из Бар­вихи (3, № 3/99)₅ Рядом с нынешним Ельциным шамкаю­щий Брежнев кажется Цицероном (МК, 23. 05. 99) и т. д.).

В связи с проблемой субъективной характеризации хо­чется остановиться на вопросе об употреблении ПИ при энантиосемии, достаточно часто возникающей при выра­жении эмотивной оценки. Энантиосемия резко противо­стоит «серьезному» употреблению языковой единицы, ре­гулярно используется для создания комического эффекта, сдвига в сторону иронии. При энантиосемии «означаю­щее и означаемое находятся в "противофазе", в отноше­ниях "анти-", "с точностью до наоборот" (п = -и)» [Крас­ных и др. 96: Ш].

Приведем примеры, наглядно иллюстрирующие разли­чия в «прямом» и энантиосемическом употреблении од­ного и того же ПИ.

Он хочет сделать автомобиль, подчиняющийся голосу хо­зяина. Что ж, Кулибины у нас, видно, еще не перевелись, к сча­стью (МК, 8. 11.99).

По слухам из Белоруссии, некоторое время назад одному ме­стному Кулибину удалось получить от ЦБ Белоруссии <.. .> кре­дит аж на 700 миллионов белорусских зайчиков на строитель­ство двух первых агрегатов «вечных двигателей». Идею Эту «Ку-дибинъ пробивал аж с 1994 года (МК, 18. 01. 99).

Энантиосемия представляет собой своего рода «апо-фатическую» характеризацию, указывая на качество, со­вершенно не присущее объекту характеризации. Иными словами, Она — Дюймовочка при энантиосемии значит Она — не-Дюймовочка, Он Кащей = Он — не-Кащеп и т. д. Механизм энантиосемии достаточно ярко вскрывает раз-

6-2541 161

личия между рациональной и эмоциональной оценкой (при помощи энантиосемии выражается только после­дняя). Как уже отмечалось в литературе (см. выше), рацио­нальная оценка всегда связана с некоторым стандартом, нормой, относительно которой она дается, характеризуе­мый объект сопоставляется именно с нормой. Соответ­ственно, при отрицании того или иного качества отри­цается именно высокая степень этого качества, а характе­ризуемый объект из разряда «отличающихся от нормы» переходит в разряд «не отличающихся от стандарта», т. е. Он не умный = Он не умнее нормы и т. д. При эмотивной оценке, выражаемой с помощью ПИ (позволим себе выска­зать гипотезу, что и при эмотивной оценке вообще), кар­тина иная — «середина», к которой принадлежит норма, отсутствует. В том виртуальном мире, к которому отсы­лает эмотивная оценка, существуют только антонимиче­ские, полярные категории (можно быть только умным или глупым, красивым или уродливым — третьего не дано). Представление, на которое указывает ПИ, выступает как эталон, образцовое выражение той или иной полярной ка­тегории. Этот эталон всегда отличается от стандарта мак­симальной степенью вырайсенности признака (именно в этом и состоит его образцовость), Поэтому Она не Дюй­мовочка (при энантиосемии такой, например, синтаксичес­кий фразеологизм, как Тоже мне Дюймовочка!) означает не Она не маленькая, но Она очень крупная. Ср. также:

— Какой он из себя?

~ Ну, он не Кащеп Ф Он не худой, но = Он толстый.

Русский народ любит доброго барина. Но барина не Облома* Ш, а деятельного, активного... (НГ, 11. 01. 99)

Эмотивная оценка в отличие от оценки рациональной оказывается равнодушной к «середине», она ориентиру­ется на полюса, для нее оказывается важным не столько

162

рациональное основание оценки, сколько выражение эмо­ционального отношения говорящего к тому или иному объекту. Полюс при этом устанавливается и определяется не по отношению к норме, но исключительно по отноше­нию к другому полюсу. В сознании, оперирующем таки­ми оценками, существуют только «+» и «-», «черное» и «белое»', Таким образом, как при «позитивной», так и при «апофатической» оценке не может быть слабой выражен­ности признака или его отсутствия, но присутствует толь­ко с максимальной яркостью выраженный признак или прямо ему противоположный, выраженный с неменьшей яркостью.

Итак, при энантиосемии через обращение к ПИ, при­надлежащему к одному полюсу, происходит апелляция к противоположному полюсу оценки. Этим объясняется то, что в энантиосемические высказывания особенно охотно включаются те ПИ, за которыми стоит национально де­терминированное минимизированное представление, от­личающееся максимальной аксиологичностью и/или «компактностью», т. е. предельной ограниченностью и не­противоречивостью формирующих это представление дифференциальных признаков, в идеале — одного призна­ка (дядя Степа, Кащей, Макаренко, Обломов и др.). ПИ, указывающие на «диффузные» представления (Остап Бен-дер, Стенька Разин, Павка Корчагин и др.), не обнаружи­вают тенденции к регулярному употреблению при энан­тиосемии, так как не всегда понятно, к какому из аспек­тов этого представления апеллирует говорящий, — оцен­ка, связанная с подобным ПИ, оказывается противоречи-

¹ Позволю себе привести пример подобного сознания в действии, который (пример), правда, не связан с ПИ. В S-летнем возрасте мой сын сообщил, что хочет стать милиционером; на мое замечание, что я предпочел бы, чтобы он остановил свой выбор на какой-нибудь иной профессии, он воскликнул: «Что ж, значит, бандитом становиться?»

6* 163

вой, т. е. без внятного контекстуального пояснения интер­претировать высказывания, включающие подобные ПИ, весьма затруднительно. Вероятно, можно сконструировать контексты, в которых энантиосемическое употребление таких имен, как Стенька Разин или Остап Бендер, возмож­но, но нам они не встречались.

Обратим также внимание на то, что ПИ, связанные с положительной оценкой (Дюймовочка, Золушка, Макарен­ко, Кулибин), охотнее употребляются при энантиосемии, чем имена отрицательной оценки {Шапокляк, Плюшкин, Мапюта, Хлестаков).

Остановимся на вопросе о том, к каким типам дискур­са тяготеет интенсиональное употребление ПИ. Как уже отмечалось выше, подобное их функционирование оказы­вается стилистически маркированным. Если рассматри­вать речь в парадигме «трех штилей», то легко заметить, что ПИ достаточно регулярно употребляются именно в «высоком» и «низком» стилях, но не являются характер­ными для «среднего». ПИ чрезвычайно редки в текстах, служащих для информационной коммуникации. Точность, коммуникативная прозрачность, недвусмысленность, воз­можность однозначной интерпретации, исключение субъективной эмотивности — все это характерно для по­добных текстов и затрудняет или делает невозможным употребление в них ПИ. Речь идет прежде всего о науч­ных текстах и текстах официальных документов разного порядка.

ПИ в интенсиональном употреблении крайне редко встречаются в текстах, обращенных к дискурсивному мышлению, интерпретация которых требует определенных логических процедур. Для коннотативного употребления интересующих нас имен характерно функционирование в суггестивных текстах, апеллирующих к образному мыш­лению, прежде всего в текстах художественной литер ату-

164

ры и в тех текстах политического дискурса, которые пред­ставляют собой обращение «вождя» к «толпе». «Вождь» при этом вполне может быть коллективным («коллектив­ный организатор»), именно в таком качестве выступают многие печатные СМИ, чем и объясняется обилие в них ПИ в интенсиональном употреблении, об этом, как нам представляется, наглядно свидетельствуют приводимые выше примеры.

Можно заметить, что употреблению ПИ одинаково способствуют как установка на «сниженность», создание комического эффекта, так и на пафосную серьезность, исключающую какую-либо иронию по отношению к «культурным предметам», обладающим «сакральным» статусом¹.

Двусторонние имена. К данной группе относятся име­на, способные в одних ситуациях выступать как общие, а в других — как индивидуальные. Проиллюстрируем ска­занное следующим примером.

Е. М. Верещагин и В. Г. Костомаров приводят рассказ о том, как киргизским школьникам было предложено про­читать басню И. А. Крылова «Волк и ягненок», однако, когда учитель попросил учеников почитать эту басню по ролям, никто из них не хотел читать за Ягненка. Негатив-

¹ Впрочем, подобная серьезность часто приводит именно к коми­ческому, правда, вопреки желанию автора, который этого комизма просто не замечает. В качестве примера можно привести следующий пассаж:

Русские {ударение, видимо, должно падать именно на это сло­во,— Д. Г.) служаки из ФСБ не обнаружили в макашовских «жи­дах» ничего такого, что отличало бы Макашова ом Достоевского... (3, № 5/99).

Для процитированного издания комический пафос возможен лишь в форме сарказма; юмор, ирония, ерничанье, столь характерные для их оппонентов из «МК», для «Завтра» практически невозможны.

165

ное изображение Волка вызывало у них резкий протест. «Характерно, что в подтверждение своей правоты шести­классники ссылались на сказку "Алтын иуш" и на эпос "Манас". <...> Следовательно, лексический фон киргиз­ского слова, понятийно эквивалентного русскому слову "волк", был ложно перенесен из родного языка в изучае­мый, т. е. семантическая структура русского языка пере­строилась под влиянием киргизского языка. Перед нами случай лексической интерференции...» [Верещагин, Ко­стомаров 80: 87—88]. Мы хотим предложить несколько иное толкование изложенного факта. Слово волк суще­ствует и в русском, и в киргизском языках как двусторон­няя единица, двустороннее имя (ДИ), обладающее как обы­денным (волк), так и мифологическим (Волк) значения­ми. В зависимости от контекста (в широком смысле этого слова) употребления данного имени актуализируется та или иная из его сторон. В описанном случае Волк упо­требляется в мифологическом значении, которое, насколь­ко можно судить, в русском и киргизском не совпадает («Волк вызывал у школьников исключительно позитив­ные ассоциации — добрый, грозный, сильный, храбрый, красивый, лукавый.,.» [Верещагин, Костомаров 80: 88]). Однако если какой-либо человек будет рассказывать о том, как он встретился в лесу с волком, можно предположить, что реакция на его рассказ у русского и у киргиза будет одинаковой. Трудно представить, что в сознании послед­него окажутся актуализированы перечисленные выше качества волка и симпатии его будут на стороне животно­го а не человека. Итак, в данном случае мы имеем дело с ДИ, специфика которого, как и любого ДИ, состоит в том, что в различных контекстах актуализируется та или иная сторона данного имени, а само оно может выступать как общее (волк) или индивидуальное (Волк) имя.

166

Нужно сказать, что на подобные слова уже обраща­лось внимание в научной литературе. Так, К. Леви-Строс, называя такие единицы мифемами, писал: «В сказке ко­роль никогда не бывает просто королем, а пастушка пас­тушкой. <...> Разумеется, мифемы это тоже слова, но это слова с двойным значением, слова слов» [Леви-Строс 83: 428]. Процитированный автор называл мифемой также «большую составляющую единицу мифа» [Леви-Строс 85: 187], и именно в этом значении (также —«мифологема») данный термин обычно употребляется в научной литера­туре (см., напр., [Лосев 78: 6—7)). Р. Барт говорил о типах знаков, которые принадлежат сразу двум семиологиче-ским системам: «...Знак (т. е. результат ассоциации кон­цепта и акустического образа) первой системы становит­ся всего лишь означающим во второй системе» [Барт 89: 78]. На данные слова обращалось внимание и в отечествен­ной лингвистике: «Под символическим значением нами понимается тип конвенционально обусловленного значе­ния, образовавшегося на основании механизмов метафо-ризации и метонимизации, в котором наименование кон­кретного предмета выступает в качестве означающего для абстрактного значения» [Пестова: 92].

Таким образом, ДИ представляют собой специфиче­ские языковые единицы, на которые уже обращалось вни­мание, но которые до настоящего времени подробно не изучались. Говоря о них, необходимо поставить вопрос: представляют ли ДИ новый член в классификации имен? С этим вопросом связан другой: в какой степени специ­фика ДИ определяется их. значением, а в какой — упо­треблением? Ответ на эти вопросы можно найти, если обратиться к структуре ДИ и особенностям их функцио­нирования в речи.

Рассматривая ДИ, необходимо подчеркнуть, что мы имеем дело не с двумя знаками-омонимами, а с одним зна-

167

ком, который может одновременно выступать, используя термины Р. Барта, как член первичной семиологической системы (знак 1-го уровня) или как член вторичной се­миологической системы (знак 2-го уровня). Названный автор указывал, что знак 1-го уровня обладает смыслом, а знак 2-го уровня — значением [Барт 89: 79]. В современ­ной лингвистике понятия значение и смысл обычно тол­куются несколько иначе¹. Мы будем говорить, что знак первого уровня имеет обыденное значение, а знак второ­го уровня — мифологическое значение.

Вернемся к уже приводимому выше примеру {Волк и волк). Обьщенное значение {волк) включает в себя реаль­ный набор характеристик означаемого, общий для русско­го и киргиза, мифологическое {Волк) — условный набор, детерминированный определенными мифопоэтически-ми представлениями и стереотипами сознания, опираю­щийся на некоторые реальные черты, которые абсолюти­зируются и развиваются по собственным законам; реаль­ный феномен (волк) оказывается достаточно отдален от мифологического значения указывающего на него имени. Через обыденное значение говорящий способен передавать мифологическое. Обыденное значение при этом продол-

' Эти термины являются одними из наиболее «спорных» в совре­менной гуманитарной науке, обзор существующих точек зрения ™»Г£" ^{В [MblpKKHj}> [^KP^ac»b_IX 98: 34—40], мы в дальнейшем будем понимать эти термины в понимании А. Р. Лурия: «Под значением связей Г™ ^0бЪеК™^ВНО дожившую« в процессе истории систему

™ м ^{РЫе СТ}°^{ЯТ М СЛ0В0М}- ^{Под смыслом}> ^Е °™™ от зна- l^П0™^м индивидуальное значение слова, выделенное из

^{; 0 СОСТ0ИТ из} ™ <^вязей> «^от°РЬ^[е если »ч^Г ^{К ДаШ0МУ М}°^{МеНТу И Данной с}" W"- Поэтому

^{У М}°^{МеНТу И Данной с}" W"- Поэтому ^ОТ?^Ва ™™ ^объе[™ым отражением системы ZT ^{Ш> Т}° ^СМЫСЛ" ~^это пронесение субъективных 53Г⁴'""" ^С0°^{ТВеТ0ТВенно данном}У моменту и ситуации»

" ^{СИСТеМЫ} °^ВЯЗеЙ; °^{Н0 СОСТ0ИТ из} ™ <^вязей> ^М

168

жает существовать, оно не элиминируется, но оказывает­ся прозрачным.

Национальная детерминированность мифологическо­го значения ДИ является их характерной особенностью. Достаточно ярко это выявляется при анализе зооморфиз-мов. Ср: Ты ведешь себя, как заяц; Не ешь, как свинья!; Ка­кой он медведь! Речь, естественно, идет не о реальном жи­вотном из множества зайцев, свиней, медведей и т. п. и даже не о собирательном образе некоего зайца, свиньи, медведя и т. п. Имеется в виду конкретный Заяц, главной характеристикой которого является трусость, конкретная Свинья (нечистоплотность), конкретный Медведь (не­уклюжесть). Совершенно очевидно и уже неоднократно отмечалось, что употребление подобных ДИ оказывается различно в различных языках. «Зооморфизмы разных язы­ков, "ориентированные" на одно и то же реально суще­ствующее животное, могут представлять его (и реально представляют) эталоном разных качеств и свойств. Содер­жание зооморфизмов в каждом данном языке может отли­чаться от содержания аналогичных зоомрфизмов в любом другом языке» [Гутман и др.: 148]. Например, жаба в рус­ском языке означает «отвратительный человек», в чешс­ком же эпитет zabka вполне применим по отношению к милой девушке [Сукаленко: 115]. Свинья для русского прежде всего значит «нечистоплотный человек», для япон­ца же — «толстый человек». Заяц — «трус» для русского и «быстро что-либо делающий человек» для американца.

Похожую картину можно наблюдать, если перейти от зооморфизмов к ДИ, обозначающим этнические стерео­типы. Не анализируя подробно такое ДИ, как француз, предположим, что русский вполне может сказать: легок, как француз; галантен, как француз; изящен, как француза т. п.; однако подобные обороты невозможны в речи нем­ца. С другой стороны, для русской речи вряд ли можно

169

признать нормальными выражения скуп, как француз; ал­чен, как француз; эгоистичен, как француз, являющиеся вполне приемлемыми для немца (вне зависимости от лич­ного отношения того или иного конкретного русского или немца к французам). Таким образом, структура и оценка представления, стоящего за мифологическим значением ДИ, существенно отличаются в различных культурах, что закрепляется в языках носителей этих культур. Иными сло­вами, Француз различен для русского и немца, а фран­цуз — нет; свинья является свиньей и одинакова для всех, знакомых с этим животным, Свинья же для русского суще­ственно отличается от Свиньи для японца.

Происходит это потому, что при структурировании представления, например Француза, в той или иной куль­ туре из всего множества черт, присущих данному нацио­ нальному характеру, выделяются и фиксируются лишь определенные, остальные же отбрасываются как несуще­ ственные. Это находит свое отражение в языке и закре­ пляется в мифологическом значении ДИ француз. Проис­ ходит уже знакомая нам минимизация, редукция сложно­ го и диалектического понятия, которое приводится к определенному ограниченному набору характеристик, по- лучающемуся в результате действия существующего в определенном ЛКС алгоритма минимизации того или иного элемента культуры. Мы назвали результат подоб- ми1^^{ДУКЦИИ национально}-датерминированным мини- ч?Л ин^аГ^Ь^г^{еДСТаВЛеНИеМ (НДМП}>^и подчеркивали, мини!? ^М°^{ЖеТ с}У^щество»ать ДРУГОЙ алгоритм

шое НДмТ ^Т0Г° ^{Же СШ0Г}° ^{ЭЛШента и} ответственно

vJnvr%° ^{НДМП 0Т}Р^ажаетс* в мифологическом значе-Sv«;^⁰⁷^ ^следУ^Ющий nP^ep, наглядно иллю-стрир_ующии возможности актуализации различных сто-

170

Позволим себе цитату из одной критической статьи, написанной в не совсем традиционном дяя этого жанра стиле: «...Для создания этого интенсионально закончен­ного, закругленного мира и понадобился трансгредиент-ный (словечко-то какое придумал!. Да и не придумал, поди. У немца какого-нибудь украл. Немец — он у-умна-ай!) автору Одиноков»¹.

В перв ом случае (у немца какого-нибудь украл) ДИ «не­мец» указывает на некоторого неопределенного предста­вителя данной национальности, а во втором (Немец — он у-умна-ай) — отсылает не к некоему немцу из множества немцев, а к вполне определенному этническому стереоти­пу, обладающему определенным набором черт, который отражен в НДМП и закреплен в мифологическом значе­нии соответствующего имени².

Рассмотрев в общем виде структуру ДИ, хотим обра­титься к анализу их функционирования в речи к выявле­нию тех случаев, когда данные единицы выступают в том или ином из своих значений.

Легко заметить, что мифологическое значение ДИ ак­туализируется тогда, когда данные имена выступают в ка­честве второй составляющей метафоры или сравнения, т. е. служат не для номинации, а для предикации, употреб-

¹ Руднев В. Философия русского литературного языка... // Логос №4/94:298.

^г Интересно, что прилагательное немецкий, образованное от ДИ немец, по своему экстенсноналу выступает как синоним прилагатель­ного германский (речь, естественно, идет не о терминологическом ис­пользовании данных слов, а об их функционировании в обыденном языке), интенсионально же они оказываются весьма различны, гак, в «Скифах» А. А. Блоки замена германский в строке «...И сумрачны» германский гений» на немецкий невозможна. Хотя ритмическая орга­низация произведения не препятствует подобной замене (оба слова обладают амфибрахическим строением), ока полностью разрушает его семантическую организпцшо.

171

ляются интенсионально (коннотативно). О специфике функционирования ДИ в качестве второго члена метафо­ры мы скажем ниже, здесь же хотим подчеркнуть следую­щие особенности употребления рассматриваемых единиц:

— когда ДИ употребляются для номинации (экстен­сионально), они выступают, как правило, в своем обыден­ном значении;

~ когда ДИ употребляются для предикации (интенси­онально), на первый план выходит их мифологическое зна­чение.

Постараемся изобразить схематически сказанное выше об особенностях ДИ.

В верхней половине рисунка двустороннее имя (ДИ) вы­ступает как знак первого уровня (31), при этом актуали­зируется его обыденное значение (03). Это мы называем экстенсиональным применением имени (ЭТТ). При таком применении для ДИ характерна позиция субъекта (S) или

172

объекта (О), означаемым является о быденное представле­ние (ОП) (волк).

На нижней половине рисунка изображено ДИ, высту­пающее как знак второго уровня (32), при этом актуали­зируется мифологическое значение (МЗ) имени. Означае­мым является НДМП {Волк). Это характерно для тех слу­чаев, когда ДИ выступает в предикативной функции. По­добное употребление мы называем интенсиональным при­менением имени (ИП).

Теперь можно вернуться к поставленному выше во­просу о месте ДИ в общей классификации имен. Нам пред­ставляется, что ДИ не нарушают дихотомию общих и ин­дивидуальных имен и являют собой не третий член клас­сификации, а специфические единицы, которые могут быть отнесены к первым или ко вторым в зависимости от си­туации употребления. Тем не менее, разумно, как нам ка­жется, выделять ДИ в отдельную группу. Основным кри­терием такого выделения является регулярность актуали­зации мифологического значения данных имен и регуляр­ность их употребления не для номинации, а для предика­ции, Под регулярностью в данном случае понимается спо­собность ДИ в определенных типизированных повторяю­щихся условиях практически всегда функционировать ука­занным образом в названном выше значении. Вероятно, самые разные общие имена способны функционировать в качестве предиката в семантической структуре предложе­ния, но далеко не все из них обладают мифологическим значением, не для всех подобное употребление является регулярным.

Достаточно ярко указанные особенности ДИ прояв­ляются при межкультурной коммуникации. Имя, указы­вающее на тот или иной элемент действительности, мо­жет обладать идентичным экстенсиональным применени­ем в различных языках, но его интенсиональное приме-

173

^Д°^бН0Г0

*™существенно от- в других. Непонима-

кон-

личие в

_^^Srr™;^{различиями в зо}_°-

к коммуникативному So Г^{РЫе (pa3J1}™> ^пР^ивели и важности их учета *Т ^<<ядеР^ных>> ^Дах культуры еще поговори ниже ^{МеЖКуль}^^н°й коммуникации мы

ся русским тому или слоном. И^Г

ное достоинство,

д«ляя y«i

человека.

Т ' ^ПРИЧИН°^{Й КОТОрого явилось} Р^аз" ^И°^Г° ^{У РУССК0Г0 и} У индийца, ко-

^{t культур}'^{Русскйй в}"^де-

^{> KaK кр}У^пные ^бариты.

₍у ^{КЕ1Честв}а приписывают-

г "" ^{СРаВНеКИИ ПОС/1ВДнего со} f """' ^{КаЧества: собствен}"

_ST ^{рацию и т}_'^п_"^на_-

сравниваемого со слоном

как

имена, а в мифологичен

174

ском — как индивидуальные¹, обладающие характер­ными чертами прецедентное™, т. е. — как ПИ. Так, на­пример, медведь в предложении Животное, которое он нарисовал, напоминает медведя выступает как общее имя, в поговорке же «О медведе не говори худо, не хвастайся, он все слышит, все помнит и не прощает» [Ермолов: 244] — как ПИ, указывающее на вполне определенного Медведя с набором только ему присущих характеристик. Оба зна­чения ДИ также ярко представлены в случаях псевдотав­тологий типа Немец есть немец¹, где в первом употребле­нии лексема немец выступает в своем обыденном значе­нии и представляет собой общее имя, а ро втором — в мифологическом, являя собой индивидуальное (преце­дентное) имя.

Сказанное позволяет нам предположить, что имеет смысл говорить не о коннотациях лексем типа англичанин и осел, а именно о двух значениях в их семантической структуре. Причем речь идет не о полисемии в собствен­ном смысле этого слова, так как между указанными зна­чениями складываются иные отношения, чем при «клас­сической» полисемии, — при любом из употреблений оба значения представлены одновременно; при эктенсиональ-ном использовании ДИ его мифологическое значение при­сутствует имплицитно, как неактуализируемая коннота­ция, при интенсиональном употреблении имени его обы­денное значение не элиминируется, но оказывается «про­зрачным».

¹ Ср,; «„.Показательны разнообразные табу, накладываемые на имена собственные; с другой стороны, к табуированне имен нарица­тельных (например, названий животных, болезней и т. д.) в целом ряде случаев определенно указывает на то, что соответствующие назва­ния осознаются (н, соответственно, функционируют в мифологиче­ской модели мира) именно как собственные имена» [Успенский: 301],

¹ О подобных псевдотавтологнях см. d [Кобозева].

175

Сделаем еще одно предположение. НДМП, стоящие за мифологическим значением ДИ сходны с НДМП преце­дентных имен, так же, как и они, входят в когнитивную базу ЛКС, следовательно, обладают безусловной преце-дентостью.

Абстрактные имена и ключевые концепты националь­ной культуры. Вероятно, может считаться доказанным, что «некие общечеловеческие (если не универсальные) кон­цепты по-разному группируются и по-разному вербали­зуются в разных языках в тесной зависимости от собствен­но лингвистических, прагматических и культурологиче­ских факторов', а следовательно, фиксируются в разных значениях» [Кубрякова и др.: 92—93]. Вслед за Е. С. Куб-ряковой мы понимаем под концептом «оперативную со­держательную единицу памяти, ментального лексикона, концептуальной системы и языка мозга, всей картины мира, отраженной в человеческой психике», концепты представляют собой те смыслы, которыми мы оперируем в процессе мышления и которые «отражают содержание опыта в виде неких "квантов" знания» [Кубрякова и др.: 90]. Не возвращаясь в дальнейшем к толкованию термина «концепт», который неоднозначно понимается в современ­ной науке, мы остановимся лишь на одной из сторон дан­ной проблематики и рассмотрим некоторые национально детерминированные концепты русской культуры, которые являются ключевыми для последней.

На существование группы имен (достаточно ограни­ченной по составу)¹, связанных с подобными концепта­ми, и их важности как для языкового сознания членов

' Ср.; «Количество их (концептов культуры, —Д. Г,) невелико, четыре-пять десятков, а между тем сама духовная культура всякого общества состоит в значительной степени из операций с этими кон­цептами» [Степанов 97: 7].

176

Л КС, так и, соответственно, для национального самосоз­нания и мировоззрения самого сообщества указывали раз­личные авторы. А. Вежбицкая призывала к «семантиче­скому анализу специфического для данной культуры "пси­хологического лексикона"» [Вежбицкая: 393]. Ю. С. Сте­панов, понимая концепт несколько более узко, чем в пред­шествующем определении, пишет: «Концепт—это как бы сгусток культуры в сознании человека, то, в виде чего куль­тура входит в ментальный мир человека. И, с другой сто­роны, концепт — это то, посредством чего человек — ря­довой, обычный человек, не "творец культурных ценно­стей" — сам входит в культуру, а в некоторых случаях и влияет на нее. <...> Концепты не только мыслятся, они переживаются. Они — предмет эмоций, симпатий и анти­патий, а иногда и столкновений. Концепт — основная ячейка культуры в ментальном мире человека» [Степанов 97: 40—41]'. По мысли процитированного автора, «кон­цепты представляют собой в некотором роде "коллектив­ное бессознательное" современного российского обще­ства» [Степанов 97: 9].

Сходный подход обнаруживает и Л. О. Чернейко, ука­зывающая, что «концепт имени охватывает языковое пре­ломление всех видов знания о явлении, стоящем за ним, — знание эмпирическое, знание по доверию, знание по вере...»[Чернейко 97а: 287]. Она предлагает различать тер­мины «понятие» и «концепт»: «Основа концепта — суб­логическая. Содержание концепта включает в себя содер­жание наивного понятия, но не исчерпывается им, посколь­ку охватывает все множество коннотативных элементов имени, проявляющихся в его сочетаемости. А сочетаемость имени отражает и логические, рациональные связи его

¹ Подобное понимание культурных концептов во многом коррес­пондирует с понятием «культурных слов» в [Будагов: 10—16].

177

денотата с другими, и алогичные, иррациональные, отра­жающие эмоционально-оценочное восприятие мира чело­веком» [Чернейко 97а: 287—288].

Различные авторы выделяют группу концептов, зани­мающих центральное положение в коллективном языко­вом сознании, определяющих и отражающих пути разви­тия как отдельной языковой личности, так и всего ЛКС: «Только личностный смысл как единица динамической структуры — сознания — делает человека личностью. Постигается смысл эзистенциально значимых имен, таких, как жизнь, смерть, совесть, счастье, пространство, время. <...> Обретение смысла рассмотренных абстракт­ных имен (АИ) осуществляется в диалоге личности с куль­турой (размышление) и с другими личностями (интеллек­туальное общение), что и составляет дискурс. Осваивая АИ (а это бесконечный процесс), личность устраняет его се­мантическую неопределенность. <.,,> Все, что есть в язы­ке, —достояние социума и может стать достоянием инди­вида, если этот индивид — личность, т. е. осознает свою причастность к культуре народа, осознает себя его частью, Абстрактные имена по структуре своей и по статусу свое­му делают (обеспечивают) эту причастность. Они мост между личностью и обществом» [Чернейко 976: 50—51]. Приведенные слова, на наш взгляд, точно характеризуют место АИ, связанных с ключевыми концептами националь­ной культуры, в культурном пространстве ЛКС и инди­видуальном когнитивном пространстве языковой лично­сти, входящей в это сообщество. Данные имена, занимая центральное положение в каждом из этих пространств, яв­ляясь одной из тех «осей», вокруг которых они структу­рируются, с одной стороны, служат для связи указанных пространств, а с другой - во многом определяют особен-~^{И ИХ} _л^с^^{ествовани}я- Именно это сближает, как нам кажется, АИ, за которыми стоят ключевые концепты на-

178

циональной культуры, и ПИ, относящиеся к ядерным эле­ментам когнитивной базы Л КС. Последний тезис пред­ставляется парадоксальным, ибо, казалось бы, рассматри­ваемые единицы занимают полярное положение в семан­тической системе языка — предельная абстрактность зна­чения (по определению) в первом случае и конкретность — во втором. Но культурная насыщенность, мифологизм, символичность (при всем различии в абстрактности и кон­кретности символики), ядерное положение в коллектив­ном языковом сознании ЛКС и в коллективном бессозна­тельном этого сообщества, сложность в понимании этих имен и оперировании ими в МКК — все это позволяют нам рассматривать АИ и ПИ в одном ряду.

Определенное сходство между ними заключается уже в том, что инвариантное (коллективное, ближайшее) и индивидуальное (дальнейшее) значения как интересую­щих нас АИ, так и ПИ, могут существенно расходиться (ср. многообразие толкований того, что такое любовь или счастье).

Согласно А. Вежбицкой, толкование эмоциональных концептов (данный автор рассматривает именно их), обо­значаемых АИ', больше похоже на описание«прототипи-ческих моделей поведения или сценариев, которые зада­ют последовательность мыслей, желаний, чувств» [Вежбиц-кая: 371]. Иными словами, весьма сложные концепты (А. Вежбицкая рассматривает такие, как обида, вина, гор­дость и др.) объясняются через стереотипные ситуации, воспринимая которые, наблюдатель может понять, что представляет собой тот или иной концепт. «В именах эти-

^! От себя добавим, что речь может идти не только о лексикогра­фическом толковании, но и о существовании соответствуюшнх кон­цептов в «наивном» сознании, запечатленном в языковом сознании коллектива.

179

ческих понятий, в отличие от конкретных имен, прототи­пы — артефакты, хотя их "сырье" принадлежит действи­тельному материальному миру. Это поступки людей, воз­веденные в ранг добродетели или злодеяния (выделено нами. —Д. Г.). Получается, что этические понятия выра­стают из осмысления межличностных взаимодействий, а действия людей осмысливаются как поступки со знаком "плюс" или "минус", когда есть для этого мера — имена, вмещающие эти понятия» [Чернейко 97а: 122].

Но стереотипная ситуация может апеллировать к кон­кретной ситуации, обретающей статус прецедентной и ока­зывающейся эталоном для ситуаций такого типа вообще. ПИ в этом случае может выступать, как мы уже указыва­ли выше, в качестве знака подобной прецедентной ситуа­ции, оказываясь в теснейшем взаимодействия с соответ­ствующим АИ, как и оно указывая на определенный кон­цепт, являя пример тех лиц, чьи поступки «возведены в ранг добродетели или злодеяния».'То же можно сказать и об именах определенных событий (в самом широком по­нимании этого слова). Очевидна связь таких «этических» аи и ЛИ, как, например, предательство — Иуда, грех — Адам, лень — Обломов, скупость — Плюшкин, которую

языка» гТт^Т* ^<<Асс°Ч^иативный тезаурус русского языка» 1АТРЯ], В «свернутом» виде ПИ являет собой мо­дель поведения, именно «порождающую» модель, высту­пая в данном случае как безусловный символ. Рассматри­ваемый нами процесс сведения концепта, стоящего за АИ, к представлению, связанному с ПИ, в чем-то корреспон­дирует с тем, что С. Московичи называет «объективиза­цией», при которой незнакомое знание превращается в знакомое путем преобразования абстрактных концептов в нечто конкретное, перенесение того, что мы держим

_К^УГ⁰_™^{60 РЙ б}

180

Подобная редукция абстрактного образа, стоящего за АИ, к конкретному представлению, связанному с ПИ, ха­рактерна и для тех случаев, когда ПИ тяготеют к «абсо­лютивному» употреблению и автономности, т. е. не при­креплены однозначно к какой-либо прецедентной ситуа­ции и/или прецедентному тексту. Так, Моцарт оказы­вается тесно связан с такими АИ, как одаренность, ге­ниальность-, Ломоносов—разносторонность я т. д. (об этом наглядно свидетельствуют и результаты нашего экспери­мента, которые будут представлены в следующей главе). Это не случайно, так как означаемые интересующих нас АИ, стоящие за ними концепты весьма сложны по своей структуре. Достаточно убедительными представляются аргументы Л. О. Чернейко, которая приходит к выводу, что «можно выделить четыре уровня осознаваемости абстрактных имен в индивидуальном сознании и в соот­ветствии с ними — четыре модуса их существования в со­знании коллективном: интуитивный — геометрический —-метафорический — дискурсивный» [Чернейко 97а: 152— 153]. Думается, не случайно, что процитированный автор ставит дискурсивное существование АИ в коллективном сознании на последнее место. Мы считаем, что данный модус, следствием которого является выделение понятий­ного ядра концепта и соответствующих его дефиниций, есть продукт лингвистического и философского анализа имени, для подавляющего большинства членов ЛКС означаемые АИ, связанных с ключевыми концептами культуры этого сообщества, вряд ли существуют в дискур­сивном виде, но представляет собой многомерные и не-дискретные образы, именно образы, а не понятия. Опера­ции со столь сложными и абстрактными образами весьма затруднительны, эти образы нуждаются в конкретизации и редукции, тут на помощь приходят стоящие за ПИ пред­ставления, которые выступают как эталонное воплощение

181

тех или иных абстракций. О том, что коллективное созна­ние предпочитает оперировать не понятиями, а образами, сводит абстрактное к конкретному, достаточно много и подробно говорилось учеными, исследующими психоло­гию масс. «...Материальность — это более конкретная форма выражения социальных отношений и убеждений, чем абстрактные понятия» [Московичи 98а: 167]. «Слово становится плотью: в каждое мгновение мы претворяем это иносказание в жизнь, полагая, что слову должна соот­ветствовать реальность. Так понятие харизмы, расплыв­чатое и неясное, кажется нам воплощенным в личности Ганди, покоряющего своим хрупким силуэтом людскую массу, или в жесте Иоанна-Павла II, благословляющего толпу» [Московичи 98а: 37].

Средства массовой информации в современном россий­ском дискурсе активно используют модель коммуникации «вождь —толпа» (вождь при этом может быть и коллек­тивным). В коммуникации этого типа превалируют сугге­стивные высказывания, основной функцией которых является не информирование собеседника, внушение 0й«'^^{ИВИДа убеждают}' ^ма«* внушают...» [Московичи уйо: 60]), реципиент же при этом выступает именно как пассивный реципиент, а не активный участник диалога. Именно об этом говорит С. Московичи, утверждающий, что с появлением СМИ коммуникации поляризуются, «они действуют все более и более в одном направлении и ста­новятся все менее и менее взаимными» [Московичи 986: Ш\. Данный исследователь полагает, что сегодня после индустриального и финансового капитализма наступил этап «символического капитализма, который базируется

ZllTn^T ^{ДНЬГаХ! 3} »«»«У™«» [Мос­ковичи 986.248], Но коммуникация эта особого рода, она

л^{У6Т Н6 СТ0ЛВК}° ^К ВДвидуальному, сколько к кол­л

ле™^{У СТ0ЛВК}° ^К ВДвидуальному, сколько к кол­лективному сознанию, а значит, не к дискурсивному, но к

182

_ZllT^T* ^{ДбНЬГаХ 3} _[М

образному мышлению. Это приводит к субституции абст­рактных имен, выражающих ключевые концепты нацио­нальной культуры, конкретными прецедентными имена­ми. Нетрудно привести великое множество примеров, под­тверждающих сказанное, но мы ограничимся только одним. Можно вспомнить выступление Н. С, Михалкова в программе «Тема» (ОРТ, 12. X. 98), где он в общении с телеаудиторией последовательно реализовывал принци­пы общения вождя с массой. В своей речи он достаточно редко употреблял такие слова, как родина, патриотизм, духовность и др., но при этом постоянно использовал ПИ (некоторые из них неоднократно) Александр Нев­ский, Дмитрий Донской, Пушкин, Толстой, Столыпин, Александр III, т. е. апеллировал не к абстрактным поня­тиям, а к конкретным образам.

Таким образом, «пантеон» ПИ, с одной стороны, отра­жает ценностные ориентации ЛКС, а с другой — во мно­гом формирует и определяет эти ориентации, влияя тем самым на модели социального поведения членов этого со­общества. Данная роль рассматриваемых единиц опреде­ляет внимание к ним различных общественных институ­тов, стремящихся регулировать социальное поведение индивида. Мы уже говорили в этом отношении о ПИ, со­поставим теперь возможные пути «регуляции» концептов, связанных с АИ, с помощью определенных манипуляций с употреблением этих имен.

АИ и ПИ «роднит» то, что зачастую определенный ин­вариант их восприятия агрессивно навязывается в каче­стве индивидуального, личного. При этом за общенацио­нальный выдается некий идеологизированный вариант, отвечающий интересам лишь одного какого-либо социу­ма внутри ЛКС.

Рассмотрим в качестве примера концепты, лексикали-зованные в именах закон и грех. Нужно заметить, что даже

183

пилотажный анализ убедил нас в невозможности изоли­рованного рассмотрения указанных концептов. Мы со­гласны с Н. Д. Арутюновой, которая указывает: «В ходе изучения мировоззренческих концептов выяснилось, что они так тесно взаимосвязаны, что их интерпретация ско­ро замыкается кругом рикошетов» [Арутюнова 91: 4). По­этому, рассматривая указанные имена, мы неизбежно за­трагиваем другие, связанные с ними.

К изучению указанных концептов нас привела соб­ственная педагогическая практика и анализ неудач, воз­никающих при межкультурной коммуникации. Автор, работая однажды с группой студентов из Японии и читая с ними один из рассказов А. П. Чехова, обнаружил, что смысл рассказа остался для учащихся непонятен, так как они не могли адекватно воспринимать слово грех. Сло­варь давал соответствующее японское слово как эквива­лент русского, но, видимо, концепты, стоящие за соответ­ствующими русским и японским словами столь различны, что сколько-нибудь близкий их перевод с одного языка на другой оказывался невозможным. Вскоре после этого случая студентка из Испании, несколько лет живущая в России и свободно владеющая русским языком, сказала, что употребление слова грех в русском языке представ­ляет для нее большие сложности, так как оно не совпадает с функционированием соответствующего испанского слова (pecaäo); это приводит к тому, что существует боль-

ные ™ ™° ^К°^НТГ^СТ0В' ^{В КОТОрых эга слова} (эквивалент­ные по словарю) оказываются непереводимыми, Сама она

лич« ! ^ЧеТК° ^сф°Р^мУ^лиР°^Еать, в чем заключаются раз­личия (последнее представляется вполне закономерным, уже гГ^{КУ ПОДОбные} адепты воспринимаются, как мы но? Т,^Щт'^Н6 °^Т0ЛЬКО да^скУР^сивно, сколько интуитив-;'^{СЧИТала}> ^что °™ обусловлены различиями между православной и католической традициями в понимании

184

греха, отразившимися в лексиконе, соответственно, рус­ского и испанского языков. При этом значения соответ­ствующего слова, согласно толковым словарям русского и испанского языков, практически не отличаются друг от друга (ср,: В. И. Даль; «грех — поступок, противный за­кону Божию, вина перед Господом...»; С, И. Ожегов: «Грех. 1. У верующих: нарушение религиозных предписа­ний, правил <...> 2. Предосудительный поступок...»; Larousse basico escolar: «pecado — transgresion de la ley Divina...» (нарушение (преступление) Божьего закона)). Это еще раз свидетельствует о том, что значение имени не может отождествляться с концептом имени и семанти­ческий анализ должен отличаться от концептуального¹. Концепт греха имеет религиозное происхождение, но, конечно, употребление соответствующего имени значи­тельно шире, оно постоянно встречается и в речи тех лю­дей, которые не относят себя к верующим («Чем-чем, а этим грехом не грешны», — говорит атеист Базаров), но различие соответствующих русского и испанского концеп­тов, вероятно, определяются именно различиями в рели­гиозной традиции, которые находят отражение в употреб­лении указанных имен. Так, можно сравнить тщательную разработку номенклатуры, порядка грехов и их искупле­ния, существование различных «парадигм» и споры о них в католической теологии² и отсутствие подобной номен­клатуры при самом пристальном внимании к греху в пра­вославном богословии³, практику индульгенций у като­ликов, не имеющую аналогов в Православии, наличие/ от­сутствие Чистилища. Все это приводит к тому, что, несмо­тря на общехристианскую составляющую концепта, на

¹ Об этом см. следующий раздел.

² См. подробно в [Силецкий].

-¹ См„ напр., [Лооский: 98 и ел.].

185

который указывает имя грех, в русском ЛКС он оказыва­ется во многом национально обусловлен и специфичен. Интересующий нас концепт невозможно рассматри­вать в отрыве от концепта закон, ибо, согласно приведен­ным определениям, грех есть нарушение Закона. Но по­следний концепт далеко не однозначен. «Концепт 'Закон' существует в трех различных сферах культуры, и соответ­ственно — слово закон имеет три различных основных зна­чения — 1) закон юридический, 2) закон божеский, а так­же закон нравственный, 3) закон науки» [Степанов 97" 427] При рассмотрении концепта грех необходимо сосредото­читься на двух из приведенных значений. Закон, (31) — закон формальный, «внешний», некие предписания и уста­новления. Закон, (32) - закон «внутренний», существую­щий в виде нравственного императива. Контролером за соблюдением 32 выступает с о в е с т ь, его нарушение -это грех, рождающий (при его осознании) раскаяние. Нарушение31 есть преступление,котороеможетрас­цениваться обществом, вернее, определенными его инсти­тутами как вина нарушившего этот закон индивида (вина может быть и чувством совершившего какой-либо проступок человека и в этом отношении близка к раская­нию) 31 может совпадать с 32, но может и существенно от него отличаться. Последнее особенно характерно именно Для русской культуры, в языке которой возможен такой стГ _О^Т;,Г ^{<<П0СТуп}„^ать <™^ть) не по закону, а по сове-полы °!^{СуТСГВугощии в} ™* »зыках, на которых говорят на-KnL ^{P адЛеЖаЩИе К} ^^«европейской культуре'.

crZZ ^{В 3аПаДН0Й КУЛЬТУРЕ 31 и 32 не так} «° "*■ AonlT °^{Т ДРУГа}' ^{КаК В РУССК0Й}' ^НаРУшенйе некоторых ш экзТмГ! ^{УСТаН0Влений} (ВДата налогов, списывание на экзамене) оценивается, скажем, американцем как дей-

См. размышления на эту тему в [Степанов 97: 329 и ел.].

186

ствие глубоко безнравственное, русский же при этом мо­жет вообще не рассматривать подобные действия с точки зрения морали; граница между нравственным и безнрав­ственным зачастую существенно отличается от той, кото­рая проводится между дозволенным и недозволенным фор­мальными предписаниями, и совершенно не совладает с «американской» границей. Интересно, что несовпадение зачастую приводит к конфликтам и сбоям в русско-аме­риканской межкультурной коммуникации¹.

Можно заметить, что некоторые современные слова­ри английского языка, изданные в США, в своем толко­вании существительного sin, эквивалентного, согласно двуязычным словарям, русскому грех², вообще не указы­вают религиозную составляющую данного термина. Так, например, Roget's II, The New Thesaurus, Boston 1988 дает следующее толкование существительного sin:

1. a viced act; 2. that which is morally bad or objectionable; 3. something that offends one's sense propriety, fairness or justice.

Обратим внимание также на то, что многие как бри­танские, так и американские словари настаивают на по­нимании law, эквивалентного русскому закон, именно как на совокупности внешних формальных установлений. Ср., Collins Cobuild, English Language Dictionary, London & Glas­gow, 1987: «The law is a system of rules that a society or govern­ment develops over time in order to deal with business agreements, social relationships, and crimes such as thefts, murder or vio­lence...»

Данные примеры, конечно, не позволяют делать дале­ко идущие выводы, для которых требуется тщательный

¹ Подробный анализ подобных конфликтов см. в [Leaver, Gra-noien].

^а См., напр., такой авторитетный словарь, как К. Katzner. English-Russian Dictionary (N. Y., 1984), где существительному sin соответ­ствует лишь одно русское слово — грех,

187

семантический и концептуальный анализ соответствую­щих русских и английских имен, но думается, что подоб­ные несовпадения в словарных толкованиях являются весьма показательными и симптоматичными.

31 часто воспринимается русскими как нечто чуждое, не имеющее для них нравственного смысла: «Мораль все­гда имеет высший смысл. И законодательство тоже долж­но иметь высший смысл. Наше законодательство для н а с (выделено нами. ~Д, Г.) такого смысла не имеет. Я думаю, что какой-то высший смысл в нем есть. Этот смысл вложили в него те народы, которые создавали его перво­начально на основании своего собственного обычного права, которое, в свою очередь, всегда обязательно опи­рается на какую-то изначальную и исконную систему кол­лективных идеалов. Но это не наш смысл и не наши идеа­лы, и поэтому нам они не видны. А свой смысл мы не мо­жем поместить в эту систему. И потому государство и куль­тура продолжают столетиями существовать параллельно, сталкиваясь и мешая друг другу» [Касьянова: 312]. ч 1 » ^^{ДВа понимания закон}* и два преступления (против а и 32) нашли классическое отражение у Ф. М. Достоев­ского в «Преступлении и наказании». Раскольников совер-ХпГ Т^СТ° Т^стУ^пление (нарушил закон несправед­ливого общества), он совершил грех (нарушил высший нрав_{Ственньш ймператив)}_ государственная машина ни-

moLI1Т^{ШТ П}°^{ДеЛаТЬ С Р}™ьниковьш _ его невоз-тогоГп Г ^т°, ^3аК°^НУ>> (^П°РФ^иР«й Петрович откры-ниГи Т ^{ЭТОМ); Расколь}"^ова приводит к призна-

™^° Т^{Щ6МУ раскаянию} »«но совесть, контро-лирующая соблюдение 32.

В интересах социума - максимальное сближение 31 и

S™'и 5Г ^{ИХ СЛИЯНИ6)}- ^ЭТ° ^М°^{ЖеТ п}Р°^ис^ДИть двумя путями. 1)31 основывается на имплицитно присутствую­щем (хотя и не всегда прямо формулируемом) в сообще-188

_ГТ^{ЖеТ П}_°^{ДеЛаТЬ Р}

стве 32; 2) 31 объявляется 32 всеми средствами государ­ственной пропаганды. Дяя русского Л КС характерен (по крайней мере в последнем столетии) именно второй путь, связанный с активной манипуляцией ПИ. Рассмотрим в качестве примера функционирование такого ПИ, какДдв-лик Морозов (подчеркнем, что речь идет, конечно, не о реальной ситуации и не о реальном лице, но о националь­но-детерминированных минимизированных представле­ниях соответствующей прецедентной ситуации и связан­ного с ней ПИ). Павлик Морозов, следуя 31, грубо нару­шает 32. Государственная пропаганда утверждает, что 31 = 32, следовательно, никакого нарушения не было, а был подвиг. В сознании же большинства членов русского ЛКС нарушение 32 оказывается гораздо более «маркирован­ным» поступком, чем следование 31, поэтому Павлик Мо­розов воспринимается как предатель и великий грешник¹. Итак, как мы видим, АИ не в меньшей степени, чем ПИ, обладают, с одной стороны, повышенной социальной зна­чимостью, а с другой — бесконечной вариативностью ин­дивидуального восприятия, при которой «дальнейшее» значение слова может весьма далеко отстоять от его «бли­жайшего» значения. Для полноценного существования ЛКС необходимо и то и другое — как знакомство всех членов сообщества с общенациональным инвариантом, так и «личностность» значения соответствующих имен. При этом можно наблюдать постоянное стремление раз­личных социальных групп (прежде всего тех, которые об­ладают средствами влияния на общественное сознание) «узурпировать» значение АИ и «пантеон» ПИ (как и ПФ

¹ Интересно, что во время событий августа 1991 года первым мз снятых в Москве памятников был именно памятник Павлику Моро­зову, чему автор был свидетелем. Это произошло за сутки до всем известного демонтажа памятника Дзержинскому.

189

в целом), предложив «свое» значение в качестве единст­венно возможного, отказывая индивиду в «личностности» значения, что особенно характерно для «тоталитарного дискурса», при котором «главной интенцией говорящего является внушение» [Борисова: 17], активность и собст­венная позиция рецепиента не предполагаются. Однако язык особенно активно противиться подобной «узурпа­ции» на уровне концептов, ибо внерациональное образ­ное существование концептов, стоящих за АИ (и симво­лизирующих их ПИ), отторгает навязываемые значения.

Это приводит к прямо противоположной тенденции, не менее опасной как для общественного, так и для лично­го существования индивида, — «релятивизации» ключе­вых концептов национальной культуры, которые превра­щаются в «слова, слова, слова..,» «Методологический солипсизм является признаком беспорядочной коммуни­кации: каждый индивид или группа говорит собственным частным языком и хочет, чтобы он воспринимался как язык публичный, что предполагает взаимообмены и деба­ты. Однако последние исключаются из любого общего ответа на вопрос: "Как жить?" Исключаются потому, что у каждого есть свой ответ — даже когда вопрос еще не поставлен» [Московичи 98а; 509—510]. Именно это и ведет к релятивизации ключевых концептов, так как дает­ся слишком большое количество максимально упрошен­ных определений каждого из них, причем определения эти взаимоисключающие, нацеленные на конфронтацию и изначально не предполагающие диалога. Если столь раз­ные вещи называются одним словом, то, значит, этим сло­вом может быть названо все что угодно.

Подобная «релятивизация» рождает безграничный скептицизм, воплощенный в классическом вопросе «Что есть истина?» («долг», «совесть» и др.), лишая личность ценностных ориентиров, способности на поступок и пре-

190

вращая его деятельность (в том числе и вербальную) в че­реду неких ритуальных действий или игру, являющуюся оборотной стороной ритуала. Смена строго ритуального поведения «карнавалом» и активная «ритуализация» кар­навала происходит на глазах одного поколения'. Проил­люстрируем сказанное только одним примером. Можно вспомнить активно тиражируемый лет 15 назад лозунг: «Партия — ум, честь, совесть нашей эпохи!» Интересно, что из пяти имен, употребленных в данном высказывании, лишь одно — эпоха — может восприниматься по языко­вым законам, все остальные имена по существу асем ан­тичны. Та партия, которая имеется в виду, не являлась партией в собственном смысле этого слова, если же вспом­нить состояние организации, называвшей себя этим сло­вом, то меньше всего к ней приложимы те понятия, на ко­торые указывают АИ, —ум, честь, совесть, с каждым из которых связан ключевой концепт русской культуры. Это ясно ощущалось практически всеми языковыми лично­стями, входящими в русское лингво-культурное сообще­ство. Повсеместное асемантичное употребление соответ­ствующих имен ведет к их асемантизации в индивидуаль­ном языковом сознании (если это имя приложимо к столь разным объектам, то значение его не играет роли, остает­ся лишь коннотация — «что-то хорошее» или «что-то пло­хое»), вместо индивидуального постижения значения АИ происходит его «релятивизация» (зачем искать что-то определенное, если все настолько относительно?).

¹ С этой точки зрения, интересно телеинтервью одного молодого российского кинорежиссера, который в ответ на вопрос журналиста, выразившего недоумение по поводу нравственных оснований снято­го интервьюируемым фильма, сказал, что за последние десятилетня такие слова, как родина, честь, совесть, использовались только для обмана, поэтому они потеряли какое-либо значение, и говорить о них сколько-нибудь серьезно сегодня просто невозможно.

19!

Завершая разговор об АИ, указывающих на ключевые концепты национальной культуры, подчеркнем, что озна­чаемые этих имен являются, пожалуй, в наибольшей сте­пени национально специфичными по сравнению с любы­ми другими словами, следовательно, не поддаются адек­ватному переводу на иные языки, псевдоэквивалентность подобных переводов часто приводит к КН, серьезность которых обусловлена ядерным положением рассматрива­емых единиц в языковом сознании.

Фразеологизмы. Фразеологический и — шире — паре-миологический фонд языка, вероятно, в наибольшей сте­пени отражают особенности мировосприятия его носите­лей, обусловленные национальной культурой. Анализ это­го фонда позволяет выявить систему символов и этало­нов национальной культуры, исследовать систему ее ко­дов (соматического, зооморфного, мифопоэтического и др.), специфику аксиологии и т. д, Не имея возможности сколько-нибудь подробно остановиться на проблеме свя­зей фразеологии и национальной культуры¹, покажем лишь два направления исследования фразеологических (в широком смысле) единиц, актуальных для проблем меж­культурной коммуникации, которые мы и обсуждаем; кон­цептуальный анализ и анализ культурных кодов, а также коснемся вопроса о семантике и функционировании пре­цедентных высказываний.

«Семантический анализ (СА) направлен на эксплика­цию семантической структуры слова, уточнение реализу­ющих ее денотативных, сигнификативных и коннотатив-ных значений. Концептуальный анализ (КА) предстает как поиск тех общих концептов, которые подведены под один

' Отсылаем в связи с этим читателя к монографии В. Н.Телня «Фразеология и культура».

192

знак и предопределяют бытие знака как известной когни­тивной структуры. СА связан с разъяснением слова, КА — идет к знаниям о мире» [Кубрякова 916: 85]. В данной ра­боте мы не останавливаемся на специфике концептуаль­ного анализа, которому последнее время посвящено боль­шое количество работ¹, и лишь стараемся показать, как базовые концепты национальной культуры, заключающие выработанные ею знания о мире, отражаются во фразео­логическом фонде языка.

Фразеологизмы, вероятно, наиболее наглядно отра­жают национальный образ мира, запечатленный в языке, им детерминируемый и в нем закрепляемый. В них вопло­щается «опредмечивание» общих понятий, имена которых, выступая в несвободных сочетаниях, оказываются мета­форически и метонимически связаны с конкретными ли­цами или вещами, подвергаются «материализации» в язы­ке. Именно открывающаяся в клишированных оборотах, к которым относятся фразеологизмы, внерациональная сочетаемость имени позволяет выявить стоящие за име­нем языковые архетипы [Чернейко, Долинский], воссо­здать языковую картину мира.

Многие фразеологизмы представляют собой, по сло­вам В. Н. Телия, образно мотивированные вторичные наименования [Гелия 966:82], выявляющие ассоциативные связи, культурно значимые фреймы и конкретные образы абстрактных концептов. Так, воспользовавшись примером процитированного выше автора, можно описать образ «совести» в национальном сознании русских: «Совесть — добрый и вместе с тем карающий вестник Бога в душе, "ка­нал "контроля Бога над душой человека, который имеет

¹ См., например, помимо процитированной выше статьи: (Ару­тюнова 88], [Черненко, Долинский], [Понятие судьбы], [Степанов 97], [Жданова, Ревзпна].

7 - 2541 193

свой голос — голос совести, говорит — совесть заговори­ла, очищает — чистая совесть, нечистая совесть — боль­ная, она мучает, терзает субъекта, поступать по совести — значит по-божески, справедливо, а когда совести нет, то душа открыта для духовной вседозволенности и т.п. Все эти коннотации говорят о том, что совесть в русском со­знании — регулятор поведения по законам высшей нрав­ственности» [Телия 966: 84]. В качестве примера остано­вимся на некоторых аспектах реификации (образном ове­ществлении) концепта, стоящего за абстрактным именем судьба, используя данные анализа, содержащиеся в [Чер-нейко, Долинский]. Судьба в обыденном сознании носи­телей русского языка персонифицируется, выступая как носитель высшей власти, которой следует покоряться: хо­зяйки, правительницы (дар судьбы, раб судьбы, баловень судьбы, перст судьбы), судьи {приговор судьбы) или врага, противника [удар судьбы, бороться с судьбой, спорить с судьбой), реже — рабыни (хозяин судьбы, господин судьбы). Образная составляющая такого сложного концепта, как судьба, не является одномерной (это характерно и для дру­гих ключевых концептов культуры, стоящих за абстракт­ными именами). Судьба может представляться не только в виде некоторой личности, но и в виде предмета, кото­рый можно ломать (сломать судьбу), с которым можно играть (играть судьбой), в виде дороги (поворот судьбы, ухабы судьбы) и др.

Схожая картина реификации сложных концептов на­блюдается при анализе фразеологизмов и устойчивых сочетаний, в которых встречаются и другие абстрактные имена, эти концепты обозначающие. Так, например, на­дежда представляется русским как нечто хрупкое, некая оболочка, полая внутри (разбитые надежды, пустая надежда); авторитет — нечто массивное, колоннообраз­ное и в то же время лишенное устойчивости (давить своим

194

авторитетом, пошатнувшийся авторитет) при этом образ ложного авторитета прямо противоположен тому, о котором речь шла выше (дутый авторитет); муд­рость — некая жидкая субстанция {впитывать мудрость) и т. д. ит п.

Подобная внелогическая образная составляющая концепта, отраженная во фразеологизмах, делающая воз­можным само появление подобных фразеологизмов, при сохранении некоторых универсальных черт, характерных для разных языков и разных культур, обладает ярко вы­раженной национальной спецификой, что, естественно, вызывает серьезные трудности при восприятии и употре­блении как соответствующих фразеологизмов, так и абстрактных имен, связанных с ключевыми концептами культуры. Причем особые трудности вызывает то, что за­частую эта специфика не осознается носителями языка, тот или иной образ настолько привычен для них, что кажется универсальным, самым естественным образом связанным с тем или иным концептом, хотя универсальность эта мни­мая, Все это приводит к тому, что при употреблении этих единиц в межкультурной коммуникации часто возни­кают коммуникативные неудачи; особую сложность пред­ставляют они и при переводе с одного языка на другой¹, являющемся одной из разновидностей МКК.

Коснемся теперь вопроса о кодах культуры> находящих отражение во фразеологизмах, избрав для анализа {пило­тажного и достаточно поверхностного) только два из этих кодов: соматический (телесный) и зооморфный. Нужно сказать, что само существование этих кодов является уни­версальным. Вероятно, во всех культурах расстояние, на­пример, измеряется в шагах, длиной вытянутой руки

¹ Вопросы техники перевода фразеологизмов нами даже не под­нимаются.

7* L95

и т. д., нет культуры, в которой не существовало бы свое­го национального бестиария и представители животного мира не выступали бы как эталонные носители тех или иных качеств (хитрости, мудрости, медлительности, жес­токости, глупости и т. д.), играя важную символическую роль в мифопоэтической картине мира. Универсальным является само существование кодов, но отнюдь не сами коды, каждый из которых при сохранении некоторых уни­версальных черт отличается национальным своеобразием. Носителем соматического кода культуры выступает тело человека в целом, выступающее как целостный кон­цепт, задающий пространственные, временные, качествен­ные и др. ориентиры. Антропоцентризм, вернее, эгоцент­ризм при восприятии мира человеком наиболее ярко про­является именно во фразеологизмах. Так, например, имен­но тело человека является границей времени между про­шлым и будущим. Прошлое находится за плечами (У него война за течами, У них 20 лет совместной жизни за плеча­ми), будущее — впереди, человек развернут лицом к буду­щему, поэтому, скажем, для обозначения события, ожи­даемого в самом скором времени, употребляется фразео­логизм на носу (Сессия на носу, Олимпиада на носу). Не останавливаясь на детальном описании русского сомати­ческого кода в его сопоставлении с соответствующими ко­дами других культур, ибо подобное описание потребует отдельного специального исследования и, соответствен­но, отдельной работы, мы в самом общем виде поста­раемся проанализировать такие семиотически маркиро­ванные составляющие человеческого тела, как нос и пле­чо, сопоставляя фразеологизмы русского языка с фразео­логизмами немецкого, английского и испанского языков'.

¹ Нами использовались материалы следующих словарей: Бит-вичл. Э. Немецко-русский фразеологический словарь. М., 1965;

196

Нос в русском мировидении выступает как эталон, мера максимально возможной пространственной близости, он представляет собой «пограничный столб» между внешним и внутренним пространством человека. Столкнуться нос{ом) к носу—соприкосновение внутренних пространств двух лиц, т. е. максимально возможная близость. При этом нос занимает как бы промежуточное положение — он яв­ляется, с одной стороны, частью тела человека, с другой — не принадлежит ему, обретает автономное существование (вспомним «Нос» Н. В. Гоголя). Так, на носу означает, что какое-либо событие приближается, наступит совсем ско­ро, но еще не наступило, не «вторглось» во внутреннее про­странство. Последний случай являет собой яркий пример использования пространственной метафоры для обозна­чения временных событий. Прием этот представляет со­бой универсалию и характерен для различных языков.

Универсальное значение носа как меры максимально возможной пространственной близости характерно и для испанского, немецкого, английского языков. Об этом сви­детельствуют аналоги соответствующих русских фразео­логизмов в этих языках: рус. не видеть дальше своего носа, англ. not see farther than the end of one's nose* исп. по vennas alia de sus narices, нем. nicht ueber die eigene Nase hinaus sehen', рус, под {самым) носом, из-под самого носа, нем. vor der Nase, англ. under one's {very) nose, исп. ante la nariz и др. В рас­сматриваемых языках отсутствуют фразеологизмы ни носу и нос к носу, никак не зафиксирована автономность носа по отношению ко всему остальному телу, при этом нос выступает как наиболее яркая и заметная часть лица, что

K atzner К. English-Russian, Russian-English dictionary. N.Y., 1984, Гу-ревич В. В., Дозолец Ж. А. Фразеологический русско-английский сло­варь. М., 1995; Ногейра Х„ Typosep Г. Я, Руеско-испанскнй словарь. М., 1979; Испанско-русский словарь / Под ред, Ф. В. Келыша. М,, 1966.

197

не отражено в русских фразеологизмах, ср.: англ. as plain as the nose on your face — ясный как божий день, нем. an der Nase ansehen — дословно: видеть по носу, вероятно, наи­более близким русским фразеологизмом является на лбу написано.

Интересно, что и в русском, и в английском, и в немец­ком, и в испанском языках нос связывается с обманом, плу­товством, хитростью, ср.: рус, оставить с носом, натянуть нос, водить за нос, исп. dejarcon un palmo de nances, нем. an der Nase herumfueren, англ. lead by the nose.

Столь беглый анализ тем не менее позволяет высказать предположение о том, что нос, обладая единым архетипи-чески базовым значением в европейском мировидении, имеет при этом специфические частные значения в каж­дом из языков, о чем свидетельствует отсутствие анало­гов тех или иных фразеологизмов.

Плечо выступает как граница внутреннего простран­ства человека, ассоциируется с представлением о тяжести, выполнении трудного задания (взвалить на плечи, гора с плеч свалилась, с плеч долой, по плечу) и, соответственно, с разделением этой тяжести с другим, взаимодействии, вза­имопомощи (подставить плечо, плечом к плечу); плечи вы­ступают также как граница между прошлым и будущим: за плечами¹ — в прошлом, то, что пережито. Большинство

¹ Фразеологизм за плечами в очень ограниченных контекстах мо­жет употребляться и ло отношению к будущим событиям, но с весь-

1_е£^{РаНИЧеНН}°Г^{0ЧеТаеМ0СТЬЮ}' ^{в тех ffl}W когда речь идет о смерти, катастрофе, ведущей к смерти: Смерть этого человека не очень поразит пас. как будто произошло самое обычное дело. Конечно, это не быт черствостью, бессердечием. Это было ненормальное отупение перед пщом смерти, которая у всех нас стояла за течами (В. Каве­рин Дт щт,тшш);О„ жил со старухой матерью; ей было в то врет шюпдклттри года, и смерть стояла за „лечам,, (М. Горький. Еще о ZTt ""* "^{ооледнее} "Р^{емя все} Ч"Ще говорят о климатической ката­строфе. — Катастрофа не то что не за мечами, ее даже пока па вид-

198

из этих значений не относится к числу специфически рус­ских, являются характерными и для других языков. Ср.; рус. плечом к плечу, исп. hombro con hombro, нем. Schulter an Schulter, англ. shoulder to shoulder, рус. взвалить на плечи, исп. cargar sobre sus hombros, нем. auf seine Schultern nehmen. Но при этом большинству русских фразеологизмов, в ко­торых плечо связывается с представлением о тяжести, нет аналогов в рассматриваемых языках, что позволяет пред­положить, что указанная коннотативная сема плеча в рус­ском языке выражена в значительно большей степени, чем в английском, испанском и немецком. Согласно словарям, в этих языках нет и фразеологизмов, в которых плечо(-и) как-либо связывалось с представлением о времени.

Подчеркнем, что столь поверхностное рассмотрение данной проблемы никоим образом не позволяет делать далеко идущих выводов. Мы не стремились представить сколько-нибудь полное описание эталонного и символи­ческого значения носа и плеча в русском языке в его сопо­ставлении с другими языками) более того, примеры при­водились из относительно близких языков и культур, не исследовался пласт единиц, которые Е. М, Верещагин и В. Г. Костомаров называют соматическими речениями (напр.: повесить нос, задирать нос, махнуть рукой, пожать плечами и др.)'. Мы стремились лишь продемонстрировать на конкретных примерах соотношение универсального и специфического в соматических кодах различных культур,

п о на горизонте. (ОРТ, Времена, 19. OS. 01). Однако н данном случае, как нам представляется, речь идет не столько о расположении собы­тий во времени, сколько, с одной стороны, о близости этих событий, а с другой — об их неведомости, неизвестности для субъекта, т. е. отношения здесь не столько временное, сколько чисто пространст­венные.

¹ Подробно о соматических речениях в лннгвострановедческом аспекте см. (Верещагин, Костомаров 1983: 197—210].

199

Если рассматривать зооморфный код культуры, пред­ставленный во фразеологии, то при сохранении сочетания универсального и национально специфического последнее будет превалировать. Объясняется это тем, что зооморф­ный код представляет собой часть мифопоэтического кода, находящего отражение в фольклоре и поддерживаемого в ЛКС функционированием фольклорных текстов. Вряд ли сегодня есть нужда говорить о национальной специфике фольклора.

Подробно мы уже говорили о различиях в зооморф­ных кодах разных культур в разделе о двусторонних име­нах, здесь ограничимся лишь одним примером, обратив­шись к такому имени, как медведь.

Для русских медведь оказывается весьма многознач­ным. Само название этого животного является эвфемиз­мом табуированного имени зверя, который был тотемом различных восточнославянских племен, До сегодняшне­го дня медведь в сознании русских (и не только русских) ассоциативно-символически связывается с представле­нием о России: именно Мишка был талисманом Олимпий­ских игр в Москве, медведь присутствует в гербах многих русских городов, в западных СМИ современную Россию изображают в виде больного медведя и т. д. Не случайно постоянное присутствие медведя в русских мифопоэтиче-ских текстах. Медведь представлен в них как опасный хищник могучий добродушный зверь, помогающий лю­дям, грубое и глупое животное, наделяется магически-кол-довскими функциями (вспомним сон Татьяны Лариной) и ?™^НаК° ^{ПОДОбное} Разнообразие характеристик не на­ходит отражения во фразеологизмах современного русско­го м, _{во многих т которых встречается ииямедвед} _

медведь при этом представлен только в одной из перечис­ленных выше ипостасей _ грубый, неуклюжий, дикий, ср.: медвежья услуга, медвежий угол, медведь на ухо наступил.

200

Этим значением медведь обладает и в зооморфных кодах английского, немецкого и испанского лингво-культурных сообществ (ср. нем. ein ungelekter Baer — грубый, неоте­санный человек), но при этом в их фразеологическом фон­де отсутствуют те единицы, которые характерны для рус­ского языка.

Прецедентные высказывания. Обратимся теперь к дру­гому типу клишированных сочетаний, которые Е. М. Ве­рещагин и В. Г. Костомаров называют языковыми афо­ризмами и которые, по их мнению, имеют синтаксичес­кую форму фразы, в то время как фразеологизмы — син­таксическую форму словосочетания [Верещагин, Костома­ров 83: 80]. Понимая под языковым афоризмом «фразу, которая всем известна и поэтому в речи не творится зано­во, а извлекается из памяти» [Верещагин, Костомаров 83: 88], названные ученые выделяют следующие типы подоб­ных единиц:

1. пословицы и поговорки — устные краткие изрече­ ния, восходящие к фольклору;

2. крылатые слова, т, е. вошедшие в нашу речь из лите­ ратурных источников краткие цитаты, образные выраже­ ния, изречения исторических лиц;

3. призывы, девизы, лозунги и другие крылатые фра­ зы, которые выражают определенные философские, со­ циальные, политические воззрения (Учиться, учиться, еще раз учиться...; Свобода, равенство, братство);

4. общественно-научные формулы и естественнонауч­ ные формулировки [Верещагин, Костомаров 83: 88—89].

Цитируемые авторы указывают, что «фразеологизмы выступают как знаки понятий, и поэтому они содержатель­но эквивалентны словам; афоризмы — это знаки ситуаций или отношений между вещами, и семантически они экви­валентны предложениям» [Верещагин, Костомаров 83:92].

201

Как легко заметить, приведенная классификация про­водится на основании происхождения тех единиц, кото­рые названные авторы именуют языковыми афоризмами. Мы придерживаемся несколько иного подхода и исполь-зуемтермин прецедентное высказывание (ПВ), определение которого уже давалось выше.

Наше понимание ПВ достаточно близко тому пони­манию, которое вкладывается сегодня в такие введенные Н. Д. Бурвиковой и В. Г. Костомаровым термины, как логоэпистема и экфорема [Костомаров, Бурвикова 99а и 996], активно используемые сторонниками лингвострано-ведения. Под логоэпистемами понимаются «языковые еди­ницы с национально-культурной оценкой, в которые вхо­дят пословицы, поговорки, фразеологизмы, крылатые сло­ва и прецедентные тексты», преобразования этих единиц при включении в контекст называются экфоремами [Санг Хюунг: 7]. В определенном смысле с прецедентными вы­сказываниями соотносятся те единицы, которые А, Е. Су­прун называет текстовыми реминисценциями [Супрун], Нам представляется наиболее удачным и в наибольшей степени соответствующим сути рассматриваемого явления термин прецедентное выск азы вание, кото­рый мы и используем.

Как и Е. М, Верещагин и В. Г. Костомаров, мы счита­ем необходимым различать прецедентные высказывания (языковые афоризмы - в терминологии указанных авто­ров) и собственно фразеологизмы, но предлагаем несколь­ко иные критерии этого разделения, чем предложенные на­званными учеными. Самый основной из этих критериев -наличие/отсутствие прецедентное™ в узком понимании этого термина. Фразеологические единицы не связаны в сознании современного члена русского ЛКС с каким-либо ПФ (текстом, ситуацией). Как уже отмечалось, фразеоло­гизмы подобны (конгруэнтны) слову: 1) они могут быть

202

заменены словом {втирать очки — обманывать)', 2) они имеют конкретный денотат, но за ними не стоит ПТ или ПС. ПВ же никогда не могут быть сведены к слову, даже при сращении компонентов такого высказывания оно со­храняет свою синтаксическую самостоятельность (Ималь­чики кровавые в глазах). ПВ всегда связаны с ПТ и/или ПС, наконец, если фразеологизмы представляют собой особые единицы языка, то ПВ, на наш взгляд, не могут быть клас­сифицированы подобным образом, являясь не единицами языка, но единицами дискурса. ПВ, как и фразеологизмы, могут входить в предикативную единицу, но могут высту­пать и как самостоятельные предикативные единицы, кро­ме того фразеологические сращения {ни в зуб ногой, бить баклуши и т. п,) практически теряют «поверхностное» зна­чение — прямое значение составляющих фразеологизм лексем, чего не происходит с ПВ, «поверхностное» значе­ние которых может оказываться «прозрачным», но нико­гда не утрачивается полностью.

Говоря о функционировании ПВ в МКК, нужно заме­тить, что в собственно межкультурной коммуникации эти единицы встречаются достаточно редко, русский в своем общении с инофоном старается избегать их употребления в силу их явной национально-культурной отмеченности и непонятности для иностранца. Однако, как следует из мно­гочисленных примеров, часть которых будет приведена ниже, количество подобных высказываний весьма велико в текстах сегодняшних СМИ и, как свидетельствует опыт, в неофициальной речи членов русского ЛКС, участвую­щих в монокультурной коммуникации. Адекватно вос­принимать соответствующие тексты без знания наиболее употребительных ПВ весьма затруднительно, при этом, естественно, полноценная социальная жизнь инофона в русском ЛКС без, например, знакомства с информацией, содержащейся в российских СМИ, оказывается невоз-

203

можной. Инофон часто или совсем не понимает смысл текста, содержащего ПВ, или воспринимает лишь «поверх­ностное» значение, которое может отстоять достаточно да­леко от «глубинного», следовательно, смысл текста ока­зывается понят неверно, что приводит, вероятно, к наи­более «опасным» (в силу их скрытости) коммуникативным неудачам.

Сказанное делает необходимым описание наиболее употребительных ПВ с целью их презентации инофонам. Полагаем, что описываться при этом должны те ПВ, ко­торые наиболее «стабильно» присутствуют в КБ. Вероят­но, итогом подобной работы должно стать создание сло­варя ПВ, аналогов которого пока нет в отечественной лексикографии. Хотим обратить внимание на коренное отличие этого словаря от словарей крылатых слов, вклю­чающих единицы, многие из которых могут быть отнесе­ны к ПВ. Последние словари являются по сути своей нор­мативными словарями, призванными способствовать раз­витию культуры речи носителей языка, обогатить эту речь и т. д.; это приводит к тому, что многие выражения вклю­чаются в словари крылатых слов на основании собствен­ных вкусовых пристрастий и/или идеологической конъ­юнктуры, но реально мало известны или совсем неизвест­ны носителям языка, практически не употребляются ими

L ™'»'^е'^{НИКаК Не М0Гут быть} внесены к уровню нацио­нальной прецедентное™. Кроме того, указанные словари

нь™^{Нб аНализи}Р?^ют семантическую структуру подоб­ных выражении, не рассматривают различий в их «поверх-

Г ^{И <<ГЛУб}Г^{Н0Ш> знач}™- не приводят типовых ^уП0ТР^{ебления} соответствующих единиц. Нам

стоп ^{ТСЯ> ЧТ}° °^{Л0ВарЬ ПВ} *^олжен выполнять не

столько нормативную, сколько фиксирующую функцию,

сойеГ ^РеаЛЬН°^{е бЬ1Т}°^ВаНИе Р^^атриваемых единиц в совре

современном русском дискурсе. 204

^{ТСЯ> ЧТ}° °^{Л0ВарЬ ПВ} *^олжен выполнять не ивную ск ф

В определенном смысле указанным принципам соот­ветствует словарь разговорных выражений «Живая речь» [Белянин, Бутенко]. Данный словарь включает перечень и толкование 2 558 единиц, представляющих собой устой­чивые разговорные выражения; значительную часть это­го корпуса составляют «цитаты из популярных кино- и мультфильмов, литературных произведений, анекдотов» [Белянин. Бутенко: 3], т. е. прецедентные высказывания, согласно нашей классификации. Особенно ценным для нас представляется, во-первых, что авторы ориентируются на живую речь, реальное функционирование в ней определен­ных высказываний, во-вторых, что в словаре эксплици­руется связь соответствующих единиц с прецедентными текстами и ситуациями, в-третьих, что описывается кон­текст и типовая ситуация употребления приводимого устойчивого высказывания. Эти принципы, на наш взгляд, должны учитываться при составлении особенно той час­ти словаря Пф, которая посвящена прецедентным выска­зываниям. При этом по многим своим параметрам дан­ный словарь существенно отличается от разрабатываемо­го нами: задачи, которые ставили перед собой авторы рас­сматриваемой работы, не совпадают с теми, которые сто­ят перед нами, что диктует и различия в подходах к отбо­ру единиц. В. П. Белянин и И. А. Бутенко подчеркивают, что «воздерживаются от оценки степени распространен­ности тех или иных выражений, видя в этом предмет даль­нейших исследований и экспериментов» {Белянин, Бутен­ко: 4], это приводит к тому, что в словарь оказываются включенными высказывания, которые, с нашей точки зре­ния, никак не могут быть отнесены к числу прецедентных, они часто обладают яркой социальной окрашенностью, но их нельзя считать характерными для вербального по­ведения большинства членов русского Л КС Оценка сте­пени знакомства с тем или иным феноменом и ее проверка

205

путем эксперимента должна предварять работу над сло­варем ПФ, а не завершать ее, поскольку подобный сло­варь, как уже указывалось выше, ориентирован на едини­цы, относящиеся к ядерной части КБ русского Л КС, т. е. известные подавляющему большинству членов этого со­общества. Естественно, что создание подобного словаря невозможно без описания типологии, семантики и функ­ционирования формирующих его единиц.

Семантика и функционирование ПВ определяется не столько их происхождением, сколько иными факторами. Как показывают наблюдения над современным русским языком (прежде всего — устной речью и языком СМИ), весьма сложно провести различие в употреблении, напри­мер, «фольклорных» ПВ и ПВ-цитат из классических про­изведений. Представляется оправданным различать ПВ: J,™^TK0 вязанные с каким-либо прецедентным текстом (1 IT) (Скажи-ка, дядя...; По щучьему велению, по моему хо­тению); 2) «автономные» а) потерявшие связь с породив­шим их ПТ (Как хороши, как свежи были розы) б) никогда не имевшие таковой (Тише едешь ~ дальше будешь). По­рождение и восприятие ПВ, относящихся к первому и ко второму типу, будут отличаться друг от друга¹. Как мы уже говорили выше, для формирования смысла текста, в котором фигурирует ПВ, наибольшее значение играет, как правило, не поверхностное, но глубинное значение послед­него. Сами же ПВ оказываются, если пользоваться терми­ном F. Барта, «знаками второго уровня», т. е. такими, которые принадлежат сразу двум семиологическим си­стемам: «...Знак (т. е. результат ассоциации концепта и акустического образа) первой системы становится лишь

рассуждениях о ПВ мы опираемся на положения, ш совместно с В. В. Красных, И, В. Захаренко, гаженные в [Красных и др. 97] и [Гудков и др, 976].

206

означающим во второй системе» [Барт 89:78]. Так, поверх­ностное значение ПВ Л был ли мальчик? (сомнение в суще­ствовании некого мальчика, выраженное в форме вопро­са) оказывается «прозрачным», на первый план выходит его глубинное значение, и данное высказывание употреб­ляется для выражения сомнения в существовании чего/ кого-либо вообще. ПВ оказываются практически всегда связаны с ПТ и / или с прецедентной ситуацией (ПС) (Я все-таки она вертится). Соответственно, при употребле­нии и восприятии ПВ в сознании говорящих актуализи­руется определенная ПС и/или некоторый ПТ.

При порождении «автономных» ПВ в сознании гово­рящего реальная ситуация речи воспроизводит некоторую ПС, которая выступает как эталон для ситуаций такого типа вообще. Соответственно, при восприятии такого ПВ реципиент понимает его как означающее, означаемым ко­торого является некоторая ПС, и эта последняя сопола-гается реципиентом с ситуацией речи (ср. употребление таких высказываний, как Эврика!; Велика Россия, а от­ступать некуда!).

Несколько иная картина наблюдается, когда коммуни­канты оперируют ПВ, жестко связанным с ПТ. В этом слу­чае при общем действии механизма, описанного выше, картина несколько иная, ибо в языковом сознании носи­телей определенного национального культурного кода ПС находит свое эталонное выражение в том или ином ПТ и актуализируется через актуализацию того ПТ, в котором она представлена (Ятебя породил, я тебя иубыо!— о стро­гом отце, наказывающем сына, причем не обязательно столь радикально, как в соответствующем ПТ; Рукописи не горят.' — о нетленности результатов творчества чело­века, причем не обязательно литературного).

В соответствии с тремя уровнями значения высказы­вания (поверхностного, глубинного и системного смысла)

207

можно выделить ПВ, при употреблении которых актуа­лизируются различные из этих уровней:

1) ПВ, обладающие только поверхностным значением: Мороз и солнце — день чудесный!; В России две беды ~

дороги и дураки!

Функциональный смысл высказывания (т. е. «кто, ко­гда и где использует прецедентное высказывание, что, за­чем и почему хочет сказать автор текста, содержащее дан­ное высказывание» [Красных 98: 75]) может быть понят без знания соответствующего ПФ.

2) ПВ, обладающие поверхностным и глубинным зна­ чениями:

Народ безмолвствует... — поверхностное значение (всеобщее молчание) присутствует, но оказывается «про­зрачным», и данное ПВ начинает употребляться для вы­ражения «покорной непокорности», приобретая дополни­тельный символический смысл взаимоотношений власти и народа.

3) ПВ, поверхностное значение у которых фактически отсутствует, а через глубинное актуализируется системный смысл;

Tnotcemmu, тапка Мономаха,.. - речь идет, естествен­но, не о шапке и даже не столько о бремени власти, сколь­ко о тягости забот, взваливаемых на себя кем-либо. _ftn J;^{П0Требление ПВ всех т}Р^ех Упомянутых типов оказы-^^Д0СТаТ°?° ^{4aCTbW B речи} ^временных носителей ^{0бенн0 в яз}ы*е СМИ самых разных на- ^{Т0М П0НИШние} шкетов, в которых фи­ последних двух типов, представляет боль-

рук«^

?Гбыт7 ^иФ^икаЧ™ эти

гут оыть разделены на две группы:

208

дим^пГ™^{6 упот}Р^ебл™ ПВ представляется необхо-?Гбыт7 °^{ДНа класси}Ф^икаЧ™ этих единиц, которые мо­гут оыть разделены на две группы:

1) «канонические» ПВ; они выступают как строгая ци­ тата, не подвергающаяся изменениям:

Чайки стонут перед бурей (МК, 24. 07. 96); Здесь пти­цы не поют.., (КП, 13. 11. 95);

2) трансформированные ПВ; они подвергаются опре­ деленным изменениям, которые таковы, что ПВ легко опознается и восстанавливается:

Когда актеры были большими (МК, 23.09,95); Кучме не сдается наш гордый «Варяг» (МК, 03. Об. 96).

Можно выделить различные типы подобной трансфор­мации '.

— «Замещение». Вместо «канонического» слова вставляется иное, как правило, совпадающее с первым по своим морфологическим характеристикам, ритмической структуре и синтаксической позиции, При «замещении» прямое значение ПВ обычно играет достаточно важную роль, причем смысловая нагрузка падает именно на заме­ щающее (новое) слово. Например:

Что нам стоит храм построить (заголовок статьи о строи­тельстве Храма Христа Спасителя) (МК, 03. 12. 95);

Ревет и стонет Нил широкий (реклама тура по Египту) (Ц.-П., № 12/96);

Жить стало лучше, жить стало векселее (об инвестиции денег в ценные бумаги) (МК, 25. 03. 96).

— «Усечение». Здесь возможны два варианта: или все ПВ оказывается незаконченным, или «усеченным» яв­ ляется какой-либо из его компонентов. Например:

Я русский бы выучил... (заголовок статьи о справочниках по художественной литературе) (МК, 17. 02. 95);

¹ Подробная классификация типов подобных трансформаций, не­сколько отличающаяся от предложенной нами, содержится в [Мака-ревич],

209

Безумству X. поем мы П. (заголовок статьи о вручении кине­матографических призов) (МК, 13. 08. 95).

— «Контаминация». Соединение двух или не­ скольких ПВ в одно. Например:

Осколки разбитого вдребезги, объединяйтесь! (о принятии Думой закона создающего базу для объединения республик бывшего СССР) (МК, 09. 04. 96);

— «Добавление ».К исходному ПВ добавляется несколько новых компонентов, на которые и падает основная смысловая нагрузка. Например:

Моя милиция меня Öepeoicem... Сначала посадит, потом сте­режет (о работе московской милиции) <КП, 11. 09. 96).

Различие в функционировании этих двух типов выска­зывании заключается в том, что трансформированное ПВ сначала сопоставляется с «каноническим», а потом уже начинает работать механизм, о котором речь шла выше. При этом поверхностное значение трансформированного ш* никогда не бывает «прозрачным», оно всегда активно

™?^{УеТ В Ф}„°Р^МИР°^ВЕ™ смысла высказывания, при этом основной акцент падает именно на то слово или сло­ восочетание которое замещает «классическое» в «кано- Гж" Тъ '^Т- ^е<аКТ^Н° ^используетсяприем,который мед™? ^аН «^о6манУгое ожидание», Рассмотрим

нами Гп ^Пршеры' ^пеР^ВЬ1Й из которых заимствован нами в [Захаренко и др.: 97].

о pfcnT/гТгГ ^д0ХЛ°^е~~ ^{подзагол}°вок раздела статьи necnS ,?£Л^{КОТОром идет} Р^еЧь о среднеазиатских зывания ^{( К> 19}' °³' ⁹⁵⁾' винное значение выска-буюшГ Z ^{П0ДчерКивание}> «о ситуация деликатная, тре-™t_Hf ^{И 0СТ}°Р°^ЖН0^ обращения (не всегда по и™за упГ° Г^еНН° ^{К ВОСТОКУ)} - ^во многом «снимается» ^d У^потР^ебления в трансформированном ПВ «низкого»

™?^{УеТ В Ф}„°Р^МИР°^ВЕ™ смысла высказывания, при этом основной акцент падает и

слова, на которое и падает основная смысловая нагрузка, таким способом автор выражает свое скептическое отно­шение к возможностям каких-либо серьезных преобразо­ваний в среднеазиатских республиках.

Луч света в темном государстве — заголовок статьи о ходе экономической реформы в Татарстане (Изв., 13.06.96). Заглавие сразу дает понять, что автор статьи считает успешными те преобразования, которые прово­дятся в указанной республике, что, по его мнению, выгод­но отличает ее от других российских территорий. Несмо­тря на то, что приведенное ПВ мгновенно вызывают в со­знании носителей русского языка представление о статье Н. А. Добролюбова и через нее о пьесе А, Н. Островского, указанные тексты не играют большой роли при формиро­вании смысла заголовка, а на первый план выходит пря­мое, поверхностное значение трансформированного ПВ. Обратим внимание еще на одну особенность ПВ. Они, как правило, в большей или меньшей мере способствуют сни­жению текста, в который включаются (диапазон такого снижения может быть чрезвычайно широк: от легкой иро­нии до ерничества). В рассматриваемом примере сниже­ние выражено совсем слабо, его можно охарактеризовать как «неполная серьезность», так как при «серьезном» про­чтении подобный заголовок выглядит, с одной стороны, чрезвычайно выспренно и безвкусно, а с другой— доста­точно оскорбительно для той страны, в которой живет и автор статьи. Однако все это «снимается» именно благо­даря глубинному значению ПВ, которое не только позво­ляет «видеть» поверхностное значение, но и заставляет «смотреть» сквозь него.

ПВ гораздо сложнее систематизировать и описать, чем ПИ или ПТ, как в силу разнородности этих высказыва­ний, так и в силу динамичности, подвижности их корпуса. Одним из основных источников ПВ в современном рус-

211

ском дискурсе являются тексты телевизионной рекламы, которые, с одной стороны, постоянно и навязчиво повто­ряются, что обусловливает их широкую известность, а с другой — бытуют в телевизионном пространстве очень недолго, а это приводит к их быстрой забываемости; так, сегодня практически совершенно вышли из употребления такие слоганы, как, например, Ждем-d; Марта, это толь­ко начало; При всем богатстве выбора другой альтернати­вы нет и др., которые в момент своего существования на экране телевизора активно употреблялись как в печатных СМИ, так и в бытовом общении членов русского ЛКС. 1 Юхожа судьба и многих ПВ политического дискурса (так, сегодня практически забыты Борис, ты не прав! Процесс пошел и др.). Большую стабильность обнаруживают ПВ, пришедшие из популярных кинофильмов (Огласите весь список, пожалуйста!; Меня терзают смутные сомнения', Вор должен сидеть в тюрьме), однако судить о том, на­сколько долго они еще будут входить в русскую КБ, се­годня достаточно трудно (например, сегодня весьма ред­ки ПВ, пришедшие из таких классических кинофильмов советской эпохи, как «Чапаев» и др.), Наконец, могут быть выделены «бессмертные»' ПВ, функционирующие в речи носителей языка на протяжении нескольких поколений и не обнаруживающие тенденции к выпадению из когнитив­ной базы; наиболее ярким примером подобных высказы­вании могут служить цитаты из классики: Москва, какмно-

в7паТп°^МЗвУ7Г ^Стжи~^ка- оядя..,,Имальчикик_Ровавые вглазахкяр. Можно говорить также об «умирающих» ПВ,

обн!п^^НаХ°^{ДЯТСЯ В настоя}Щ^{ее в}Р^я на периферии КБ и обнаруживают тенденцию к выходу из нее, переходу в раз­ряд социумно-прецедентных, а возможно, и к полному

в когш~_йТ ^{Класси(}£^{икацм ПВ п}° степени их «устойчивости» когнитивной базе подробно излагается в [Красных и др. 96].

212

забвению. Такие ПВ остаются хорошо знакомыми сред­нему и старшему поколению носителей языка, хотя и до­статочно редко используются ими в своей речи, но прак­тически неизвестны или известны очень слабо молодежи. Наиболее яркими примерами ПВ этого типа являются высказывания, представляющие из себя идеологические лозунги и формулы: Догоним и перегоним США!; Учиться^ учиться, учиться!; Советское значит отличное и др. Лю­бопытно, что такая формула, как Бытие определяет со­знание, которая была объектом активных трансформаций, имеющих целью создать комический эффект (Битие опре­деляет сознание; Питие определяет сознание; при этом ис­точником комизма являлась «кощунственная» языковая игра с сакральным заклинанием), оказывается слабо зна­кома тем, кому сейчас 16—20 лет, а если эта формула и знакома им, то, конечно, лишена для них сакрального смысла, поэтому приведенные преобразования остаются совершенно непонятными и лишенными какого-либо комизма. ПВ этого типа мы отличаем от текстов телеви­зионной рекламы, так как последние стремительно вры­ваются в КБ и столь же быстро выпадают из нее; первые же, пребывая на периферии КБ, могут существовать до­статочно длительное время и при определенных условиях акту ализиров аться.

ПВ, вероятно, в наибольшей степени по сравнению с другими ПФ демонстрируют динамику изменений КБ и те процессы, которые в ней происходят. Наблюдение за этими единицами позволяет говорить о существовании не­которых национально детерминированных алгоритмах формирования этой базы. Так, подавляющее большинство используемых в современной русской речи ПВ, заимство­ванных из телевизионной рекламы, пришли из россий­ских рекламных роликов, хотя зарубежные (производства США, Франции, Италии и пр.) значительно превосходят

213

большинство отечественных по качеству и не уступают последним количественно. Одной из целей создателей ре­кламы является автоматизация в воспроизводстве реклам­ного слогана, превращение его в клише сознания и языка; отечественные авторы соответствующей телепродукции (осознанно или нет) ориентируются на существующие в русском ЛКС алгоритмы формирования КБ и добивают­ся значительно большего эффекта, чем их зарубежные кол­леги (достаточно вспомнить оглушительный успех реклам­ного сериала МММ).

Говоря о функционировании ПВ, нужно заметить, что здесь могут быть предложены два самых общих случая¹.

1. Реальная ситуация речи по каким-либо признакам сополагается автором с некоторой типовой прецедентной ситуацией, на которую указывает в данном случае ПВ, вы­ступая как означающее ПС:

...Там продолжают брать борзыми гценками(т статьи о взят­ках в виде подарков чиновникам префектур и муниципалитетов) \У12ъ,, 11.02.96);

Наш паровоз вперед пошел. После долгой раскачки наконец-то КГ^'Г ^{ПпРОв03 д} »ои кампании...

При употреблении ПВ реальной ситуации речи авто­ром приписываются те или иные признаки идеальной пре­цедентной ситуации. Употребление ПВ при этом сродни метафоре. Правильнее, вероятно, говорить не о «чистой» метафоре, а о тенденции к метафоричности. Метафора отождествляет, ПВ же сополагает, не настаивая на уподо­блении, иногда даже, наоборот, подчеркивая контрасты.

2. Та или иная речевая конструкция вызывает ассоциа­ции [фонетические, словообразовательные, синтаксиче-

' См. [Гудков и др. 976]. 214

ские...) с ПВ, что провоцирует употребление последнего. При этом ПВ оказывается практически лишено связи с ПС и/или с ПТ, глубинное значение и смысл высказывания не играют никакой роли, идет или апелляция к поверхност­ному значению, или ПВ оказывается практически асеман-тичным;

Мавр(оди) сделал свое дело (заголовок статьи об отказе Центризбиркома зарегистрировать партийные списки С. Мав­роди);

Много Шумейко из ничего (заголовок статьи о создании В. Шумейко движения «Реформы — новый курс»).

Употребление ПВ в этом случае близко к языковой игре, каламбуру, причем эта игра, как видно из приве­денных выше примеров, может даже затемнять «прямое» поверхностное значение.

При рассмотрении функционирования ПВ в речи не­обходимо остановиться на вопросе о том, почему носите­ли русского языка регулярно употребляют ПВ. Употреб­ление ПВ вносит в текст оттенок экспрессивности. Ана­лиз текстов СМИ показывает, что экспрессивность в дан­ном случае направлена на создание комического эффек­та, ведь «важной тенденцией эстетики кооперативной не­конфликтной стратегии является комическое» [Лазутки­на: 81], кооперативность при этом подчеркивается апел­ляцией к единому фонду знаний, это объясняет активное использование в текстах СМИ, ориентированных на не­конфликтность со «своим» читателем, различных преце­дентных феноменов для создания комического эффекта (ср.; «Комический фон речевого общения создается гово­рящим с помощью юмористических прецедентных текстов, пословиц, крылатых выражений» [Лазуткина: 82]). Не останавливаясь на этом вопросе подробно, обратим вни­мание на некоторые характерные приемы создания та­кого эффекта при помощи употребления ПВ. Основным

215

приемом при этом является противопоставление и пере­вертывание «верха» и «низа».

• «Высокому» субъекту приписывается «низкий» пре­ дикат: Но «комсомольская богиня»... сколотила воровскую шайку (Изв., 29. 11.95).

• Высказывание обладает статусом «высокого», но в него вносятся «низкие» элементы: Отсель платить мы будем шведам (из статьи о выплате российских долгов Швеции).

• «Низкое» содержание выражается ПВ, связанным с «высоким» ПТ: Тираны мира, трепещите (заголовок ре­ кламной статьи о новом средстве борьбы с тараканами) (Ц.-П., № 12/96).

Можно заметить, что как в языке СМИ, так и в быто­вом общении носителей русского языка при употреблении ПВ мы сталкиваемся с явлением энантиосемии [Красных и др. 96: Н0—П2], т. е. означающему приписывается означаемое, являющееся антонимом его первоначально­го означаемого. Подробнее об энантиосемии мы остано­вимся в главе, посвященной прецедентным именам, здесь же ограничимся только одним примером, который приве­ден и подробно проанализирован в [Красных и др. 96:114]. Известный лозунг эпохи «застоя» Два мира — два детства должен был декларировать противопоставление счастли­вого детства советских детей и полного ужасов детства их сверстников в капиталистических странах. Однако в не­официальном языке уже в ту эпоху (тем более в настоящее время) этот лозунг употреблялся (-ется) в обратном зна­чении: благополучное детство жителей стран Запада противопоставляется незавидной судьбе российских детей.

Синтаксические фразеологизмы. Синтаксические фразеологизмы в отличие от лексических не относятся к числу номинативных средств языка, они играют не-

216

сколько меньшую роль в хранении и трансляции куль­турной информации, но рассмотрение указанных единиц в социокультурном аспекте позволяет выявить характер­ные особенности отражения в языке специфики националь­ного восприятия и категоризации окружающей действи­тельности. Мы согласны с А. В. Величко, которая указы­вает; «При рассмотрении синтаксических фразеологиз­мов (СФ) в социокультурном аспекте прослеживается их двоякая природа. С одной стороны, СФ отражают в своей семантике свойства человеческой личности, чело­века вне его национальной принадлежности. <...> С дру­гой стороны, СФ представляют собой специфические рус­ские построения, так как они отражают особенности рус­ского национального менталитета, характера осознания реального мира именно русским человеком. <...> Этим объясняется, например, чрезвычайная детализация оцен­ки, представленная большим количеством оценочных СФ (Вот это цветы! Розы — это цветы! Всем цветам цветы! Чем не 1(веты! Тоже мне 1{веты!)» [Величко: 108]. Такие качества национального характера русских, как эмоциональность, максимализм, категоричность сужде­ний и др,, находят свое воплощение в языке и речев ой прак­тике русских (см., напр., [Вежбицкая]), например, суще­ствуют определенные зоны «сгущения» СФ. Так, в русском языке оказывается большее по сравнению со многими языками количество СФ, которые детализируют эмоцио­нальную оценку явлений окружающей действительности, акцентированное суждение о них. К сожалению, в настоя­щее время мы не располагаем сколько-нибудь обшир­ными данными сопоставительного анализа семантики и употребления СФ в различных языках, чтобы делать более конкретные выводы, но заметим, что исследова­ния в данной области представляются весьма перспектив­ными.

217

Русское простое предложение и русская языковая кар­тина мира. Специфике существования и функциониро­вания в языке синтаксических конструкций определен­ных типов, предложений, построенных по определенным структурным схемам, в связи с отражением в них особен­ностей мировидения и мировосприятия носителей языка пока не уделялось серьезного внимания при изучении проблем МКК. Однако в последнее время ситуация нача­ла меняться, и многие ученые обращаются к исследованию указанной проблемы. Классической работой в этом на­правлении можно признать «Русский язык» А. Вежбицкой. Данный исследователь пытается установить зависимость между наиболее, с ее точки зрения, типичными чертами русского национального характера (эмоциональность, склонность к пассивности и фатализму, антирационализм, неконтролируемость чувств и др.) и гораздо более актив­ным, чем в английском языке, употреблением различного типа инфинитивных и рефлексивных конструкций, суще­ствованием и регулярным употреблением большого ко­личества безличных предложений различной структуры [Вежбицкая]. А. Вежбицкая пишет: «Синтаксическая типология языков мира говорит о том, что существует два разных способа смотреть на действительный мир, отно­сительно которых могут быть распределены все естествен­ные языки. Первый подход — это по преимуществу опи­сание мира в терминах причин и следствий; второй под­ход дает более субъективную, более импрессионисти­ческую, более феноменологическую картину мира. Из европейских языков русский, по-видимому, дальше дру­гих продвинулся по феноменологическому пути» [Вежбиц­кая: 73]. Исследователь считает, что синтаксически это проявляется в той огромной роли, которую в русском язы­ке играют безличные и бессубъектные предложения. Она полагает, что безличные конструкции «представляют

218

людей не агентами, не активными действующими лица­ми, а пассивными и более или менее бессильными, не кон­тролирующими события экспериенцерами», безличные конструкции «предполагают, что мир в конечном счете являет собой сущность непознаваемую и полную загадок, а истинные причины событий неясны и непостижимы (Его переехало трамваем, Его убило молнией)-» [Вежбиц-кая: 73].

Мы хотим коротко остановиться на особенностях се­мантики и функционирования некоторых типов русских бессубъектных предложений, обращая внимание не столько на лингвистические и методические аспекты их презентации инофонам, сколько на те аспекты русской культуры, которые невозможно игнорировать при описа­нии правил употребления указанных единиц, оговоримся сразу, что серьезность и глубина поставленной проблемы не позволяют нам предложить детальное ее исследование, мы постараемся лишь показать ее актуальность и наме­тить некоторые подходы к ее изучению.

Необходимо согласиться с тезисом А. Вежбицкой о том, что в русском языке в значительно большем количестве, чем, скажем, в романских и германских языках, пред­ставлены бессубъектные конструкции различных типов. Последние являются яркой типологической особенностью русского языка, широко распространены в речи, облада­ют богатым коммуникативным потенциалом [Дэвидсон: 77]. При этом употребление в речи подобньгх конструк­ций вызывает у инофонов серьезные затруднения. Как сви­детельствует опыт, иностранные учашиеся стремятся из­бегать употребления этих предложений, в их речи замет­на тенденция к использованию лишь двусоставных пред­ложений. В случае же оперирования бессубъектными конструкциями часто появляются ошибки как при по-

219

рождении, так и при восприятии речи Приведем несколь­ко примеров подобных ошибок.

В одном из кинофильмов, которые смотрела группа американских студентов, был представлен следующий диалог между мужем и женой: •

• Почему ты не спишь?

• Что-то не спится.

Американцы восприняли вторую реплику как совер­шенно тавтологичную, что в данной коммуникативной ситуации было квалифицировано как грубость и отказ продолжать разговор. (Ср.:- Что ты делаешь?~ Я де­лаю то, что делаю; — Почему ты так себя ведешь? — По­тому,)

Для студентов из Болгарии, находящихся на самом вы­соком уровне владения русским языком (заметим, что в болгарском языке бессубъектные конструкции также пред­ставлены в большом количестве), серьезное затруднение представляют, например неопределенно-личные предло­жения, употребляемые в ситуации, когда производитель действия (носитель состояния) хорошо известен и прямо представлен в контексте или в ситуации речи. Например:

Любила ли она Старкова или нет — не поймешь, но то, что ее бросили, она переживала тяжело. А почему он ее бросил — тоже ясно: приехала жена с ребенком и надо было что-то решать. (Ю. Домбровский)

— Ну что же это такое! - воскликнул Воланд. — Зачем ты

не? штатов?"^{17 И} ™ ^К°^{Й ЧСрт ТСбе} "^{УЖеН гаЛСТуК) если на тебе} (...) Голос кота обиженно дрогнул:

— Я вижу, что ко мне применяют кое-какие придирки, и вижу, что предо мною стоит серьезная проблема - быть ли мне вообще на балу? (М, Булгаков)

Значение «несущественность субъекта действия для го­ворящего, важность самого действия вне зависимости от

220

его производителя» не было воспринято болгарскими сту­дентами.

Можно также привести большое количество ошибок при употреблении русских бессубъектных конструкций, вызванных непониманием значения и употребления по­следних, а также интерференцией родного языка учащих­ся. Характерно употребление, например, англоговорящи­ми инофонами двусоставных конструкций с они {they) и люди (people) на месте подлежащего вместо русских не­определенно-личных конструкций и неполных страдатель­ных оборотов:

• В школе люди его не любят (вм.; В школе его не лю­ бят);

• В газете они написали, что сегодня будет доокдь (вм.: В газете было написано...; В газете написали...).

Совершенно непонятным для испаноговорящих учащихся остался смысл такого диалога:

• После той аварии на заводе... После того, как убило Ваше­ го мужа..,

• Его не убило! Его убили!

Количество примеров можно легко увеличить, но и приведенных, на наш взгляд, достаточно для иллюстра­ции мысли о том, что специфика функционирования рас­смотренных выше конструкций определяется семантикой самих конструкций вне зависимости от конкретного лек­сического наполнения. Семантика же предложений, кото­рые относятся к интересующей нас группе, отражает за­фиксированные языком особенности восприятия русски­ми окружающего мира.

В каждой ситуации говорящий может выразить свою мысль различными способами, он располагает определен­ным набором конструкций, которые в той или иной ситу­ации могут выступать как прагматические эквиваленты

221

[Падучева; 32]. Конструкции, близкие по значению, могут регулярно выступать как прагматические эквиваленты друг друга в одних контекстах, в других же различия меж­ду ними не могут нейтрализовываться и выходят на пер­вый план (ср.: Вам доставили письмо, Вот письмо для вас. Вам доставлено письмо. Посыльный {кто-то) принес пись­мо для Вас; Дом был разрушен бурей. Буря разрушила дом; На улице шум. На улице шумят. На улице шумно. На улице кто-то шумит). Само наличие такого большого количе­ства близких конструкций показывает чрезвычайную важ­ность детализации и дифференциации для русских различ­ных форм бессубъектности и неопределенности субъекта по сравнению с носителями многих других языков.

Не имея возможности представить более широкую кар­тину, рассмотрим в качестве примера некоторые особен­ности функционирования таких специфически русских конструкций, как неопределенно-личные предложения (НЛП), в их сопоставлении с конструкциями, которые близки им по своему типовому значению и могут достаточ­но регулярно выступать как прагматические эквиваленты НЛП (неполные страдательные обороты, предложения с неопределенным местоимением на месте подлежащего, некоторые типы номинативных предложений (с главным членом-девербиативом) и др.). Остановимся лишь на тех случаях, когда возможно употребление только НЛП, суб­ституция этого предложения иной конструкцией в реаль­ной ситуации речи оказывается невозможной или нехарак­терной, и постараемся вьщелить причины, которые детер­минируют употребление НЛП, значение и смысл выска­зывания, содержащего указанную структуру, показать, что причины эти определяются не только лингвистическими, но и экстралингвистическими факторами.

1) Употребление НЛП необходимо или безусловно предпочтительно в том случае, когда говорящий стре-

222

мится представить единичное конкретное действие (состо­яние) определенного лица как типичное, обобщенное, ха­рактерное для некоторого множества лиц. Например:

Христофоров сказал Ретизанову, что противник (по дуэли. —Д. Г.) осведомился о его здоровье.

— Ха\ — засмеялся Ретизанов. — Сначала убьют, а по­ том справляются, хорошо ли убили.

Помолчав, он добавил:

— Но Никодимов меня ранил. Это естественно... (Б. Зайцев)

2) Употребление НЛП определяется тем, что говоря­ щий описывает действия лица, незнакомого ему, но при­ сутствующего в ситуации речи. Употребление в подобных случаях указанной конструкции является узусным, закреп­ ленным за данной ситуацией, во многом это определяется правилами русского речевого этикета: говорящий не знает, как назвать производителя действия, говорить же о присутствующих, употребляя местоимения 3-го лица или указательные местоимения, считается не совсем коррект­ ным. Например:

Вот, Павел Петрович, это к Вам. Письмо принесли.

3) Говорящий стремится скрыть известного ему конк­ ретного производителя действия (носителя состояния), не нарушая при этом постулата истинности высказывания. Например:

Екатерина дама ему (Державину. — Д. Г.) поцеловать руку и с улыбкой сказала присутствующим:

— Это мой собственный автор, которого притес­няли (...).

Все были восхищены, но и притеснители не могли по­жаловаться. Никто из них не был назван, они не услышали ни одного упрека и сохранили места свои. (В. Ходасевич)

223

4) Говорящий стремится подчеркнуть, что при актуаль­ности самого действия (состояния) абсолютно неактуален его производитель (носитель). Например:

Мужчина посмотрел на Кольку холодно, жестко, и цвет его глаз был такой же стальной, как дуло его ружья на­правленного на Кольку. (...) Колька без страха подумал, что его, наверное, ^бъют (...), _но, наверно, больно только, когда ПШштдштружье, а потом, когда выстрелят, больно уже не будет. (А. Приставкин)

Приведенные примеры, как нам представляется, сви­детельствуют о сложном переплетении как собственно язы­ковых, так и экстралингвистических факторов, обуслов­ливающих употребление в речи рассматриваемых единиц, мы видим различные формы имплицитно присутствую­щего в НЛП неопределенного субъекта, вариативность смыслов, передаваемых при помощи данных конструкций, ьсе это позволяет сделать вывод о закрепленной в русском языке специфике отражения окружающей действитель­ности, о способности русских воспринимать действие (со­стояние) вне его конкретного производителя (носителя), даже если он вполне определен и присутствует в ситуации речи или обозначен в контексте. Это отражает такие осо-оенностиречи русских, как уже отмеченные в литературе [Красных 97] стремление избегать прямых номинаций, неопределенность, эллиптичность, при частой категорич­ности моральных суждений стремление избегать прямого оьвинения конкретных лиц, критикуя как бы само дей­ствие, а не его производителя¹, тенденцию к анонимно-сти, унаследованную еще от культуры Древней Руси, мень-

^{В разгов}°Р^{е с} капитаном Лебядкиным. -Д. П ^{Перечислт äce} Wcmywiemm тпитапа: пьянство, ера-7; "^азШтеи'^' Марье Тишфшпе, то, что ее взми ₃₁шет,сьмасугрож™опубли1(ФДо

224

шуго индивидуализированность речи по сравнению со мно­гими европейскими языками. Мы не уверены, что можно столь категорично и прямо связывать указанные черты со свойствами национального характера, как это делает А. Вежбицкая (на наш взгляд, данный исследователь не­сколько односторонне рассматривает последний феномен, выделяя лишь некоторые его особенности и игнорируя другие, не менее важные). Однако безусловная связь меж­ду бытованием в языке конструкций, подобных рассмот­ренным, и спецификой национального менталитета, тем отражением мира, которое санкционируется данной культурой, очевидна.

Подводя итоги своим предыдущим рассуждениям, под­черкнем, что рассматриваемая проблема только-только ставится в современной лингвистике и еще ждет своего подробного изучения. В этом разделе мы пытались лишь показать перспективность поисков в данном направлении и наметить один из возможных подходов к изучению дан­ной проблемы на весьма ограниченном материале.

Текст и проблемы МКК. Название данного раздела является, конечно, весьма широким и нуждается в суже­нии., Мы не можем сколько-нибудь подробно остановить­ся на проблеме текста вообще и ограничимся рассмотре­нием преимущественно художественных текстов, а среди последних сосредоточим свое внимание на прецедентных текстах (ПТ).

Корпус ПТ представляет собой определенную парадиг­му образцовых текстов национальной культуры, изучение которых представляется необходимым при социализации личности в Л КС, апелляция к ним постоянно возобнов-

с тоевский). Действия, совершенные конкретным лицом, описывают­ся номинативным» предложениями с главным чпеном-девсрбиативом и НЛП.

8 - 2541 225

ляется в рамках этого сообщества. Корпус ПТ в не мень­шей степени, чем «пантеон» прецедентных имен, отража­ет и формирует шкалу ценностных ориентации Л КС. На основании изучения этих текстов и прежде всего анализа инвариантов их восприятия, хранящихся в когнитивной базе, можно делать выводы о действиях, поступках, чер­тах характера и т, п., которые в данном сообществе поощ­ряются/осуждаются.

ПТ в определенном отношении образуют прототексты национальной культуры, тог фундамент на котором осно­вываются все другие тексты (даже споря с ними и отрицая их). ПТ образуют своего рода метауровень, к которому обращается при восприятии и порождении текста прак­тически любой носитель культуры, Они во многом задают границы и основные векторы развития национального кудьтурного пространства. Из сказанного следует, что без знания этих текстов невозможно сколько-нибудь адекват­ное и полноценное понимание не только текстов той или иной культуры, обнаружение их интертекстуальных свя­зей, но и понимание самой культуры.

Ведя разговор о ПТ, мы обращаемся прежде всего к художественным текстам. Этому есть несколько причин. Во-первых, для русской культуры характерна «литерату-роцентричность», особо'е положение в ней занимают имен­но художественные тексты и их авторы, во-вторых, кроме серьезного влияния На коммуникативное поведение чле­нов русского лингво-культурного сообщества, художе­ственные тексты (прежде всего — прецедентные тексты) играют важную роль при обучении инофонов МКК на рус­ском языке, выступая и как средство обучения, и как кри­терий владения языком (умение читать, понимать и ин­терпретировать художественный текст является одним из важнейших показателей степени коммуникативной ком­петенции учащихся), и как цель обучения (практика пока-

226

зывает, что именно желание читать в оригинале тексты русской литературы служит для многих иностранцев глав­ным стимулом к изучению русского языка). Заметим так­же, что различия в интерпретации одного и того же текс­та представителями различных ЛКС выступают ярким по­казателем различий в коллективном сознании представи­телей различных культур, свидетельствуют, как уже гово­рилось выше, о наличии «лакун» в той или иной культуре относительно другой.

Это приводит к тому, что проблема художественного текста в МКК достаточно подробно изучалась в таких на­правлениях теоретической и прикладной лингвистики, как лингвострановедение (см., напр.: [Верещагин, Костомаров 83: 135—182, 231—259], [Интерпретация], [ЛиТ]) и этно-психолингвистика (см., напр.: [Сорокин 7S6], [Антипов и др.], [Этнопсихолингвистика]), поэтому мы позволим себе не останавливаться на некоторых вопросах, получивших широкое освещение, и положениях, представляющихся сегодня очевидными. С другой стороны, необходимо от­метить, что многие ключевые проблемы, связанные с ука­занной темой, не получили однозначного толкования и не могут считаться решенными. Мы постараемся в даль­нейшем указать один из возможных путей к рассмотре­нию тех аспектов художественного текста, на которые до настоящего времени не обращали должного внимания.

Мы останавливаемся прежде всего на специфике вос­приятия и интерпретации ПТ. При всей индивидуаль­ности этого восприятия существуют интерпретации этих текстов, считающиеся в ЛКС образцовыми, «правильны­ми». Мы не готовы обсуждать этимологию этих интерпре­таций, но постулируем как то, что они существуют, так и то, что большинство членов ЛКС владеет строящимися на основании этих интерпретаций представлениями о ПТ вне зависимости от собственного отношения той или иной

8* 227

языковой личности к конкретному тексту. Данные кол­лективные представления задают определенный алгоритм восприятия художественного текста, характерный для той или иной культуры'.

Мы постараемся подробнее раскрыть и аргументиро­вать приведенные выше тезисы, остановившись прежде на вопросах нашего понимания текста, художественного текс­та и его интерпретации. Перечисленные вопросы относятся к числу фундаментальных для филологической науки и бу­дут обсуждаться нами, конечно, не во всей своей полноте и сложности, но в сильно редуцированном виде; остава­ясь в рамках интересующих нас проблем, мы будем рас­сматривать прежде всего различия в инвариантах воспри­ятия прецедентных текстов, существующие в различных Л КС. Остановимся вначале на более подробном обосно­вании определения ПТ, которое было дано нами ранее.

Понятие текста, являющееся одним из центральных для целого ряда научных дисциплин, остается одним из наи­более неопределенных. Этим термином именуются едини­цы совершенно разного уровня и объема.

Так, ряд исследователей настаивает на обязательности письменной фиксации, графического оформления текста. С этой точки зрения, «текст — письменное по форме рече­вое произведение, принадлежащее одному участнику ком­муникации, законченное и правильно оформленное» [За­рубина: И]².

¹ В данном случае речь может идти об особенности человеческого мировосприятия, диктующее то, что «более привычные, освоенные данной культурой реалии выступают метаязыком, формой, в кото­рой отображается и фиксируется иная реальность» [Петренко: 34].

^г Ср. также: «Текст — произведение речетворческого процесса, обладающее завершенностью, объективированное в виде письменного документа, литературно обработанное в соответствии с типом этого документа» [Гальперин-И.: 18].

228

С другой стороны, существует традиция, противящая­ся вынесению произведений устной речи за рамки текста. Ученые, придерживающиеся данного направления, отно­сят к текстам не только письменные, но и устные произве­дения, говорят об «интонационном оформлении текста», «просодике текста» и т. п. [Николаева: 17]. В русле этого подхода текст определяется как «предикативное высказы­вание» [Верещагин, Костомаров 83: 136].

Еще шире понимается текст теми исследователями, ко­торые называют этим термином «максимально информа­тивную единицу языка, которая должна быть определена как такая совокупность высказываний, в которой осуще­ствляется законченный процесс информации» [Колшан-ский 84: 32]. Приданном подходе основным критерием вы­деления текста является законченность и полнота (с точ­ки зрения автора) передаваемой в нем информации.

Но легко заметить, что информация может кодировать­ся не только с помощью вербальных средств. Это позво­ляет говорить о невербальных Текстах, еще шире раздви­гать границы понятия «текст»; «Любой материальный но­ситель информации может быть назван текстом» [Лотман 85:3]'. При этом подходе целая культура может понимать­ся как единый текст [Лотман 96: 41—42]².

Возможно, наконец, и еще более широкое понимание текста, выводящее последний вообще за рамки семиоти­ческих систем. Так, И. Пригожий, описывая свои опыты, указывает: «В условиях, далеких от равновесия, наблю-

¹ Ср.: «Под текстом мы будем подразумевать связную, компакт­ ную, воспроизводимую последовательность знаков или образов, раз­ вернутую по стреле времени, выражающую некоторое содержание и обладающую смыслом, в принципе доступным пониманию» (Бруд- ный: 20].

² См. также [Дридзе 84: 236—237].

229

даются колебания, в которых налицо определенная по­следовательность, текст» (Цит. по: [Брудный: 12]).

Конечно, этот беглый и поверхностный обзор не ис­черпывает всех существующих подходов к определению интересующего нас термина, мы и не стремились предста­вить подобный обзор, но остановились на приведенных определениях) полагая, что они достаточно наглядно сви­детельствуют о том, что различные ученые называют текстом единицы совершенно разного порядка. Любой из перечисленных подходов имеет право на существование, мы не отрицаем ни одного из них, но постараемся обосно­вать то понимание текста, которое отвечает задачам, ре­шаемым в данной работе и которого мы будем придержи­ваться в дальнейшем.

Мы понимаем под текстом продукт речемысли-тельной деятельности, вербально выраженный и знаково зафиксированный, обладающий, с точки зрения его авто­ра, информативной и содержательной самодостаточ­ностью; значение текста не равно простой сумме состав­ляющих его единиц¹.

Таким образом, текстами мы называем только вербаль­ные тексты, причем как устные, так и письменные; слож­ные семиотические образования невербального характе­ра мы текстами не называем.

Теперь необходимо остановиться на критериях отне­сения того или иного текста к национально прецедентным.

Приведем еще раз определение Ю. Н. Караулова, бла­годаря которому термин «прецедентный текст» вошел в научное обращение. Данный исследователь называет пре­цедентными тексты «1) значимые для той или иной лич­ности в познавательном и эмоциональном отношении, 2) имеющие сверхличностный характер, т. е. хорошо из-

¹ [Красных и др. 97]. 230

вестные широкому окружению данной личности, включая ее предшественников и современников, и, наконец, такие, 3) обращение к которым возобновляется неоднократно в дискурсе данной языковой личности» [Караулов 87: 216]. Как уже говорилось выше, мы понимаем текст не так ши­роко, как Ю. Н. Караулов, к прецедентным же относим только национально прецедентные тексты (не отрицая при этом существования и иных уровней прецедентности). По­этому мы, признавая выделенные выше критерии, счита­ем необходимым уточнить их и конкретизировать в при­менении к нашему пониманию ПТ, а также предложить собственные критерии.

Такой критерий, как «широкая известность текста», вряд ли можно назвать определенным. Что понимать под известностью текста? Способность достаточно полно пе­ресказать его содержание? Знание его автора? Знакомство с различными интерпретациями этого текста? Понимание основной проблематики написанного? Количество подоб­ных вопросов без труда можно увеличить. Между тем текст может обладать статусом прецедентного даже в том слу­чае, если многие (даже большинство) членов ЛКС его не читали. Основным критерием прецедентности в данном случае является существование НДМП данного текста, знакомство большинства членов ЛКС с хранящимся в на­циональной КБ инвариантом восприятия последнего. Дан­ный инвариант может существенно отличаться от индиви­дуального понимания того или иного текста, сильно огра­ничивать «веер интерпретаций» этого текста, задавая же­сткие границы его понимания, с которыми каждый из нас может быть не согласен, но практически любой член ЛКС знает этот инвариант, который актуализируется (возмож­но, совместно с противоречащим ему индивидуальным представлением) при каждом указании на текст. Так, ска­жем, инвариант восприятия такого ПТ, как «Евгений Оне-

231

гин», не позволяет трактовать этот текст как трагический, глубоко печальный, вызывающий чувство тоски и безыс­ходности, хотя описываемые в данном тексте события вполне могут (а возможно, и должны) вызывать подоб­ные чувства (мы никоим образом не пытаемся анализиро­вать текст упомянутого произведения, говорить о весьма сложной диалектике его формы и содержания). Заметим, что инофон может плохо понимать или не понимать во­все принятого в русском ЛКС представления о данном тек­сте, удивляться, почему роман, описывающий бессмыслен­ное убийство ни в чем не повинного юноши, неудавшую­ся любовь, жалкую судьбу не сумевшего себя реализовать талантливого человека ит.д.ит.п.(сампосебе текст впол­не допускает подобную интерпретацию), вовсе не воспри­нимается русскими как трагический и безысходный. При­ведем еще один пример, речь в котором пойдет о текстах Достоевского, обладающих в русском ЛКС статусом пре­цедентных. Автор помнит недоумение коллег (филологов по образованию) когда на одной научной конференции был предложен доклад «Юмор Достоевского». Вероятно, в менее подготовленной аудитории реакция на подобное словосочетание была бы гораздо более сильной. Это свя­зано с тем, что такой мысленный конструкт, как «текст Достоевского вообще», обладает в русском коллективном сознании различными дифференциальными признаками, но никак не связан с комическим. Хотя, как, кстати, было убедительно показано в упомянутом докладе, элементы комического весьма активно присутствуют во многих самых известных произведениях данного автора (доста­точно вспомнить капитана Лебядкина и написанные им стихи или село Степанчиково с его обитателями).

Таким образом, за каждым ПТ стоит его национально детерминированное минимизированное представление, обладающее яркими коннотациями и ассоциативным фо-

232

ном. Формализовать и описать это представление значи­тельно сложнее, чем то, которое стоит, например, за пре­цедентным именем, однако подобная формализация не представляется невозможной.

Это представление, как правило, не осознается члена­ми ЛКС, но обращение к нему происходит постоянно. Многочисленные примеры подобного обращения можно обнаружить в текстах СМИ и рекламы, мы уже приводи­ли их выше, будем обращаться к ним ниже, здесь же по­зволим ограничится лишь двумя примерами.

Зрителя обуяла тоска по никогда не виданным балам, на ко­торых встречались Наташи Ростовы и Андреи Болконские... (НГ, 11.01.99)

Все знают Федорова как блестящего офтальмолога. (...) Й люди еще помнят его напористым кандидатом в президенты Рос­сии — добрым Айболитом, спешащим на помощь больным в собственном вертолете. (МК, 11,02.99.)

Наше понимание ПТ отличается от его понимания Ю. Н. К!арауловым прежде всего следующим: мы пола­гаем, что при употреблении различных указаний на ПТ («символов прецедентного текста» в терминологии Ю. Н. Караулова [Караулов 87: 218]) актуализируется не сам текст, но именно представление о нем. Это представ­ление являет собой сильно минимизированный вариант текста с его заранее заданной интерпретацией и оценкой. Можно высказать гипотезу, что каждая культура диктует свои особенности минимизации текста, свои критерии выделения наиболее существенного в нем. Именно это определяет серьезные различия в восприятии одних и тех же текстов представителями различных ЛКС.

Подводя итог нашим рассуждениях о критериях отне­сения того или иного текста к прецедентным/непреце­дентным, коротко сформулируем эти критерии;

233

• наличие знакомого большинству членов ЛКС на­ ционально-детерминированного минимизированного представления текста, данное представление задает инва­ риант восприятия ПТ в данном сообществе;

• яркая коннотативная, ассоциативная к аксиологи­ ческая маркированность данного представления;

• постоянное обращение к текстам этого типа в текс­ тах, рассчитанных на максимально широкую аудиторию;

•— отсутствие необходимости в экспликации и семан-тизации НДМП ПТ для большинства членов ЛКС;

— существование в коллективном сознании жесткой связи: «символ» (по Ю. Н. Караулову) ПТ — НДМП ПТ, которая (связь) не нуждается в экспликации в силу ее оче­ видности для членов ЛКС.

Заметим, что обращение к собственно НДМП ПТ про­исходит достаточно редко. Дело в том, что ПТ служит, вероятно, основным (хотя и не единственным) «поставщи­ком» прецедентных имен, прецедентных ситуаций и пре­цедентных высказываний, актуализируется поэтому не столько представление о тексте, сколько представление, соответственно, о «культурном» предмете обозначенном прецедентным именем или о прецедентной ситуации, на­ходящей в тексте свое «образцовое» воплощение, вос­производится прецедентное высказывание, иногда теряю­щее связь с породившим его текстом (подробнее об этом будет сказано ниже).

Достаточно сложно точно определить границы «худо­жественности» текстов. Отнесение текста к художествен­ным/нехудожественным может меняться в зависимости от различных условий (сферы функционирования текста, типологических характеристик его читателей и др.)¹. Хо­тим подчеркнуть, что мы не ставим своей задачей предло-

¹ См. об этом подробнее в [Сорокин 78а] и [Сорокин 786]. 234

жить критерии художественности текста, но лишь хотим показать, что они (эти критерии) могут существенно раз­ниться в различных культурах, что, в свою очередь, мо­жет приводить и зачастую приводит к неудачам в МКК. «Художественный текст, как и любой другой текст, предназначен прежде всего для того, чтобы с помощью языка отражать действительность. <,..> Описание мира человека, мира людей и отношения человека к миру (и к миру предметов, и к миру социальному, и к миру субъек­тивному) — сверхзадача художественного текста» [Беля-нин: 18]. При этом, создавая художественный текст, его автор ориентируется на закрепленные в той или иной куль­туре «образцовые модели» отражения мира и выражения своего отношения к нему. Но критерии «образцовости» могут существенно различаться в зависимости от той или иной национальной культуры, Это приводит к тому, что текст, обладающий статусом художественного в одной лингв о-культурн ой общности, может быть лишен этого статуса в другой. Сами границы художественного /не ху­дожественного могут в одной культуре выглядеть «сме­щенными» по отношению к другой, то содержание, кото­рое в одной культуре считается принадлежащим, напри­мер, области науки, и, соответственно, включаться в текст, характеризующийся как научный, в другой оказывается достоянием художественного текста, различные культуры могут существенно отличаться друг от друга по степени синкретичности различных типов текстов, дифференциро­ванное™ художественного текста от массива текстов дру­гих видов (так, скажем, в современной индустриальной и постиндустриальной культуре достаточно сложно одно­значно отнести диалоги Платона к художественным или научным текстам), сами темы и формы художественного текста, приемлемые в одной культуре, оказываются невоз­можными в другой и т, д. Для иллюстрации сказанного

235

можно вспомнить уже приводившийся нами пример вос­приятия монгольскими студентами текста «Слова о пол­ку Игореве»; рассмотрим еще один,

В автобиографическом романе С. Липкина «Декада» (ДН, №№ 5,6/89) северокавказский писатель (бывший мулла, воспи­танный в традициях восточной культуры) желает познакомить­ся с неизвестной ему русской классикой, о которой он много слы­шал. Русский переводчик {alter ego автора) дает ему прочитать рассказ «Муму», который, с одной стороны, прост и понятен, а с другой — воплощает в себе многие характерные черты русской классической прозы. Рассказ вызывает возмущение у предста­вителя восточной культуры, так как его героями являются не­мой (урод) и собака (грязное животное). «У Востока тоже есть классика, — восклицает он, — народные сказания, Фирдавсн, Джамаледдин Руми, Умар Хайям, Низами, Физули. Какие вели­чественные произведения, какие мудрые, красивые мысли, ка­кие герои — цари, могучие воины, философы, красноречивые влюбленные. А тут Мымы! Собак! И немой!» Далее следуют рас­суждения русского переводчика о том, что многим русским чи­тателям, напротив, произведения перечисленных авторов могут казаться напыщенными, многословными, лишенными сюжета, исполненными излишнего резонерства и т. п.

Приведенные примеры наглядно свидетельствуют о том, что проблема восприятия художественного текста (особенно текста иной культуры) во многом является аксиологической, оказывается неизбежно сопряженной с оценкой. В обоих случаях реципиенты оценивали пред­лагаемые им тексты, которые считаются в русской куль­туре шедеврами, эталонами, как «плохие» и (прямо или косвенно) ставили под сомнение значимость той культу­ры, в которой подобные тексты могут обладать столь вы­соким статусом.

Примеры, рассмотренные выше, свидетельствуют о том, что успешной коммуникации не происходило, по­скольку реципиенты с самого начала отказывались при-

236

знавать предложенные им тексты как художественные, оценивать их по критериям художественности, принятым в культуре реципиентов, которые (критерии) воспринима­лись последними как универсальные.

Причины неудач в МКК, обусловленных «неправиль­ным», с точки зрения носителей русского (в нашем слу­чае) языка, пониманием художественного текста, конеч­но, не исчерпываются названными выше¹. Многие из этих причин обусловливаются недостаточным владением са­мим языком (неудачи этого типа нами практически не рас­сматриваются), незнанием или недостаточным знанием определенных реалий, хорошо знакомых русским читате­лям. Подобные неудачи и пути их нейтрализации доста­точно полно описываются так называемой «теорией ла­кун», о которой мы уже упоминали выше. Ю. А, Сорокин отмечает, что при восприятии текста происходит «накла­дывание понятийно-денотативной структуры личного опыта реципиента на понятийно-денотативную структу­ру текста, воспринимаемого реципиентом» [Оптимизация: 87]. При подобном «накладывании» могут обнаруживаться существенные несовпадения, «бреши» в личном опыте ре­ципиента; «пустоты», соответствующие «заполненным ме­стам текста», представляют собой собственно лакуны, ко­торые подлежат заполнению или компенсации. Подобные «лакуны» могут возникать и постоянно возникают даже в том случае, когда коммуниканты принадлежат к одной культуре: достаточно ярко они проявляются в том случае, когда текст и реципиент принадлежат различным истори­ческим эпохам (так, текст «Евгения Онегина» для боль­шинства современных русских «зияет» лакунами и требует специального комментария, призванного эти лакуны за-

¹ Классификацию различных видов непонимания текстов иной культуры см., напр., в [Ружнцкнй 94],

237

полнить; в качестве образцового примера элиминирова­ния лакун можно привести комментарий Ю. М. Лотмана к упомянутому произведению), особенно велико количе­ство «лакун» случае, если реципиент и автор текста отно­сятся к разным лингвокультурным сообществам. Помимо того, что может быть названо лакунами, существуют не­совпадения, которые вряд ли можно подвести под эту ка­тегорию, — достаточно вспомнить уже приводимые нами примеры с портретом Чингисхана и «Калиной красной». Приведем еще один пример яркой коммуникативной неудачи при апелляции к художественному тексту, кото­рая вряд ли может быть объяснена наличием лакун в соб­ственном смысле этого слова. Очевидным представляется сегодня постулат о том, что специфика бытования текста в национальном культурном пространстве определяется не только самим текстом (его формой и содержанием), но социальными, контекстуальными и экстралингвистиче­скими связями текста, задающими «модальности» этого текста. Незнание и непонимание этих аспектов бытия текста может приводить к нелепостям,

Так, М. Олбрайт во время своего визита в Москву на встре­че с правозащитниками, репортаж о которой демонстрировался по различным каналам отечественного телевидения, включила в свою речь, основным пафосом которой был призыв граждан России к покорности, смирению и терпению, следующие строки А, Ахматовой;

Час мужества пробил на наших часах, И мужество нас не покике-

Опора на классику должна была, видимо, сделать речь ора­тора более убедительной, привлечь на свою сторону такого вли­ятельного сторонника, как А. Ахматова. Между тем эффект ока­зался прямо противоположным. Интенция автора приведенных строк явно противоречит интенции американского дипломата, для любого члена русского ЛКС это совершенно очевидно, до­статочно знать лишь год написания стихотворения «Мужество»

238

(1942) и строки, следующие за теми, которые процитировала М. Олбрайт:

Не страшно под пулями мертвыми лечь,

Не горько остаться без крова, —

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово¹.

Кроме указанных, можно выделить типы неудач, обус­ловленных не незнанием кода, не тем, что реципиент сла­бо знаком с реалиями, хорошо известными носителю той культуры, которой принадлежит тот или иной текст, но различиями в интерпретации текста, в «установках» вы­деления существенных признаков того или иного текста и в критериях его оценки. Сказанное заставляет нас остано­виться на проблеме интерпретации текста.

Понимая интерпретацию как «работу мышления, ко­торая состоит в расшифровке смысла, стоящего за очевид­ным смыслом, в раскрытии уровней значения, заключен­ных в буквальном значении» [Рикёр 95: 18], мы говорим, что она (интерпретация) всегда есть осознанная или не­осознанная попытка преодолеть дистанцию между куль­турой реципиента и той культурой, в которой существует текст [Рикёр 95: 25]. В современной науке заметна тенден­ция к отказу от поиска единственно правильного смысла текста. Текст рассматривается как задающий веер возмож­ностей своей интерпретации, он предстает как обладаю­щий принципиальной множественностью, заключающей в себе несколько разных смыслов; в тексте «нетрудно обна­ружить <...> борьбу разных голосов, противоречивых идеологий, множественных источников, разнонаправлен-

' Мы прекрасно понимаем, что текст, приводимый нами в дан­ном примере, вряд л» относится к уровню национальной прейдет-ности, но указанная закономерность существования текстов в нацио­нальном культурном пространстве является универсальной, что при­веденный пример, на каш взгляд, наглядно подтверждает.

239

ных интенций, разрывающих единство текстуальной тка­ни» [Гаспаров: 36]. При таком подходе бессмысленным оказывается вопрос о «правильном» истолковании текста. Однако обыденное сознание противится этому тезису. Происходит это потому, что в той или иной культурной общности (социальной или этнической) существуют опре­деленные рамки возможной интерпретации текста, толко­вание, невольно или целенаправленно выходящее за эти границы, воспринимается культурным сообществом как «неправильное», оно игнорируется или резко отвергает­ся, осуждается и/или осмеивается (в качестве примера можно вспомнить реакцию на интерпретацию некоторых произведений русской классики В. Э. Мейерхольдом). Каждая культура может обладать собственными, отлич­ными от других границами «поля» интерпретации текста, то восприятие текста, которое санкционируется одной культурой, оказывается неприемлемым для другой. При этом, как часто бывает лри межэтнических контактах, свои критерии оценки «правильности» интерпретации пред­ставляются единственно возможными.

В связи с тем пониманием коммуникации, которое мы принимаем в данной работе процесс восприятия текста (в нашем случае — иноязычного текста) не есть простой акт декодирования информации, направляемой адресан­том адресату. «Понимание текста не есть акт зеркально точного переотражения информации из головы автора в голову понимающего текст человека. Здесь имеет место сложное взаимодействие субъективностей продуциента и реципиента, обусловленное, в конечном итоге, обще­ственно-историческими причинами»> [Богин: 5]. Это при-

С р. также:«... Понимание никогда не представляет собой завер­шенного статичного состояния ума. Оно всегда имеет характер про­цесса проникновения — неполного и частичного» [Уайтхед: 372].

240

водит к тому, что «всякое понимание есть вместе с тем непонимание», что проблема интерпретации художествен­ного текста была, есть и будет одной из центральных и наиболее сложных проблем филологической науки, кото­рая не имеет и принципиально не может иметь единого решения, ибо полное совпадение «субъективностей» авто­ра и реципиента невозможно, следовательно, и полное слияние их сознаний в «точке» текста, возможно лишь сближение, позволяющее говорить о понимании, которое, как следует из сказанного, никогда не может быть пол­ным. «На деле восстановление содержания в процессе понимания, как правило, превращается в созидание его и, следовательно, становится особой работой с содержа­нием, чаще всего преобразованием его из одного вида в другой, <,.,> Как показывают многочисленные исследо­вания, понимание очень редко восстанавливает именно тот смысл и то содержание, которые закладывались в текст его создателями. <.. .> Понимание выявляет в одном и том же тексте разные смыслы и соответственно этому строит разные поля и разные структуры содержания» [Щедровиц-кий: 483].

Еще большие сложности возникают в том случае, ког­да текст начинает рассматриваться не как «продукт» по­рождения и объект восприятия, но как независимый са­мостоятельный субъект коммуникации', особого рода интеллектуальное устройство, постоянно порождающее

¹ Ср.: «Текст и читатель как бы ищут взаимопонимания. <,,.> Текст ведет себя как собеседник в диалоге: он перестраивается (в пре­делах тех возможностей, которые ему оставляет запас внутренней структурной неопределенности) по образцу аудитории. А адресат отвечает ему тем же — использует спою информационную гибкость для перестройки, приближающей его к миру текста. На этом полюсе между текстом и адресатом возникают отношения толерантности» [ЛотмаиЭб: 113].

241

новые смыслы [Лотман 96: 9]. Мы не пытаемся предло­жить новые подходы к интерпретации текста, но хотим остановится лишь на одном из аспектов данной пробле­мы, а именно на вопросе о национальной детерминиро­ванности интерпретации художественных текстов.

Существуют различные подходы к проблеме восприя­тия и интерпретации текста, которые исходят в своем ана­лизе из разных принципов. «Европейский культурный ареал знает две экстремальные возможности в ответе на вопрос: как следует подходить к восприятию и понима­нию текста? Эти возможности позволительно описать че­рез понятия реконструкции и интеграции. Первое расшиф­ровывается в том плане, что текст только там обладает своим подлинным значением, где он предназначен быть изначально. Следовательно, постижение его значения — это разновидность восстановления изначального воспри­ятия, формы, функции и прочего. Второе же расшифро­вывается как необходимость мыслящего опосредования с современной жизнью (Ф. Шлейермахер — В. Дильтей>> [Базылев 94: 48]. В данном случае речь идет о монокуль­турной текстовой коммуникации, но у МКК своя специ­фика, и процесс понимания оказывается в значительной степени осложнен и другими факторами.

Сегодня, вероятно, может считаться доказанным, что понимание и интерпретация текста представляет собой многоуровневый процесс, Г. И. Богин выделяет 3 уровня понимания текста: 1) семантизирующее понимание, т. е. «декодирование» единиц текста, выступающих в знаковой функции; 2) когнитивное понимание, т. е, освоение содер­жательности познаваемой информации; 3) смысловое («феноменологическое») понимание, построенное на рас­предмечивании идеальных реальностей, презентируемых помимо средств прямой номинации [Богин: 53]. Указан­ные три уровня понимания в определенной степени кор-

242

релируют с тремя уровнями значения, выделяемых нами (глубинное, поверхностное, смысл), а с другой стороны, — с теми «кругами» любого произведения (речь идет о худо­жественном тексте), которые выделяет Ю. Г. Кудрявцев: «Первый круг — это проблематика сего дня, второй — проблематика временного, третий — вечного. В пределе художественное произведение может достичь третьего кру­га. Но может ограничиться и первым. Художник может изображать быт. Но в его произведении можно увидеть разное: быт; проблемы, выходящие за пределы быта и зна­чимые для многих времен и народов; проблемы беспре­дельные, существенные всегда и везде, когда и где суще­ствует человек, т. е. в произведении художника возможен разный уровень углубления и обобщения» [Кудрявцев: 9]. Таким образом, «идеальной» интерпретацией текста представляется такая, при которой реципиент, воспри­нимая сам текст, декодирует значение образующих его языковых единиц, понимает непосредственное содержа­ние текста, осознает историко-культурный контекст, в ко­тором создавался текст и который он прямо или опосре­дованно отражает, соотнося его (этот контекст) с исто­рико-культурным контекстом существования самого ре­ципиента, понимает смысл текста, Но здесь возникает мно­жество вопросов, из которых мы остановимся на одном: что имеется в виду под смыслом текста? Тот смысл, кото­рый вкладывал в него автор? Тот смысл (вернее, «поле» смысла), который несет в себе сам текст как «собеседник в диалоге» с читателем и который, как правило, отличается от авторского (почти всегда текст «говорит» не совсем то или совсем не то, что хотел сказать его автор)? Тот смысл, который вкладывает в текст читатель и который обуслов­лен спецификой последнего (национальная принадлеж­ность, социальное положение, уровень образования, пси­хологические особенности и др.)? В соответствии с теми

243

или иными ответами на эти вопросы можно выделить три основных подхода к выявлению смысла текста и шире •— к проблеме интерпретации текста. Каждый из них в триа­де «автор — текст — реципиент» делает акцент на одном из ее членов.

1-й путь: автор —> текст —> реципиент.

Главным считается понять замысел автора. «Правиль­ное» понимание — понимание того смысла, который пы­тался вложить в текст автор. В качестве примера можно предложить традиционный анализ литературного произ­ведения в школе.

2-й путь: текст —> реципиент.

Главным оказывается выявить потенции, заложенные в тексте и предоставляющие возможности для его толко­вания и интерпретации. Автор при таком подходе «выно­сится за скобки». Реципиенту предоставлена свобода (в оп­ределенных границах). В качестве примера можно назвать «авангардное» прочтение классики.

3-й путь: реципиент —> текст,

Главным оказывается выявление характеристик само­го реципиента (например, того или иного социума), дик­тующее восприятие определенного текста. Толкование тек­ста рассматривается как жестко обусловленное характе­ристиками воспринимающего текст'. Примером может служить совершенно различное отношение никониан и старообрядцев к текстам барочной традиции, содержащим риторические и метафорические фигуры; первые настаи­вают на конвенциональности подобных фигур, вторые

С м., напр., о типологии читателей у Н. А. Рубакина, п также о зависимости восприятия текста от соответствия / несоответствия типа текста и психологического типа читателя у В. П. Белянима.

244

отказываются признать это, особенно если речь вдет о зна­ках с сакральным значением, «в результате одни и те'же тексты могут функционировать в разных ключах и — в зависимости от позиции читателя — пониматься либо в буквальном, либо в переносном смысле; это различие в понимании приводит к культурным конфликтам, вызы­вает ожесточенную полемику» [Живов, Успенский: 350].

Таким образом, каждый из данных подходов в центр проблемы интерпретации ставит разные объекты: авто­ра— в первом случае, сам текст вне его связи с автором— во втором, и реципиента—в третьем. Подчеркнем еще раз, что данная классификация является достаточно обобщен­ной и условной | она включает в себя лишь крайние точки треугольника «автор—текст —■ реципиент», реальная ин­терпретация того или иного текста тем или иным индиви­дом редко ограничивается только одним подходом, как правило, мы наблюдаем сочетание различных подходов,

До настоящего времени в теории и практике обучения иыофонов МКК на русском языке превалировал первый из указанных подходов¹, третий же в указанной области оказывается представлен слабо. О нем мы постараемся сказать подробнее.

«Можно обосновать гипотезу, в соответствии с кото­рой семантика и структура текста образуют как бы одну часть сложного механизма, другая часть которого содер­жится в сознании и памяти индивида, воспринимающего текст. Когда два этих различных компонента вступают во

¹ Ср., напр.: «Смысл текста («идейное содержание», включающее авторскую оценку изображаемого) создается на основе информации, вытекающей из структуры содержания текста, и является категорией понятийной (..,). Собственно лингвистический анализ, сопоставляю­щий разные уровни текста с целью определения авторской позиции и выявления смысла текста, необходим для произведений, обладающих имплицитными значениями (,..)» [Интерпретация б—7].

245

взаимодействие, и происходит процесс восприятия и понимания текста (например, при его чтении или слуша­нии). Таким образом, ни текст сам по себе, ни психолинг­вистические механизмы, функционирующие в психике индивида, не образуют полностью изолированных друг от друга предметов исследования» [Брудный: 133]. Из этого следует, что текст невозможно рассматривать в отрыве от его читателя, такая важная характеристика последне­го, как принадлежность к определенной национальной культуре, во многом обусловливает особенности воспри­ятия им художественного текста и особенно текста иной культуры,

При МКК инофон испытывает трудности как при не­посредственном восприятии текста (адекватное восприя­тие языковых единиц, адекватное соотнесение их формы и содержания и т. д.), так и при его понимании. Пути сня­тия трудностей при восприятии достаточно подробно опи­сываются в лингводидактике, их коррекция имеет широ­кую практику, поэтому на данной проблеме мы не станем останавливаться подробно, хотя и не будем забывать о ее существовании. Из сказанного также следует, что невоз­можно воспринимать текст отдельно, как некую навсегда застывшую совокупность знаков, содержащую однажды и навсегда заданный смысл, который читающему или слу­шающему надо научиться извлекать, используя определен­ные алгоритмы. Подобный подход превалирует и сегодня на уроках литературы в отечественной школе, он факти­чески не имеет альтернатив и в прикладной русистике и лингводидактике, занимающихся способами описания и презентации русского языка как иностранного. Но пони­мание текста не может рассматриваться как восприятие одним человеком раз и навсегда определенной кем-то Дру­гим (другими) интерпретации этого текста. «"Готовая" ин­терпретация текста одним человеком (например, учителем)

246

не превращает другого человека (например, ученика) из непонимающего в понимающего» [Богин: 13].

Мысль о том, что текст задает «веер интерпретаций»¹, базируется на идее взаимодействия текста и реципиента, смысл текста рождается именно в результате подобного взаимодействия, а не задан изначально. Следовательно, помимо особенностей самого текста, которые, конечно, все-таки ограничивают «поле интерпретации», вовсе не являющееся бесконечным, необходимо учитывать и осо­бенности реципиента, так как специфика сознания реци­пиента, задаваемая, помимо личного опыта, еще и особен­ностями национальной культуры, зачастую предопреде­ляет выбор того, какие из возможных интерпретаций текста он сочтет «правильными», а какие покажутся ему неприемлемыми.

Для социализации и адекватного социального пове­дения в русском ЛКС инофон должен научиться пони­мать специфику русского восприятия текстов. Конечно, каждый текст индивидуален, каждое понимание тоже ин­дивидуально, индивидуальность, умноженная на индиви­дуальность, рождает бесконечность, исключающую какое-

¹ Яркий пример различий в интерпретации одного и того же тек­ста являет собой, скажем, школьная интерпретация повести В. Быко­ва «Сотников» (рассказ о героической борьбе советских партизан в годы ВОВ) и ее интерпретация Л, Шепитько в к/ф «Восхождение», увидевшей в данном тексте, помимо вполне конкретных реалий пос­ледней войны, вневременную притчу, похожую на библейские, неслу­чайны многочисленные евангельские аналогии, которые особенно возрастают и подчеркиваются к концу фильма. (В скобках заметим, что мы прекрасно понимаем, что повесть и кинофильм—два различ­ных художественных произведения, созданных на различных языках, по разным законам, ко данный пример наглядно свидетельствует, что в тексте В, Быкова заложена как возможность его понимания нашей учительницей литературы, так и то его понимание текста, которое попыталась выразить кинематографическим языком Л. Шепитько.)

247

либо систематическое описание и выведение неких об­щих правил. Но существуют некоторые инварианты вос­приятия текстов, некоторые закономерности их понима­ния теми или иными группами реципиентов, обладающих типологическими особенностями. Эта проблема хотя и не очень широко, но уже обсуждалась в филологической науке, можно вспомнить первую из известных нам попы­ток классификации типов читателей Н. А. Рубакина и современные работы В. П. Белянина.

Мы обращаемся к тем особенностям понимания тек­стов русской языковой личностью, которые детерминиро­ваны прежде всего не социальными или психологически­ми характеристиками реципиента, но его принадлежно­стью русскому ЛКС. О том, что такие особенности есть, свидетельствуют многочисленные примеры (можно вспом­нить приводимые нами выше примеры восприятия амери­канскими студентами «Собачьего сердца», японцами — сказки «По щучьему велению» и рассказа «Смерть чинов­ника» и др,). Однако здесь возникает еще одна проблема. Достаточно трудно однозначно определить, какие особен­ности интерпретации текста детерминированы националь­ной культурой, а какие — индивидуальными особенно­стями языковой личности (уровень образования, интеллек­туальные потенции и др.). В этом отношении нам могут помочь примеры сходного восприятия одних и тех же рус­ских текстов целыми группами инофонов, когда при опре­деленных различиях между последними все они однознач­но обнаруживают типологическое сходство интерпрета­ций, Весьма интересные примеры подобных интерпрета­ций приводит И. И. Яценко, описывая данные, полученные ею в ходе пилотажного эксперимента [Яценко 97], Испы­туемым было предложено прочесть в аудитории рассказ А. П. Чехова «Дама с собачкой» и охарактеризовать ге­роев рассказа и описанную в нем ситуацию. Реакции

248

испытуемых, принадлежащих различным культурам, даже разным культурно-историческим типам (в терминологии Н. Я. Данилевского) существенно отличались друг от дру­га. Так, почти все испытуемые из Латинской Америки выражали понимание главных героев и сочувствие им [Яценко 97: 69], представители же Центральной Африки в подавляющем большинстве резко осуждали саму ситуа­цию супружеской измены, отказываясь даже анализиро­вать мотивы поступков главных героев, которым давалась резко отрицательная оценка. «Близость к национальной традиции порождает и достаточно жесткую реакцию ис­пытуемых на ситуацию адюльтера, вплоть до признания правомерности физического или юридического наказания. <...> При столь явном несовпадении исходных культур­ных кодов участников коммуникации (в данном случае автора и читателя) спровоцировать межкультурный кон­фликт и даже культурный шок реципиента) могут осно­ванные на системе национальных ценностей ожидания» [Яценко 97: 73].

Приведем еще один пример из собственной педагоги­ческой практики.

Студенты из США, прочитав стихотворение М. Ю. Лермон­това «На севере диком...», сказали, что смысл его заключается в том, что на севере холодно и трудно жить, поэтому каждый, кто живет там, мечтает переехать на юг, в более теплые, благопо­лучные и пригодные для жизни страны.

Во всех рассмотренных нами выше случаях трудно го­ворить об особенностях индивидуального понимания тек­ста, так как сходные интерпретации предложили самые разные представители определенных лингво-культурных сообществ, при этом данные интерпретации существенно отличались от тех, которые приняты у русских.

Мы полагаем, что инвариантные особенности интер­претации текстов представителями того или иного ЛКС

249

задаются корпусом прецедентных текстов, специфическим по своему составу для каждого сообщества.

На наш взгляд, одной из главных причин различий в интерпретации одних и тех же текстов представителями различных лингво-культурных сообществ является разни­ца в алгоритмах минимизации текста, что приводит к раз­личному делению его характеристик на существенные/не­существенные, при этом первые фиксируются, а вторые игнорируются (здесь наглядно видно действие схемы, при­водимой нами выше).

Алгоритм восприятия и оценки текста задается преж­де всего корпусом инвариантов восприятия ПТ, хранящих­ся в КБ лингво-культурного сообщества. За ПТ закрепля­ется статус «классических» текстов, они выступают в роли образца, эталона текста (и художественного текста) вооб­ще¹. В свою очередь, инварианты восприятия ПТ высту­пают как принятые в данном обществе образцы восприя­тия текстов.

О том, что мы называем алгоритмом восприятия тек­ста (который теснейшим образом связан с алгоритмом по­рождения текста), уже писалось в лингвистической лите­ратуре, Речь идет не только об основных типологических чертах жанровой организации текстового материала (хотя система жанров играет в этом огромную роль и тоже, кста­ти, оказывается национально детерминирована и задана определенными прецедентными текстами, служащими эта­лонами для определенного жанра), но и о возможном в данной культуре содержании текста (при самых широких

¹ Об эталонное™ ПТ уже говорилось в научной литературе: «... Прецедент не что иное, как пример-образец или оправдание-образец, а совокупность прецедентных текстов — это совокупность оталонных, имеющих внутреннюю когиитивно-эмотивную и аксио­логическую форму текстов, обращение к которым мотивировано для реципиентов» [Сорокин 93: 102],

250

границах, границы эти существуют, и само «содержатель­ное пространство» не беспредельно), той форме, в кото­рой это содержание запечатлевается. «Когда происхо­дит работа над созданием текстового произведения, то в сознании творца прежде всего возникает план, который затем постепенно обретает лингвистические формы. Эти формы появляются в сознании непроизвольно, как нам кажется, но это не совсем так_} поскольку над нами до­влеет узус языка, прочно усвоенный и зафиксированный в нашей памяти. В соответствии с этим узусом мы и строим свои текстовые произведения. Нарушение этого узуса может привести к нарушению смыслового единства текста и в значительной степени затруднить его восприя­тие и понимание» [Колобаев: 161]. Но узус этот детерми­нирован национальной культурой и задается, в конечном счете, совокупностью существующих в этой культуре пре­цедентных текстов.

Актуализация инварианта восприятия прецедентного текста (ИВПТ) происходит при употреблении в речи оп­ределенных указаний на данный текст, которые Ю. Н. Ка­раулов называет символами ПТ (цитата, имя персонажа, заглавие) [Караулов 87: 55], а также при описании пре­цедентной ситуации, получившей в этом тексте эталон­ное воплощение¹. Когда автор оперирует символом ПТ, он апеллирует к определенному ИВПТ, хранящемуся в национальной КБ, При МКК возможны различные нару­шения связи символ ПТ -> ИВПТ, о чем подробнее мы скажем ниже.

' Ср. описание определенных психических состояний и психоло­гических трансакций в современной психотерапии и психоанализе при помощи ПС, получивших эталонное воплощение в ПТ («Царь Эдип», «Красная шапочка», «Ромул и Рем», «Лоэпгрнн» и др.), см., напр,, [Берн], [Раик].

251

Возникают вопросы о том, что делает тексты преце­дентными, как они приобретают этот статус, чем опреде­ляется прецедентность текста. Ответить на эти вопросы поможет рассмотрение механизма «рождения» ПТ. Обра­тимся к следующей схеме.

Возможный путь появления

Ф еномен

С труктурированная совокупность представлений 1

Структурированная

совокупность представлений 2

(Инвариант восприятия ПТ)

Символ ПТ 2

С имвол ПТ

Прокомментируем приведенную схему,

1. Феномен — какое-либо событие, явление, факт окружающей действительности (например, Бородинская битва).

2. Структурированная совокупность представлений 1 — связанные между собой определенным образом харак­ теристики феномена, закрепленные в национальном куль-

¹ Данная схема разработана В. В, Красных, Д. В. Багаевой я И. В. Захаренко совместно с автором,

252

турном сознании (например, представление о Бородино у русских).

3. Структурированная совокупность представлений может порождать различные тексты, количество которых потенциально бесконечно (например, тексты Жуковско­ го, Лермонтова, Толстого и др.) (Tl, Т2, ТЗ Ти).

4. Б силу различных причин (изучение этих причин заслуживает специального исследования и отдельного разговора, предварительно среди них можно назвать: художественные достоинства, ясность, соответствие сло­ жившимся представлениям, доступность и другие, возмож­ но, не поддающиеся анализу) один (или несколько) из текстов, порожденных структурированной совокупно­ стью представлений, оказывается знаком большинству но­ сителей языка, начинает восприниматься как эталон, приобретает статус прецедентного (например, стихотво­ рение М. Ю. Лермонтова «Бородино»).

5. У членов культурного сообщества складывается ин­ вариант восприятия прецедентного текста (ИВПТ) (струк­ турированная совокупность представлений о ПТ) (напри­ мер, тот образ стихотворения «Бородино», которыйзакре- плен в русском культурном сознании). Именно наличие ИВПТ делает текст прецедентным, а структурированная совокупность представлений 2, порожденная ПТ, оказы­ вает серьезное влияние на структурированную совокуп­ ность представлений 1, т. е. на восприятие самого феноме­ на и его бытование в национальном культурном сознании (например, стихотворение Лермонтова во многом опре­ деляет представление русских о Бородинском сражении).

6. ИВПТ актуализируется при употреблении в речи символа ПТ — это может быть заглавие, имя героя, цита­ та и т. п. (например, цитата «Скажи-ка, дядя...» сразу же актуализирует в сознания русского представление о соот­ ветствующем тексте).

253

Рассмотрим, на каком из этапов могут возникать раз­личия в восприятии ПТ между представителями различ­ных лингво-культурных сообществ и каковы их причины.

1. Феномен может быть известен русскому (Бородино) и ничего не говорить, например, американцу.

2. Структурная совокупность представлений 1 об ука­ занном событии могут существенно отличаться, например, У русского и француза, последний может плохо понимать, почему русские говорят о победе под Бородино.

Ъ) Различные структурные совокупности представле­нии будут порождать различные тексты (формально и со­держательно), соответственно и при восприятии текста но­сители разных культур будут обращать внимание на раз­личные стороны этих текстов.

4. В силу изложенных выше причин тексты могут по- разному делиться на прецедентные /непрецедентные в раз­ личных культурах.

5. Один и тот же текст может относиться к прецедент­ на¹⁰^™,? Р™чных культурных кодов. Например, роман «Дон Кихот», несомненно, является прецедент­ ным как для представителей испаноязычной культуры, так и дам русских, что подтверждается данными словарей¹. Вместе с тем инварианты восприятия текста, являюще- япГг "Р^еЦедет™ ^в Р^азных культурах, могут отличаться друг от друга. Так, в русской культуре за романами Мар-

~ ° Т°^{Ме С}°^Йере позначно скреплен статус произведениидетскойлитературькдля американцев же эти

Р' * Р настаивал и сам автор), герои романов

ГГГ ~ ^{КНИГИ> В П6РВУЮ} °^ЧеР^едь *™ ^ВЗР<™

, донкихот-

^{{Ожегов с к Словарь рус}"

n», ti-ir ^{B испано}'^с°м языке присутствуют слова ' ^{Ра> Г}- ^Я- ^{ТурОвср}- РУ««о-исп_а,г_Ский сло-

254

воспринимаются американцами как воплощение разных типов американского национального характера.

6. Наиболее частое и интересное явление — восприя­ тие инофоном текста, являющегося ПТ для русских, отли­ чающееся от восприятия этого текста, который сущест­ вует в русском культурном сознании (вспомним приведен­ ные примеры с «Муму» и «По щучьему велению» и др.

7. У представителей того или иного лингв окультурного сообщества существует жесткая связь: символ ПТ—ИВПТ, у инофона же такая связь, как правило, отсутствует. На­ пример, если русский говорит о «краснокожей паспорти- не», то практически любой носитель русского языка от­ лично понимает, к какому тексту апеллирует автор, для иностранца же это остается неизвестным, и он, даже по­ нимая значение высказывания, не понимает его смысл.

Таким образом, ИВПТ являются одними из узловых, ядерных элементов русской КБ, носители русского языка регулярно обращаются к ним в своей речи, весьма редко эксплицируя соответствующие представления¹.

Алгоритм восприятия текста и инварианты восприя­тия ПТ находятся в отношениях двунаправленной за­висимости. С одной стороны, расхождения в делении текстов на прецедентные/непрецедентные в восприя­тии ПТ представителями различных культур вызваны прежде всего особенностями алгоритмов восприятия текста, существующих в каждой из этих культур. С дру­гой стороны, ИВПТ, содержащиеся в КБ, будучи детер­минированы указанным алгоритмом, в определенном

¹ Носитель русского языка, как правило, предполагает, что ИВПТ, к которому он обращается в своей речи, знаком реципиенту, входит в его когнитивное пространство и является частью пресуппозиции. Скажем, использование таких имен, как Баба Яга, Хлестаков, Митрофанушка, не требует для человека, знакомого с русской КБ, какой-либо расшифровки и комментария.

255

смысле сами задают его, выступая как образцы восприя­тия текстов вообще.

^Выше мы уже указывали, что одна из основных функ­ций КБ — задавать определенную парадигму социаль­ного поведения. Корпус ПТ, а главное, санкционирован­ные лингво-культурным сообществом инварианты их восприятия задают не только критерии оценки художе­ственных текстов и пути их интерпретации, но предла­гают модели поведения как «положительные / отрицатель­ные», определенные качества и черты характера как «допустимые/недопустимые». В интерпретации оказы­вается «центральным и определяющим роль смыслового социального значения, в качестве которого выступают нормативно ценностные системы общественной практи­ки /культурнойдеятельности, задающие общие контексты осмысления, реализуемые индивидуальным сознанием» [Тульчинский: 47].

Е

^ принять во внимание специфику взаимоотноше­нии инвариантов восприятия ПТ и алгоритма минимиза­ции текста, о которой мы говорили выше, весьма значи­тельной представляется роль этого алгоритма в отраже­нии к формировании системы ценностных критериев, су­ществующих в лингво-культурном сообществе, и, соответ­ственно, моделей санкционированного / запрещенного в этом сообществе поведения, многочисленные примеры чему уже приводились нами выше.

Коротко коснемся вопроса о подвижно сти/неизменно­сти корпуса ПТ и прецедентных феноменов в целом. Пре­цедентные феномены, являясь «эталонами», задают гра­ницы дискурса художественного/нехудожественного, определяют целую культурную парадигму. Не случайно, что при попытке изменить эти границы, трансформиро­вать эту парадигму ведется «атака» на прецедентные фе­номены, одни из которых выпадают из КБ, а другие вхо-

256

дят в нее'. Но изменения эти происходят достаточно мед­ленно, больше характерны для периферии КБ и слабо за­трагивают ее ядро, хотя в период бурных социальных из­менений и смены культурных ориентации (а именно такой период мы, вероятно, переживаем сейчас) трансформации подвергается и центральная ее часть². Однако алгоритм минимизации явлений действительности в целом сохра­няется. Его трансформация возможна лишь при карди­нальном изменении корпуса прецедентных феноменов, входящих в КБ, что грозит распадом единой для лингво-культурного сообщества культуры и, если происходит ре­волюционно, а не эволюционно, может привести к распа­ду самого этого сообщества.

¹ Феномены, которые при своем появлении не включались в поле национальной культуры, воспринимались в лучшем случае как окка­зионализмы, со временем могут получить статус прецедентных, дру­гие же этот статус теряют, выпадая из КБ. Примером первого рода может служить «Черный квадрат» К. Малевича, который близок к тому, чтобы представление о нем вошло в русскую КБ, Знаменатель­но, что попытка повреждения этой картины вызвала большой обще­ственный резонанс, информация об этом факте неоднократно повто­рялась практически по всем каналам российского телевидения. Вряд ли указанное событие привлекло бы такое внимание как при жизни К, Малевича, так и еще 10—15 лет назад. Пример обратного рода — роман Н. Г, Чернышевского «Что делать?», который обладал стату­сом ПТ еще совсем недавно, активно функционировали в речи носи­телей языка символы этого ПТ, актуализирующие представления о нем (Вчера я видел такой сон Веры Павловны! Он, как Рахметов, па гвоздях спит). Сегодня этот текст теряет указанный статус. Как пока­зывает личный опыт автора, высказывания, подобные приведенным выше, не понимаются темп, кому сейчас 16—18 лет, что было совер­шенно исключено еще 10 лет назад.

³ Э. Кассирер справедливо указывал, что в мире языка и, шире, а мире символов «мы постоянно встречаемся с феноменом, который можно назвать "изменение значения"; <...> химик, анализирующий состав определенного вещества, всегда будет находить в нем одни и те же компоненты, но в мире символов мы не встретим такого же по­стоянства и устойчивости» [Cassirer: 138],

9 - 2541 257

Различные зоны КБ и различные типы ПТ в разной степени подвержены динамическим изменениям. Тексты определенного типа (например, рекламы) могут резко вры­ваться в КБ и почти столь же стремительно ее покидать. Другие ПТ, относящиеся, вероятно к ядерной части КБ, гораздо более «устойчивы» и менее подвержены измене­ниям (например, тексты классической русской литерату­ры прошлого века). Возможны и изменения другого пла­на, правда, не столь частые. Речь идет о тех случаях, когда текст, сохраняя статус прецедентного и место в КБ, ме­няет структуру и содержание своего НДМП (например, «Как закалялась сталь»; свидетельством изменений пред­ставления об этом тексте является изменение в употребле­нии такого прецедентного имени, как Павка Корчагин, о чем подробнее будет сказано в следующей главе).

Теперь мы можем вернуться к проблеме «правильно­сти/неправильности» восприятия ПТ. Нам кажется разум­ным отказаться от указанного критерия при анализе лю­бого элемента культурного пространства¹. Борющийся с «неправильностями» и «искажениями» считает себя носи­телем непреложной истины, предлагает же он не истину, а лишь свое представление о ней, которое вряд ли может счи­таться более правильным, чем любое другое представле­ние. Нужно добиваться не того, чтобы иностранец начал воспринимать тот или иной текст, как русский, так как это невозможно², но того, чтобы инофон понял, какое представление имеет об этом тексте русский и чем это пред-

« Не ущемлять, не пытаться воздействовать на чужие националь­но-этические стереотипы, а постараться понять и принять "не свое" — не это ли та первичная ценность, которая украсит любую межкуль­турную коммуникацию» [Яценко 97: 74].

¹ Ср. остроумное замечание К. Леви-Строоа: «Самое лучшее этнографическое описание никогда не превратит читателя d тузем­ца» [Леви-Строс 83; 24].

25 S

ставление мотивировано'. Добиться же этого только пу­тем тщательного лингвистического и литературоведче­ского анализа текста, выявлением авторской позиции и т. д. (при всей безусловной ценности и необходимости этого) весьма затруднительно. Необходимо, на наш взгляд, знакомить инофонов с системой инвариантов восприятия прецедентных текстов, существующей в русском лингв о-культурном сообществе и хранящейся в русской КБ. При этом., обращаясь к анализу художественного текста, зна­комить инофона прежде всего с ПТ, т. е. текстами, обла­дающими определенным инвариантом восприятия в рус­ском лингво-культурном сообществе, так как они отра­жают и закрепляют алгоритм восприятия художественно­го текста, во многом детерминируют систему ценностных критериев и оценок тех или иных явлений действительно­сти, которые существуют в лингвонкультурном сообществе и санкционируются последним.

Прецедентые ситуации и способы их актуализации.

Прецедентные ситуации в отличие от других ПФ никак не могут рассматриваться как вербальные феномены, они способны лишь вербализовываться, причем устойчи­вых и стереотипных форм их вербализации не сущест­вует. Некое инвариантное минимизированное представ­ление о ПС содержится в когнитивной базе ЛКС, но струк­тура этого представления, конечно, отличается от анало­гичных представлений, связанньи с прецедентным текстом и прецедентным именем. О структуре этого представления мы скажем ниже, сначала же остановимся на том, что понимается нами под прецедентной ситуацией.

¹ По словам Г.-Х. Гадамера, «понять, что нам говорит другой <...> вовсе не означает поставить себя на его место и воспроизвести его переживания...» [Гадамер: 413].

9* 259

Термин «ситуация» уже неоднократно встречался в на­стоящей работе, но мы пока не раскрывали своего пони­мания данного термина. Подобное разъяснение необхо­димо, ибо последний обладает большим количеством самых разнообразных толкований в современной лингви­стике (детальный обзор см., напр., в [Краевская]). Так, М. В, Всеволодова указывает два значения данного тер­мина [Всеволодова: 67], Н. Д. Арутюнова выделяет три подхода к его пониманию [Арутюнова 76: 9], Е. И. Пассов предлагает список определений ситуации, состоящий из восьми членов [Пассов]. Все названные авторы подчер­кивают, что существуют различные понимания рассмат­риваемого термина в лингводидактике, лингвистике, пси­хологии, и с сожалением отмечают его недифференциро­ванное употребление, Разброс мнений оказывается весь­ма значителен, даже если рассматривать только собствен­но лингвистические определения.

Можно выделить две полярные друг другу тенденции в определении термина «ситуация». В первом понимании, «ситуация есть отрезок, часть отраженной в языке действи­тельности, <„.> ситуация образуется в результате коор­динации материальных объектов и их состояний» [Гак В.: 359] и представляет собой «положение дел, событие, отра­женное в содержании высказывания и непосредственно с речевым поведением коммуникантов не связанное» [Все­володова: 67]. Во втором понимании, отраженная в вы­сказывании действительность не включается в понятие ситуации, последним термином именуются «релевантные экстра-текстуальные языковые и внеязыковые обстоятель­ства» [Gregory, Carol 1:4], «совокупность реальных условий протекания коммуникации» [Колшанский 80: 73]. Мы не отрицаем ни один из данных подходов и ни одно из приведенных определений, считая, что каждое из них мо­жет «работать» при решении различных исследователь-

260

ских задач, но сами рассматриваем ситуацию как состав­ляющую термина «прецедентная ситуация» в несколько ином аспекте.

Мы не связываем ситуацию с высказыванием и с усло­виями протекания коммуникации и называем этим терми­ном некоторое динамическое событие, т. е, не некий ста­тичный отрезок действительности, застывшее положение дел, но именно изменение этого положения, событие, при­ведшее к изменению изначального положения, которое су­ществовало до того, как оно произошло, поэтому некото­рое действие обязательно является составляющей той си­туации, которая характеризуется нами как прецедентная.

Прецедентной же ситуацией мы называем некоторую реальную единичную ситуацию¹, минимизированный инвариант восприятия которой, включающий представ­ление о самом действии, о его участниках, основные кон­нотации и оценку, входит в когнитивную базу ЛКС и зна­ком практически всем социализированным членам этого сообщества.

Актуализация ПС происходит при ее сопоставлении с той или иной ситуацией речи. Ситуацией речи мы называ­ем как ту ситуацию, которая описывается в речи одного из коммуникантов (например, кто-либо рассказывает о сложном походе, который сам говорящий или его слуша­тели характеризуют как переход Суворова через Альпы), так и ту ситуацию, в которой протекает коммуникация (например, отец, недовольный тем, как разговаривает с ним его сын, может обратиться к нему со словами: «Ятебя породил — я тебя и убыо», актуализируя известную ПС).

¹ Мы в данном случае не разделяем те события, которые происхо­дили в действительном или в возможном мире, реальной ситуацией мы называем как, например, переход Суворова через Альпы, так и убийство Тарасом Бульбой своего сына.

261

ПС принадлежит когнитивному сознанию и выво­дится на языковой уровень с помощью различных средств вербальной актуализации. Ниже мы обратимся к их рас­смотрению.

Некоторые ПС оказываются поименованы, на них ука­зывают определенные прецедентные имена (Ходынка, Цусима, Чернобыль и др.). Соответственно, такие ПС, как правило, актуализируются с помощью употребления ПИ. Приведем примеры подобной актуализации.

«100 дней» окончились для Явлинского позорным экономи­ческим Ватерлоо. (3, № ю/99)

Должны ответить те, кто устроил Чернобыль в финансах. (АиФ, № 36/98)

Мы должны думать и о политической и о военной помощи Югославии, но при этом мы всегда должны помнить о Цусиме (3, № и/99).

Именование некоторых ПС происходит при помощи четко фиксированных дескрипций, которые оказываются по своему функционированию близки к прецедентным именам. Например:

Триумфальная ратификация этого договора есть дешевый фарс, а уж если быть точным — Мюнхенский сговор номер два (НГ, 26. 01,99).

День получения пенсии для наших стариков — почти как день Бородина. Сначала экспедиция на почту. Это же переход через Альпьп (МК, 23. 04.99)

Но конкретными названиями обладает меньшинство ПС. Поэтому приведенный способ актуализации является не столь частым. ПС может быть жестко связана с ПИ, указывающим на то или иное лицо, в минимизированное представление, стоящее за этим ПИ обязательно включа­ется представление о ситуации в которой это лицо дей­ствует, соответственно, при употреблении ПИ этого типа

262

актуализируется и соответствующая ПС. Рассмотрим сле­дующие примеры:

С тех пор все в судьбе этого форварда чудесным образом из­менилось, словно в сказке о Золушке (СЭ, 6,02.99);

Этот орган намерен призвать к ответу тех, кто завел СМИ в столь кризисную ситуацию. Сусаниных — к ответу! (МК, 26.09,98);

Отелпо Саранского уезда (заголовок статьи, рассказываю­щей об убийстве из ревности юношей своей невесты) (АиФ, № 3/99).

Весьма распространенным актуализатором ПС явля­ется прецедентное высказывание, о чем уже говорилось в предыдущем параграфе. Ограничимся здесь лишь двумя примерами.

Велика Россия, а бежать некуда. Позади Китай (из ста­тьи о китайских уйгурах, пытающихся бежать в Россию) (НИ, 05,06.98).

Некто Лебедев и Раков забрались в чужую квартиру н так долго спорили, какие вещи лучше взять, что громкими голоса­ми привлекли внимание соседей. Когда в товарищах согласья нет... (МК, 12.09.98)

Некоторые ПС могут актуализироваться при упоми­нании прецедентного текста, в котором они нашли свое воплощение. Например:

Тот кавалерийский задор, с которым Генпрокуратура и ФСБ накинулись именно на Березовского, свидетельствует: за глав­ного политического интригана взялись всерьез. Отрадно созна­вать, что мышкой (см. русскую народную сказку «Репка») выступила наша газета (МК, 5. 02. 99),

Таким образом, можно заметить, что, как уже говори­лось выше, актуализация одного из ПФ (в данном слу­чае — ПС) происходит при помощи обращения к другим

263

ПФ, связанным с ним. Но ПС может актуализироваться через описание, через обращение к реалиям, которые вряд ли могут быть названными прецедентными в собственном смысле этого слова, но фигурируют именно как фрагмен­ты ПС, неся прецедентность не сами по себе, но именно как атрибуты соответствующей ситуации. Подтвердим сказанное следующими примерами.

Даже типовое строительство не смогло порвать связь вре­мен. Готовясь к реваншу, русское зодчество, как Боброк, ждало лишь ветра в спину (3, № 1/99);

Как только девушка в приемном окошке возьмет у меня кон­верт, то корабли будут сожжены. Непрядва перейдена, и для меня начнется неведомая жизнь с неведомыми последствиями {3, № 9/99).

Относительно последних двух примеров заметим, что для текстов того печатного издания, откуда они заимство­ваны (газета «Завтра»), весьма характерно обращение к реалиям и персонажам Куликовской битвы, что позволя­ет создавать как бы двойную метафору: ситуация речи сопоставляется с ПС, а также глобальная ситуация Кули­ковской битвы (победа русского воинства над терзавши­ми страну иноземными оккупантами) сополагается с актуальной ситуацией в нашей стране, причем, какую по­зицию в этой ситуации занимает сама упомянутая газета, совершенно очевидно (в скобках заметим, что автор по­следнего из приведенных нами в качестве примера выска­зываний не использует клишированную актуализацию «иностранной» ПС перейти Рубикон, но говорит о пере­ходе русской Непрядвы, хотя Непрядва в русском ЛКС обладает, вероятно, не столь высоким «индексом» преце-дентности, как Рубикон).

Практически все приведенные выше примеры свиде­тельствуют о том, что ПС выступает вторым членом час-

264

то довольно сложной метафоры, реальная ситуация речи сополагается с ПС, которая выступает как образец подоб­ных ситуаций вообще. Нужно сказать, что обращение к ПС в этом отношении оказывается подобно обращению к тому «культурному предмету», на который указывает прецедентное имя. Последнее также активно участвует в механизме метафоры, о чем подробно будет сказано ниже. Как и при любой метафоре, уподобление может происхо­дить как по некоторым существенным признакам (вспом­ним пример с Отелло из Саранска), так и по периферий­ным характеристикам, не служащим для сигнификации той или иной ситуации (см. примеры со сказкой о репке или с Непрядвой). Уподобление одной ситуации другой может обладать разной «интенсивностью», варьировать­ся от «отождествления» до «некоторого подобия», часто реальная ситуация и ПС занимает противоположное по­ложение на оси «высокое — низкое», выступая в этом отношении как 'антонимы, служат для создания комиче­ского эффекта бурлеска и травестии. Рассмотрим следую­щий пример.

Все качалось с того, что Тихонов прибил к воротам Елисей-ковского сельсовета свои четырнадцать тезисов. Вернее, не при­бил их к воротам, а написал на заборе мелом, и это скорее были слова, а не тезисы, четкие и лапидарные слова, а не тезисы, и было их всего два, а не четырнадцать, — но, как бы то ни было, с этого все началось (Вен. Ерофеев, Москва—Петушки).

Описываемая ситуация пародийно сопоставляется автором с ПС, связанной с поступком Мартина Лютера в Витгенберге, который положил начало Реформации, но естественно, что как историческое значение описывае­мых ситуаций, так и их «семантическое наполнение» ока­зываются несопоставимыми, ситуации эти, выступая как синонимы, оказываются антонимичными.

265

На наш взгляд, имеет смысл различать ПС, связанные с некоторым ПТ, в котором они находят свое образцовое выражение, и ПС, такой связи не имеющие. Они будут не­сколько различаться по своему функционированию и по способам их актуализации. Приведем в несколько транс­формированном виде схему актуализации ПС из [Гудков и др. 976].

а. Схема употребления ПС, не связанных с определенным ПТ

PC				АПС
		ПС

б . Схема употребления ПС, связанных с определенным ПТ

PC

СПТ

ПС

ПТ

PC — реальная ситуация речи

ПС — прецедентная ситуация

ПТ —прецедентный текст

АПС — актуализатор ПС (им может быть ПИ, атрибут ситуа­ции, описание ПС и др.)

СПТ — символ ПТ (существующие формы актуализации ми­нимизированного представления о ПТ)

Прокомментируем приведенные схемы. В первом слу­чае говорящий, сопоставляя ПС с PC, употребляет в своей речи АПС как знак соответствующей ПС. Например:

266

Россия тронулась вслед за Ломоносовым (Пока автостопом путешествуют только студенты и пенсионеры) (МК, 20.09.95).

Реципиент же, воспринимая в реальной ситуации речи АПС (в данном случае — ПИ), которое в его сознании прочно связано с прецедентной ситуацией, сополагает пос­леднюю с реальной ситуацией речи.

Во втором случае указанный механизм полностью со­храняется с той лишь разницей, что соответствующая ПС находит свое «эталонное» отражение в определенном ПТ. Например:

Но Григорий Алексеевич (Явлинский. —Д. Г.) предпочел бросить свой «фрукт» на чашу весов так, чтобы они склонились в пользу сил, жаждущих вернуть нас в счастливое социалисти­ческое прошлое. Умыв руки подобно Понтию Пилату, он уклонился от участия в голосовании (МК, 21.01.96).

На функционирование и способы актуализации преце­дентных ситуаций во многом влияют различия в их струк­туре. Одни ПС могут быть условно названы «ролевыми», другие — «общефактическими». «Общефактические» ПС — ситуации, содержащие некоторое событие вообще, НДМП этой ситуации не включает в себя отдельных по­зиций ее участников, так, если обратиться к уже приводи­мым выше примерам, Чернобыль — катастрофа вообще (не только ядерная или экологическая), Ватерлоо — круп­ное поражение (не только военное), Ходынка — страшная давка и т. д. От этих ситуаций отличаются ПС, которые мы называем «ролевыми», так как они включают некото­рые обязательные роли, позиции, образуют структуру, включающую в себя определенные элементы и обязатель­ную связь между ними. Эти позиции или роли могут быть обязательными и факультативными. Так, в ситуации «Отелло—Дездемона» обязательными являются позиции «пылкий ревнивец» и «объект его страсти» (при этом воз-

267

любленная ревнивца может не обладать никакими каче­ствами Дездемоны, например, вовсе не быть невиновной или юной и т. д, српоставление с ней строится не на общ­ности некоторых дифференциальных признаков, но на общей позиции в структуре ситуации, воспринимающей­ся как подобная прецедентной), обязательная связь этих объектов — «агрессивные действия со стороны ревнивца по отношению к своей возлюбленной» (вовсе не обязатель­но эти действия должны быть столь же жесткими, как в соответствующем ПТ), факультативная позиция —«Яго», «коварный интриган», с которым связана факультативная функция (действие) — «строить козни, разрушающие союз "Отелло" и "Дездемоны"». В ПС «Стенька Разин — пер­сидская княжна» существуют позиции, которые мы вклю­чили в номинацию ситуации, эти объекты связаны функ­цией «выталкивание (выбрасывание) из безопасного про­странства».

Легко заметить, что «общефактические» ситуации мо­гут прямо обозначаться тем или иным именем, которое становиться прецедентным, и, соответственно, актуализи­роваться при употреблении этого имени. «Ролевые» ПС на это не способны, их номинация оказывается более слож­ной и развернутой и, как правило, требует упоминания обязательных ролей, актуализация их также происходит через указание на обязательные позиции. Рассмотрим только один пример.

Тут подал голос и другой дедуля; «Заслужил ты (Е. Гай­дар, ~Д. Г.), позорник, чтобы я тебя, как Тарас Бульба — пре­дателя сына...» (3, № 7/99)

Упоминание позиций «отца» и «сына» и указание на карающее действие первого по отношению ко второму яв­ляются обязательными при актуализации и / или описании соответствующей ПС,

268

Подобные различия в структуре ПС должны учиты­ваться при презентации ПС инофону в процессе обучения его МКК на русском языке и при словарном описании «ядерных» ПС русской когнитивной базы. Необходимость и актуальность подобного описания следует из того, что инварианты восприятий ПС, хранящиеся в КБ, «аккуму­лируют не только знания о данной конкретной ситуации, но и весь предшествующий опыт национально-лингво-культурного сообщества, представленный в виде уже существующих знаний и представлений и определенной системы оценок» [Красных 98: 54]. Выявление «списка» «ядерных» ПС, сопровождающих их оценок и сопутству­ющих коннотаций позволит на конкретном материале исследовать специфику восприятия и оценки членами русского ЛКС явлений окружающей действительности (реальной и виртуальной), ценностную шкалу, существую­щую в данном сообществе.

заключение

Завершая данный курс лекций, хотим повторить, что мы не ставили своей целью предложить удовлетворяющее всех решение спорных проблем, возникающих в такой бурно развивающейся в последнее время области гумани­тарных знаний, как изучение межкультурной коммуника­ции. Мы лишь хотели познакомить читателя с наиболее, на наш взгляд, важными из этих проблем, представить существующие подходы к их исследованию и предложить свои ответы на некоторые актуальные вопросы. Основное внимание при этом было уделено способам отражения, хранения и презентации культурно значимой информации языковыми единицами различного уровня, так как, по на­шему мнению, именно язык задает семиосферу культуры, именно язык является первичным кодом культуры, детер­минирующим все остальные ее коды.

Поскольку речь идет о вербальной коммуникации (при всей условности границ вербального и невербаль­ного), которая понимается нами как взаимодействие раз­личных «говорящих сознаний», то мы рассматриваем прежде всего отражение в русском языковом сознании различных реалий русской культуры. Описание русского культурного пространства и его отражения в языковом сознании — задача, которую невозможно выполнить в рамках одной работы, что привело нас к стремлению вы­делить ядерные компоненты языкового сознания, «зоны

270

сгущения» культурно значимой информации, выявить те единицы, которые в наибольшей степени этой инфор­мацией наделены.

До какой степени удалось автору решить сформули­рованные выше задачи, судить не нам. Мы будем счи­тать, что добились своей цели, если у нашего читателя пробудится творческий интерес к поднимаемым пробле­мам, желание искать и находить собственные ответы на возникающие вопросы, споря с автором, который вовсе не считает себя носителем раз и навсегда открытой им истины.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

ноотеМ198 ~^{АвттЪмошН}-^С- Рассудок. Разум. Рациональ-

Акишина, Акишика - Атшию A.A.. Акишшш Т.Е. Лингво-страноведение и структура текста // Русский язык для студентов-иностранцев: Сб. методич. статей. № 2? м [983

Акишина, Како -АкишишА.А., Капо ^Национальная специ­фика коммуникации и словарь русских жестов // Словари и линг-вострановедение. М„ 1982,

Антипов и др. -Anmimoe Г.А., Донских O.A., Марковшю И.Ю., Сорокин Ю.А. Текст как явление культуры. Новосибирск, 1989.

Апресян - Апреснп Ю.Д. Коннотации как часть прагматики слова (лексикографический аспект) // Избр. труды. Т. II. Инте­гральное описание языка и системная лексикография. М., 1995.

Арутюнова 88 — Арутюнова Н.Д. Типы языковых значений. Оценка. Событие. Факт. М. 1988

ц. Вып. 4. М 1991

,_т^^РУ01^{а 92} ~; ^АРУ^тюиС11« Н.Д. Речеповеденческие акты в зеркале чужой речи // Человеческий фактор в языке: Коммуника­ция, модальность, дейксис. М., 1992.

m^f™^ ^9! ~^АРУ^тюп°™ Н.Д. Введение//Логический ана­лиз языка. Культурные концепты. Вып. 4. М 1991

^^РУТ10Н01^{а 92 А}РУ НД Р

, дйксис. М., 1992.

_vn^^m~^{AmCUiU Э}'^Р- ^КоммУ^никация и раскрытие потенций язы­кового сознания. Ереван, 1981.

уру русского языка. Русский ас

п ^ Tf^РЬ"^КН' ^Х~⁴ > ^КаР*У^{лов ю}- Н., Сорокин Ю. А., Е. Ф Уфимцева Н. В., ЧеркасоваТ. А. М., 1994, 1996.

Базылев 94 -Базьше В.Н. Язык - ритуал - миф. М„ 1994.

a³™** ~ ^{аЗШев ВН Росс}йй

е В.Н. Язык - ритуал - миф. М„ 1994. a³™** ~ ^{аЗШев В}-^Н- ^Росс«й««й политический дискурс IT™⁰"* ^Д° °^{бь1Денног}°)^U Политический дискурс в Рос-

^Я %^{Ассоциативный} тезаурус русского языка. Русский ас- ^ Tf^РЬ"^{КН Х}~⁴ > ^КаР*У^{лов ю} Н С Ю А

сии. 272

Барт 75 — Барт Р. Основы семиологии // Структурализм: «за» и «против». М., 1975.

Барт 89 — Барт Р. Миф сегодня // Избр. работы. Семиотика. Поэтика. М, 1989.

Бахтин 86 — Бахтин М.М. Литературно-критические статьи. М, 1986. ■

Бахтин 98 — Бахтин М.М. Тетралогия. М., 1998.

Белян ин — Беляши В. П. Психолингвистические аспекты худо­жественного текста. М., 1988.

Белянин, Бутенко — Бежшн В.П., Бутенко И.А. Живая речь. Словарь разговорных выражений. М., 1994.

Бенвенист — Бепвепист Э. Общая лингвистика. М., 1974,

Бердяев — Бердяев H.A. Судьба России, М., 1990.

Библер — Бибдер В. С. От наукоучения — к логике культуры. Два философских введения в XXI век. М., 1991.

Богин — Боги» Г.И. Филологическая герменевтика. Калинин, 1982.

Богуславская — Богуславская О.Ю. Учет базы знаний адресата в процессе номинации и референции //Диалоговое взаимодействие и представление знаний. Новосибирск, 1985.

Бромлей — Бромлей Ю.В. Очерки теории этноса. М., 1983.

Брудный — Брудпый A.A. Психологическая герменевтика. М., 1998.

Брызгунова 81 — Брызгунова Е.А- Звуки и интонация русской речи. М., 1981.

Будагов — Будагов P.A. История слов в истории общества. М., 1971.

Быкова — Быкова Г.В, Лакунарность как категория лексиче­ской системологии. АР ДД. Воронеж, 1999.

ван Дейк — scat Дейк Т. Язык. Познание. Коммуникация, М., 1989,

Вежбицкая — Вежбицкая А. Русский язык // Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание, М„ 1996.

Величко — Величко А. В. Синтаксическая фразеология для рус­ских и иностранцев, М., 1996.

Верещагин, Костомаров 80 —Верещагин ЕМ., Костомаров В. Г. Лингвострановедческая теория слова. М., 1980,

Верещагин, Костомаров 83 —Верещагин ЕЖ, Костомаров В.Г. Язык и культура. М„ 1983.

273

Виндельбанд — ВЪидельбанд В. Философия культуры и транс-цедентальный идеализм // Культурология XX век. М-, 1995.

Виноградов С. - Виноградов СИ. Нормативный и коммуни­кативно-прагматический аспекты культуры речи // Культура рус­ской речи к эффективность общения. М., 1996.

Витгенштейн — Витгенштейн Л. Философские работы. Ч. I. М., 1994.

Вольф — Вольф Е.М. Функциональная семантика оценки. М„ 1985.

Всеволодова — Всеволодова М.В. Коммуникативные механиз­мы синонимии // РЯЗР № 4/1989.

Выготский — Выготский Л. С. Мышление и речь. М. 1996.

Вышеславцев — Вышеславцев £.17. Сочинения. Философская нищета марксизма. Кризис индустриальной культуры. М., 1995.

Гадамер — Гадамер Г.~Х. Истина и метод. М., 1988.

Гак В. — Гак В. Г. Высказывание и ситуация // Проблемы структурной лингвистики, 1972. М., 1973.

Гак 3. — Гак З.Г. Проблема создания универсального словаря (энциклопедический, культурно-исторический й этнолингвистиче­ский словарь) // Национальная специфика языка и ее отражение в нормативном словаре. М, 1988.

Гальперин И. — Гальперин И.Р. Текст как объект лингвисти­ческого исследования. М., 1981.

Гальперин П. — Гальперин П.Я. Языковое сознание и неко­торые вопросы взаимоотношения языка и мышления // Вопросы философии, № 4/77.

Гаспаров — Гаспаров Е.М. Язык, память, образ, М., 1996.

Герасимов, Петров — Герасимов В.И., Петров В.В. На пути к когнитивной модели языка // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 18. М-, 1988.

Горелов, Седов — Горелое И.Н., Седое К.Ф. Основы психо­лингвистики, М„ 1997,

Городецкий и др, — Городецкий Б.Ю., Кобозева И.М., Сабуро­ва И.Г, К типологии коммуникативных неудач // Диалоговое взаимодействие и представление знаний. Новосибирск, 1985.

Графова — Графова Т. А. Смысловая структура эмотивиых пре­дикатов // Человеческий фактор в языке: Языковые механизмы экспрессивности. М., 1991,

274

Гудков 99 — Гудков Д.Б. Прецедентное имя и проблемы пре-цедентности. М,, 1999.

Гудков 2000 — Гудкое Д.Б. Межкультурная коммуникация: проблемы обучения. М„ 2000.

Гудков, Красных 98 — Гудков Д.Б., Красных В.В. Русское куль­турное пространство и межкультурная коммуникация // Науч­ные доклады филологического факультета МГУ. Вып. 2. М., 1998.

Гудков и др. 97а — Гудков Д.Б.. Захарепко И. В.. Красных В.В. Русское языковое сознание и межкультурная коммуникация // Теория и практика русистики в мировом контексте. Ливгво-страноведческий (культурологический) аспект в преподавании русского языка. М., 1997.

Гудков и др. 976 — Гудков Д. Б., Красных В. В.. Захарепко И. В.. Багаееа Д.В. Некоторые особенности функционирования пре­цедентных высказываний // Вестник МГУ. Сер. 9. Филология. №4/1997.

Гудков Л. —■ Гудков Л.Д. Метафора и рациональность. М.,1994.

Гумбольдт — Гумбольдт В. О сравнительном изучении язы­ков применительно к различным эпохам их развития // В. А. Зве-гинцев. История языкознания XIX—XX веков в очерках и извле­чениях. М„ 1964.

Гумилев — Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период. Л., 1990.

Гуревич — Гуревич П. С. Культурология. М., 1996.

Гутман и др. — Гутман Е.А., Литвин Ф.А., Черемисшш М.И. Сопоставительный анализ зооморфных характеристик (на мате­риале русского, английского и французского языков) //Национиль-но-культурная специфика речевого поведения. М, 1977.

Делез —Делез Ж, Различие и повторение. СПб., 1998.

Диненберг — Диненберг Ф.Г. Коммуникативная триада как базовая составляющая структуры диалога // Диалоговое взаимо­действие и представление знаний. Новосибирск, 1985.

Дридзе 72 —Дрцдзе Т.М, Язык информации » язык реципиен­та как факторы информированности // Речевое воздействие. Про­блемы прикладной психолингвистики. М., 1972.

Дридзе 76 —Дридзе ТМ. Интерпретационные характеристи­ки и классификация текстов // Смысловое восприятие речевого сообщения. М., 1976.

275

Дридзе 84 -^Дридзе Т.М. Текстовая деятельность в структуре социальной коммуникации. М., 1984.

Ейгер—Ейгер Г,В. Мехаханизмы контроля языковой правиль­ности высказывания. Харьков, 1990:

Ермакова, Земская — Ермакова О.И., Земская Е.А. К построе­нию типологии коммуникативных неудач (на материале естествен­ного русского диалога) // Русский язык в его функционировании. Коммуникативно-прагматический аспект. М., 1993.

Ермолов — Ермолов А, Народная сельскохозяйственная муд­рость в пословицах поговорках и приметах. Т. 3. Животный мир и воззрения народа. СПб., 1905.

Жданова, Ревзина — Жданова Л.А., Ревзшш О. Г. «Культурное слово» милосердие// Логический анализ языка. Культурные кон­цепты. Вып. 4. М., 1991.

Живов, Успенский —Живое В.М., Успенский Б.А. Царь и Бог/ / Успенский К А. Избр. труды. Т. 1. М, 1994.

Жинкин И2 — Жинкин H.H. Речь как проводник информации. М„ 1982.

Жинкин 97 — Жинкин Н.И. О кодовых переходах во внутрен­ней речи // Риторика № 1 (4)/ 1997.

Залевская 88 —Залевская A.A. Понимание текста: психолинг­вистический подход. Калинин, I98S.

Залевская 90—Залевская A.A. Слово в лексиконе человека, Во­ронеж. 1990.

Зарубина — Зарубина И.Д. Текст. Лингвистические и методи­ческие аспекты. М, 1981.

Захаренко 97а — Захареико И. В. К вопросу о каноне и эталоне в сфере прецедентных феноменов // Язык, сознание, коммуника­ция. Вып. 1. М, 1997.

Захаренко 976 — «О великий, могучий, правдивый и свобод­ный...» (О лингвокогнитивном аспекте функционирования преце­дентных высказываний в политическом дискурсе) // Политический дискурс в России, М„ 1997. i

Захаренко, Красных — Захарепко И. В., Красных В. В. Лингво-когнитивные аспекты функционирования прецедентных высказы­ваний // Лингвокогнитивные проблемы межкультурной коммуни­кации. М., 1997.

Захаренко и др. — Захарепко И.В., Красных В,В., Гудков Д.Б., БагаеваД.В. Прецедентное имя и прецедентное высказывание как

276

символы прецедентных феноменов // Язык, сознание, коммуника­ция. Вып. 1. М. 1997

Интерпретация — Интерпретация художественного текста / ред. М. И, Гореликова. М, 1983.

Караулов 87 — Караулов Ю.Н. Русский язык и языковая лич­ность. М., 1987.

Караулов 89 — Караулов Ю.Н. Русская языковая личность и задачи ее изучения // Язык и личность. М., 1989.

Караулов 95 — Караулов Ю.Н. Что же такое «языковая лич­ность?» // Этническое и языковое самосознание. М., 1995.

Караулов, Петров — Караулов Ю.Н., Петров В.В. От грамма­тики текста к когнитивной теории дискурса // ван Дейк Т. А. Язык. Познание. Коммуникация. М., 1989.

Касевич 90 — Касевич В.Б. Язык и знания // Язык и структура знания. М., 1990.

Касевич 96 — Касевич В. Б. Буддизм. Картина мира. Язык. СПб., 1996.

Кассирер — Кассирер Э. Философия символических форм // Культурология. XX век. М., 1995.

Касьянова — Касьянова К. О русском национальном характе­ре. М., 1994.

Кацнельсон — Кацпельсон С.Д, Содержание слова, значение и обозначение. М.; Л., 1965.

Кибрик А. Е. — Кибрик А.Б. Очерки по общим и прикладным вопросам языкознания. М., 1992.

Клобукова 95 — Клобукова Л. П. Лингв ометодические основы обучения иностранных студеитов-нефилологов гуманитарных факультетов речевому общению на профессиональные темы. АРДД. М., 1995,

Клобукова 97 — Клобукова Л.П. Феномен языковой личности в свете лиигводидактики// Язык, сознание, коммуникация. Вып. 1. М., 1997.

Кобозева — Кобозева ИМ. Немец, англичанин, француз и рус­ский: выявление стереотипов национальны характеров через ана­лиз коннотаций этнонимов // Вестник МГУ. Сер. 9. Филология. №3/1995.

Колобаев — Копобаев В,К. Факторы, влияющие на восприятие и понимание иноязычного текста // Понимание и интерпретация текста, Тверь, 1994.

277

Колшан_СК„_й80-^^_тйГ._А Контекстная семантика. М„

Колша некий 84 — Колшаитш г д ir„ Ция о структуре языка. Ы Т£ ^Ком«~я функ-

ты. M^ "

у Филологического факуль-

будущего. М.1Ш ^К

-^истоР^еокая психология: наука ««шле-

ного текста. М ,198?

сталл^/ М 1997

когштив М.,1997

особенности науч-

^{В поисках} «магического кри- грамматика и теория коммуникации.

в свете лингво- исследования. Вып. 3.

_ии Вып. 4. М, 1997.

е исследования.

Красны tempora, о

278

7

Коммуникация). М., 1998. *« Д^- БагаеваД.В. О структуры русской когнитивной базы //

Лингвостилистические и лингводидактические проблемы комму­никации. М., 1996.

Красных и др. 97 — Красных В.В.. Гудков Д.Б., Захарешо И.В., БагаеваД.В. Когнитивная база и прецедентные феномены в систе­ме других единиц и в коммуникации // Вестник МГУ. Сер. 9. Фи­лология. № 3/1994.

Кубрякова 91а — Кубрякоеа Е.С. Модели порождения речи и главные отличительные особенности речепорождающего процес­са // Человеческий фактор в языке; Язык и порождение речи. М., 1991.

Кубрякова 916 — Кубрякова Е. С. Об одном фрагменте концеп­туального анализа слова ПАМЯТЬ // Логический анализ языка. Культурные концепты. Вып. 4. М., 1991.

Кубрякова и др. — Кубрякоеа Е.С. Демьяпков В.З., Пан-крац Ю.Г., Лузина Л, Г, Краткий словарь когнитивных терминов. М,, 1996.

Кудрявцев — Кудрявцев Ю. Г. Три круга Достоевского. М„ 1979.

Кукушкина 98а — Кукушкина О.В. Основные типы речевых не­удач в русской письменной речи. М-, 1998.

Кукушкина 986 — Кукушкина О. Б. Отрицательный материал как источник наших знаний о языке и мышлении // Вестник МГУ-Сер. 9. Филология. № 2/1998.

Курбангалиева — Курбаигалиева М.Р, Татарские и русские со-матологические портреты //Язык, сознание, коммуникация. Вып. 4. М., 1998.

Л акан—Лакан Ж Функция и поле реч и и язык а в психоанали­зе. М., 1995.

Леви-Стросс 83 — Лет-Строе К. Структура и форма // Семио­тика. М., 1983.

Леви-Стросс 85 —Леви-Строс К. Структурная антропология. М., 1985.

Лексика, Грамматика —Лексика. Грамматика: учебник для за­рубежных преподавателей. М., 1986.

Леонтьев 93 —Леонтьев A.A. Языковое сознание и образ ми­ра //Язык и сознание: парадоксальная рациональность. М, 1993.

Леонтьев 96 —Леонтьев A.A. Язык не должен быть чужим // Этнопсихолингвистические аспекты преподавания иностранных языков, М., 1996.

Леонтьев 99 —Леонтьев А,А, Основы психолингвистики. М„ 1999.

279

ЛиТ — Лингвострановедение и текст. М, 1987.

Лосев 27 —Лосев А.Ф. Философия имени. М„ 1927.

Лосев 78 — Терминологическая многозначность в существую­щих теориях знака и символа // Языковая практика и теория язы­ка. М, 1978.

Лосев 91 —Лосев А.Ф. Философия. Мифология. Культура. М., 1991.

Лосский — Лосский В.Н. Очерк мистического богословия Во­сточной церкви. Догматическое богословие. М., 1991.

Лотман 85 — Лотмап Ю.М. Двойственная природа текста // Текст и культура: общие и частные проблемы. М.. 1985.

Лотман 92а —Лотмап Ю.М. Культура и взрыв.-М., 1992.

Лотман 926 — Лотман Ю. М. Декабрист в повседневной жиз­ни (Бытовое поведение как историко-психологическая категория) //Избр. статьи в 3-х томах. Т. 1. Таллин. 1992.

Лотман 94 —Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. СПб., 1994.

Лотман 96—ЛотмапЮ.М, Внутри мыслящих миров. М, 1996.

Лотман, Минц —Лотман Ю.М., Минц 3. Г. Литература и мифология // Уч. зап. Тартуск. гос. ун-та. Вып. 546 (Семиотика культуры. Труды по знаковым системам, XIIIJ. Тарту, 1981.

Лурия — Лургт А.Р. Язык и сознание. М., 1979.

Макаревич — Макарееич Е.В. Способы варьирования преце­дентных текстов в современной публицистике // Виноградовские чтения. Когнитивные и культурологические подходы к языковой семантике. Тезисы докладов научной конференции. М., 1999.

Макаров — Макаров М,Л. Интерпретативный анализ дискур­са в малой группе, Тверь, 1998,

Манза — Мата В. А. Когнитивные и культурные аспекты эсте­тических и этических оценок // Виноградовские чтения. Когнитив­ные и культурологические подходы к языковой семантике. М., 1999.

Марковича — Марковича И.Ю. Культурные факторы и пони­мание художественного текста// Известия АН СССР. ОЛЯ. Т. 43. № 1/1984.

Маслова — Масдоеа В.А. Введение в лингвокультурологию. М., 1997.

Матурана — Матурат У. Биология познания // Язык и интел­лект. М., 1995.

Мелетинский — Мелетииский Е.М. Поэтика мифа. М., 1995,

280

Менджерицкая — Меидо/серицкая Е.О, Термин «дискурс» в современной зарубежной лингвистике // Лингвокогнитивные про­блемы межкультурной коммуникации. М., 1997.

Мерло-Понти — Мерло-Попти М, Феноменология языка // Ло­гос №6/1994.

Морковкин — Морковкин В.В. Антропоцентрический versus и лингеоцентрический подход к лексикографированию // Нацио­нальная специфика языка и ее отражение в нормативном словаре. М, 1988.

Морковкин, Морковкина 94 — Морковкин Б.В., Морковки­на A.B. Язык, мышление и сознание et vice versa // РЯЗР № 1/1994.

Морковкин, Морковкина 97 — Морковкин В.В., Морковки­на A.B. Русские агнонимы (слова, которые мы незнаем). М., 1997.

Мооковичи 98а — Московичи С Машина, творящая богов. М., 1998.

Московичи 986 — Московичи С, Век толп. М, 1998.

Мруэ — Мруэ З.Ш. Реконструкция ливанского соматологиче-ского портрета (итоги экспериментального исследования) // Язык, сознание, коммуникация. Вып. 4. М, 1998.

Мыркин — Мыркии В.Я, Текст, подтекст, контекст// Вопросы языкознания. № 2/1976.

Немов — Немое P.C. Общая психология. Кн. 1. М., 1998.

Николаева ~ Николаева Т.М. Лингвистика текста. Современ­ное состояние и перспективы // Новое в зарубежной лингвистике, VIII, М„ 1978.

Ницше — Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // Сочинения. Т.2. М., 1990.

Оптимизаций — Оптимизация речевого воздействия. М., 1990.

Ортега-и-Гассет — Оршега-и-Гассеш X. Что такое философия? М., 1991.

ОТВ — Общение. Текст. Высказывание / ред. Ю. А, Сорокин, Б. Ф. Тарасов. М„ 1977,

Парментьер — Пармепшьер Р, Элементарная теория истины Пирса // Знаковые системы в социальных и когнитивных процес­сах, Новосибирск, 1990.

Пассов — Пассов Е.И. Ситуация, тема, социальный кон­текст // ИЯШ № 5/1975,

Пестова — Пестова О.Г, Слова с символическим значением как объект учебной лексикографии // Актуальные проблемы учеб­ной лексикографии. М., 1980.

281

Пелипенко, Яковенко — Пилипепко A.A., Якоеенко И.Г. Куль­тура как система. М., 1998.

Перинбаньягам — Леринбсшьягам P.C. Диалогическая лич­ность // Знаковые системы в социальных и когнитивных процес­сах. Новосибирск, 1990.

Петренко — Петренко В.Ф. Основы психосемантики. Смо­ленск, 1997

Пиз — Пиз А. Язык телодвижкеий. Н. Новгород, 1992.

Писанова - Писапова Т. В. Национально-культурные аспекты оценочной семантики: Эстетические и этические оценки. М., 1997.

Платонова, Виноградов — Платонова О.В., Виноградов СИ Средства массовой информации и культура речи // Культура рус­ской речи. М.. 1998.

Понятие судьбы... — Понятие судьбы в контексте разных куль­тур /ред. Н. Д. Арутюнова. М-, 1994.

Поршнев — Поршнев £.Ф. Социальная психология и история. М„ 1966.

Постовалова — Постовалова В, Я. Картина мира в жизнедея­тельности человека // Роль человеческого фактора в языке: Язык и картина мира. М., 1988.

Потебня 58 — Потебня A.A. Из записок по русской граммати­ке. М-, 1958.

Потебня 89 — Потебня A.A. Слово и миф. М., 1989.

Почепцов — Почтцое Г.Г. Теория коммуникации. М.; Киев, 2001.

Прохоров — Прохоров IO.E. Национальные социокультурные стереотипы речевого общения и их роль в обучении русскому язы­ку иностранцев, М., 1996.

Рикёр 90 — Рикёр П. Метафорический процесс как познание, воображение и ощущение//Теория метафоры, М., 1990.

Рикёр 95 — Рикёр Я Конфликт интерпретаций. Очерк о гер­меневтике, М„ 1995.

Риккерт — Риккерт Г, Науки о природе и науки о культуре // Культурология. XX век. М., 1995.

Рождественский 90 — Розшдественский Ю.В. Лекции по обще­му языкознанию. М., 1990.

Рождественский 96 — Роокдестеенский Ю.В. Введение в куль-туроведение, М„ 1996.

282

Ружицкий 94 — Ружицкий И. В. Текст в восприятии носителя иной культуры: проблема комментирования. АР КД. М., 1994.

Ружицкий 95 — Ружицкий И.В. О презумпции неполного понимания // Понимание менталитета и текста. Тверь, 1995.

Русский язык XX — Русский язык конца XX столетия (1985— 1995). М„ 1996.

Сандомирская — Сапдомирскан И. И. Эмотивный компонент в значении глагола (на материале глаголов, обозначающих поведе­ние) // Человеческий фактор в языке' Языковые механизмы эксп­рессивности. М., 1991.

Сайт Хюунг — Сайг Хюупг. Языковые единицы с националь­но-культурной семантикой в произведении Вен. Ерофеева «Моск­ва—Петушки». АР КД. М„ 1998.

Седов — Седое К.Ф. Исследование речевого мышления в оте­чественной науке: Л. С. Выготский иН. И. Жинкин // Риторика №1/97.

Семущкин —■ Семушкип A.B. У истоков европейской рацио­нальности, М„ 1996.

Силецкий — Силецкий В.И. Терминология смертных грехов в культуре позднего Средневековья и Возрождения // Логический анализ языка. Культурные концепты. Вып. 4. М., 1991.

Сорокин 77 — Сорокин 10,А, Метод установления лакун как один из способов установления специфики локальных культур (художественная литература в культурологическом аспекте) // На­ционально-культурная специфика речевого поведения. М„ 1977.

Сорокин 78а— Сорокин Ю.А. Стереотип, штамп, клише: к про­блеме определения понятий // Общение. Теоретические и прагма­тические проблемы. М., 1978.

Сорокин 786 — Сорокин Ю.А. Взаимодействие реципиента и текста: теория и прагматика. М., 1978.

Сорокин 93 — Сорокин Ю.А. Прецедентный текст как способ фиксации языкового сознания // Язык и сознание: парадоксальная рациональность. М., 1993.

Сорокин 94 — Сорокин Ю.А, Этническая конфликтология. Самара, 1994.

Степанов 85 — Степанов Ю.С. В трехмерном пространстве языка. М, 1985.

Степанов 97 — Степанов Ю. С. Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования. М., 1997.

283

Стернин — Стертш И.А. Коммуникативное поведение в струк­туре национальной культуры // Этнокультурная специфика язы­кового сознания, М-, 1996.

Супрун — Супрун А.Е. Текстовые реминисценции как языко­вое явление // ВЯ №6/1995

Сукаленко — Сукааепко И И. О необходимости отражения кон-нотативной зоны в переводных учебных словарях // Актуальные проблемы учебной лексикографии. М., 1980.

Суперанская — Суперапскаи A.B. Общая теория имени соб­ственного. М„ 1973.

Тарасов 90 — Тарасов Е.Ф. Речевое воздействие: методология и теория // Оптимизация речевого воздействия. М., 1990.

Тарасов 94 — Тарасов Е. Ф. Язык и культура // Язык, Культура. Этнос. М„ 1994.

Тарасов 96 — Тарасов Е.Ф. Межкультурное общение — новая онтология анализа языкового знания // Этнокультурная специфи­ка языкового сознания, М., 1996.

Телия 86 — Телия В.Н. Коннотативный аспект семантики номинативных единиц. М, 1986.

Телия 88а — Телия В.Н. Метафоризация и ее роль в языковой картине мира//Человеческий фактор в языке; Язык и картина мира. М„ 1988,

Телия 886 — Телия В.Н. Метафора как модель смыслопроиз-водства и ее экспрессивно-оценочная функция // Метафора в язы­ке и тексте, М., 1988.

Телия 91 — Телия В.Н. Экспрессивность как проявление субъек­тивного фактора в языке к ее прагматическая ориентация // Чело­веческий фактор в языке: Языковые механизмы экспрессивности, М, 1991.

Телия 96а — Русская фразеология. Семантический, прагмати­ческий и лингвокультурологический аспекты. М,, 1996,

Телия 966 — Телия В.Н. Роль образных средств языка в куль­турно-национальной окраске миропонимания // Этнопсихолинг-вистические аспекты в преподавании иностранных языков. М., 1996.

Толстой — Толстой И. И. Язык и народная культура. Очерки по славянской мифологии и этнолингвистике. М, 1995,

Топоров — Топоров В,Н. Об одном архаичном индоевропей­ском элементе в древнерусской духовной культуре -*svet- // Языки культуры и проблемы переводимости. М., 1987.

284

Трубецкой — Трубецкой Н.С. История. Культура. Язык. М, 1995.

Тульвисте — Тульвисте П. Культурно-историческое развитие вербального мышления. Таллии, 1988.

Тэйлор — Тэйлор Э.Б. Первобытная культура. М., 1989.

Уайтхед — Уайтхед А.Н. Избр. работы по философии, М., 1990.

Успенский - Успенский Б.А. Избр. труды, Т. 1. М„ 1994.

Уфимцева А. — Уфшщева A.A. Типы словесных знаков. М., 1974.

Уфимцева Н. 95 — Уфимцева Н.В. Русские глазами русских // Язык — система. Язык —■ текст. Язык — способность. М., 1995.

Уфимцева Н. 96 — Уфимцева Н.В. Русские: опыт еще одного самопознания // Этнокультурная специфика языкового сознания. М„ 1996.

Уфимцева, Сорокин — Уфимцева Н.В., Сорокин Ю.А. «Куль­турные знаки» Л. С. Выготского и гипотеза Сепира-Уорфа // На­циональная культура и общение. М., 1977.

Флоренский — Флоренский П.А. Строение слова // Контекст-72. М., 1973.

Формановская 87 — Формаповская Н.И. Русский речевой эти­кет; лингвистический и методический аспекты. М„ 1987.

Формановская 98 — Формаиоасхая H.H. Коммуникативно-праг­матические аспекты единиц общения, М., 1998.

Фосслер — Фосслер К. Позитивизм и идеализм в языкозна­нии // В. А Звегинцев. История языкознания XIX—XX веков в очеркам и извлечениях. М, 1964.

Фромм — Фромм Э. Душа человека. М„ 1992.

Хаймс - Хаймс Д.Х. Два типа лингвистической относитель­ности // Новое в лингвистике. VII. М., 1975.

Цивьян — Цивьяп Т. В. Лингвистические основы балканской модели мира. М., 1990,

Чернейко 97а — Черпейко Л.О. Лингво-фшюсофсшш анализ абстрактного имени. М., 1997.

Чернейко 976 — Чериейко Л.О, Абстрактное имя и система понятий языковой личности // Язык, сознание, коммуникация. Вып. 1. М-, 1997,

Чернейко, Долинский — Черпейко Л.О., Доттскцй В.А. Имя судьба как объект концептуального и ассоциативного анализа // Вестник МГУ. Сер. 9. Филология. №4/1996.

285

Чернявская — Чернявская Т.Н. Моделирование фоновых зна­ний в процессе создания компьютерного словаря национальных реалий России // Теория и практика русистики в мировом контек­сте. Лингвострановедческий (культуроведческий) аспект в изуче­нии и преподавании русского языка. М, 1997.

Шабес — Шабес В.Я. Событие и текст. М., 1989.

Шмелев — Шмелев А.Г. Введение в экспериментальную пси­хосемантику. М., 1983.

Шпет — Шпет Г.Г. Введение в этническую психологию. М., 1927.

Щедровицкий — Щедровицкий Г.П. Избр. труды. М„ 1995.

Элиаде — Этшде М. Аспекты мифа. М„ 1995.

Этнопсихолингвистика — Этнопсихолингвистика / Под ред. Ю. А. Сорокина. М-, 1988.

Юнг — Ют К.Г. Архетип и символ. М., 199J.

Языковая номинация — Языковая номинация. Т. 1. М, 1977,

Якобсон —Якобсон P.O. Лингвистика и поэтика// Структура­лизм: «за» и «против». М„ 1975.

Яковлева — Яковлева Е.С. Фрагменты русской языковой кар­тины мира (модели пространства, времени и восприятия). М„ 1994.

Яценко — Яцежо И.И. Психологический тезаурус рассказа А. П. Чехова «Дама с собачкой» (к вопросу о национально этиче­ских стереотипах) // Лингвокогнитивные проблемы межкультур­ной коммуникации. М., 1997.

Bfum-Kulka et al. — Blum-Kulka Sh„ House J., Kasper G. Investi­gating cross-cultural pragmatics // Cross-cultural pragmatics: request and apologies. New Jersey, 1989.

Cassirer — Casslrer E. Symbol, myth and culture. New Haven and London, 1979.

Dasen — Dasen P.R. Are cognitive processes universal? A con­tribution to Piagetian psychology//Studies in cross-cultural psychology. Vol. 1. London; N.-Y.; S.-Fr„ 1977.

Fodor — FoclorJ. A. The language of thought. Cambridge (Mass.), 1979.

Gerhart — Gerhart G. The Russian world. Life and language. N-Y., 1974.

Gregory, Caroll — Gregory M., Carol!S. Language and situation, Languages and their social context, London, 1978.

286

Greenbaum, Kugetmass — Greenbmtm W., Kugelmass S. Human development and socialization in cross-cultural perspective: Issues arising from research in Israel // Studies in cross-cultural psychology. London; N.-Y.; Toronto; Sydney; San-Fr., 1980.

Hal! — Hail E, T. The organizing pattern // Language, culture and society, Cambridge, 1974.

Hirsch — Hirsch E.D. Cultural lieracy (what every American needs to know. Boston, 1978.

Leaver, Granoien — Leaver B.L., Granoien N. Russian teachers, American students: conflicts in behavior and expectation in foreign lan­guage classrooms // Russian language journal, 1994.

Mehnert — Mehnert K. The Russians and their favorite books. Stanford, 198 8,

Moscovici — Moscovici S. The phenomenon of social representa­tions // Social Representations. Cambridge, 1984.

Rosh — Kosh E. Human categorization // Studies in cross-cultural psychology. Vol. 1. London; N.-Y.; S.-Fr., 1977.

Schoeder et al. — Schoeder #., Schuchaher J,, Bellinger B, Lacuno-logy. Studies in intercultural communication // Proceedings of the University of Vaasa, Tutkimuksia № 196. Linguistics 31. Vaasa, 1995.

Taft — Taft R, Coping with unfamilar cultures // Studies in cross-cultural psychology. Vol. 1. London; N.-Y.; S.-Fr., 1977.

Vasys et al. — Vasys A., Krypton $., Iswoisky H.. Taskin C, Russian area reader. Chicago, 1982.

Wolfson et al. — Wolf son N.. Marmor Т.. Jones S. Problems in the comparison of speech acts across cultures // Cross-cultural pragmatics; request and apologies. New-Jersey, 1989.

Учебно-научное издание

Гудков Дмитрий Борисович

ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ

Редактор Н. Н. Жукова

ЛР № 066278 от L4 января 1999 г.

Подписано в печать 19.08.2002 г. Формат 70 х Ю0'/₃₂.

Гарнитура «Times». Бумага офсетная № I. Печать офсетная.

Усл. п. л. 11,7. Тираж 2000 экз. Заказ № 2541.

ООО «Издательство-торговый дом гуманитарной книги "Гнозис"» 123557, г. Москва, ул, Малая Грузинская, д. 25, корп. 1.

Отпечатано с готовых диапозитивов в ФГУП ордена «Знак Почета»

Смоленской областной типографии им. В. И. Смирнова.