6. Повседневность как воплощенная и просачивающаяся рациональность

 

Если мы в соответствии с нашей методически определенной точкой зрения рассмотрим повседневность как процесс, в котором происходит формирование и организация человека и общества, то мы, прежде всего, увидим нисходящую направленность движения, то, что уже Макс Вебер называл «оповседневнивание». Сюда относится процесс обживания, который принимает формы обучения, освоения традиций и закрепления норм. Он многократно и поверхностно описывался в литературе, относящейся к нашей теме, как деградация, как своего рода культурное грехопадение. В этом процессе повседневность выступает в качестве сферы, где собираются и хранятся своего рода смысловые осадки. Обычно говорят об однообразном образовании, механицизме, обезличенности и т. п. Я приведу лишь два известных примера для иллюстрации: Макс Вебер считает, что между харизмой и традицией расположена «выхолощенная повседневность»», а Мартин Хайдеггер связывает безликость, анонимность Man с беспочвенной, праздной болтовней, в чем, правда, ни Альфред Шюц, ни Морис Мерло-Понти ему не последовали. Отвечая на эту слишком поспешную критику, которая обесценивает процесс «оповседневнивания», я хочу обратить внимание на своеобразные преимущества, которые он с собой несет. (а) Оповседневнивание означает прежде всего воплощение и усвоение того, что входит в «плоть и кровь» человека. Сюда относятся: запоминание выражений языка, разучивание гамм и аккордов, обращение с приборами, ориентация в городских кварталах или на открытой местности. Здесь знания и навыки приобретают надежность, которая никогда не восполнима полностью посредством искусственных методов. (б) Это воплощение никоим образом не связано с чистым применением правил или даже с механической дрессировкой, но оно само есть вид опыта. В этом смысле, для Платона и Аристотеля использование вещей задает меру для их полезного производства. (в) Постперсональное обезличивание, которое приходит вместе с оповседневниванием, не означает лишь погружение в то, что не имеет ни имени, ни качеств, а означает одновременно укрепление в пограничной сфере понимания, где свое и чужое играют друг в друге, не требуя при этом согласия, основывающегося на единстве. (г) В конечном счете, оповседневнивание затрагивает все сферы, включая науку, искусство, религию, так как они лишь в институализации принимают форму, способную продолжительно существовать и сохранять традиции. В этом смысле прав Элиас, который выступает против представления повседневности в качестве особой области социальной реальности. Повседневность существует в единстве с обществом и культурой, как только они приобретают твердую организацию. Падение в чистые механизмы и стереотипы происходит лишь тогда, когда оповседневнивание отделяется от обратного движения, о котором сейчас и будет идти речь. Если отделение повседневного приобретает патологические черты, го происходит остановка на определенном уровне развития.

 

7. Повседневность как поднимающаяся рациональность

 

Нисходящее движение оповседневнивания имеет свою противоположность в восходящем процессе преодоления повседневности. Сюда относится появление необычного в процессах творения и инновации, которые прокладывают себе путь с помощью отклонений, отходов от правил и новых дефиниций. Повседневность существует как место образования смысла, открытия правил. Когда именно новое и оригинальное более не улавливается интегративным общим порядком или регулятивным основополагающим принципом, тогда оно принимает форму отклонения. Возникает сумеречная зона, в которой повседневность преображается за счет медленного давления или внезапного прорыва нового и где реальное и призрачное, history и story нельзя четко отделить друг от друга без вышестоящей инстанции. Здесь тоже есть гумус анонимности, который можно обозначить как предперсональный. Если находится и открывается что-то новое, чья новизна не допускает движения вперед, прогресса, то вместе с целеустремленным действием исчезает и деятель, имеющий имя. Не декартовское «я мыслю», а «оно мыслит» Лихтенберга открывает путь к пониманию культуры повседневности, которая получает стилистическое разнообразие в формах домов и городских сооружений, привычек в еде и одежде, эротических ритуалов, в социальных знаках власти, элементарных материальных орудиях. Это путь к пониманию культуры повседневности, которая изначально исходит из требований простого выживания. Критика, которая соответствующие нововведения слишком быстро представляет как чистую функцию, как аутсайдерство, необычность и экстравагантность, должна помнить, что ее собственные достижения могут существовать только за счет этого преодоления повседневности. Следовало бы указать на процесс, в котором однозначное приобретает дополнительные значения, становится многозначным, например, когда инстанции власти страхуются против критических опросов. Далее следует упомянуть об эвристической силе метафор, которая противодействует языковому употреблению и основывает новые отношения в необычных выражениях. Следует сказать и об эрозивном воздействии шутки, которая может перехитрить цензора, об игре, которая позволяет испытать силу преображения не только в искусственно изготовленные toys (игрушки), но и в живые playthings. Следует сказать и об известных эффектах очуждения, которые разрушают само собой разумеющееся неподвижное видение мира и способ действия. Искусство участвует в этих переходах, поскольку оно превращает изъявительное наклонение не в более высокое изъявительное наклонение, которому соответствует прекрасная видимость, а в допускающий вариации, «жидкий» конъюнктив¹⁷. Проблематичными эти новшества становятся, если открытия ангажируются модой, облекаются в «мишуру» чужого величия¹⁸ или рассеиваются в чистые миражи, отделившись от предшествующей традиции, которая любое несущее будущее открытие отвергает, тем самым лишая новое действия. Отделение необычного от повседневной привычки принимает патологические формы, когда для него нет места и времени. Отсутствие места и времени обращает все возможности жизни в обычные и каждодневные. Вынужденное воплощение находит свою противоположность в нивелирующей все различия «утрате предметного», например в переживаниях безработного, который чувствует себя выключенным из нормального хода вещей¹⁹.