Теодор Гомперц. Греческие мыслители. Т 2. Сократ и сократики

В с п о м н им трилогию «Прометей». Вина титана — его благоволение к людскому роду, по этой причине и терпит он Зевсом ниспосланную на него невыразимо тяжелую муку. Однако она не бесконечна. Великое творение заканчивалось примирением с Богом небес и освобождением прикованного благодетеля людей. Здесь мы встречаемся с тем, что можно назвать прогрессом, приближением к более чистому и высшему идеалу в среде богов. Это необычайное событие, аналогичное установлению мира в природе после борьбы, допускает единственное объяснение. Дело шло о разрешении противоречия между религиозным преданием и собственным убеждением поэта. Та же черта исторической эволюции лежит и на «Орестее». Заповедь беспощадной мести за убийство выполняется Орестом по внушению Дельфийского бога. Но убийцу матери охватывает безумие, насланное мстительными духами Клитемнестры. Другими словами, гуманное чувство поэта и его времени восстает против беспощадной строгости древнего кровавого обычая.* Основание ареопага, руководящего более человеческими чувствами, примиряет противоречивые требования. К вышеупомянутому мотиву при обработке сказания присоединялся, может быть, еще и другой, более субъективный. Могучая натура поэта обрела мир в своей душе, наверное, не без борьбы. Может быть, он хотел изобразить этот процесс медленно и мучительно приобретенного просветления; может быть, он бессознательно ввел свои психические переживания в историю богов. Но если Эсхил является нам главным свидетелем облагорожения и гуманизации богов, то он не всецело покинул родную почву греческой естественной религии. Колебания в религиозных вопросах, которые мы видели у Геродота, встречаются и у нашего, несравненно более последовательного драматурга. В отрывке из «Дочерей солнца», на который мы уже указывали однажды по другому поводу (I 86), Эсхил выступает провозвестником пантеистического миросозерцания, отождествляя Зевса со вселенной. Такое признание ясно показывает нам, насколько религиозные понятия той эпохи были лишены догматической неподвижности.

* См. прим. и доб. Т. Гомперца.

Рядом с новым цепко держится и старое. Оно даже временами осиливает новое, — например, у второго великого поэтатрагика, у С о ф о к л а . Последний стоит несколько ближе к Гомеру, чем его предшественник. Правда, дух драм Эсхила коснулся и его. Почти все основные мысли Эсхила повторяются у Софокла, но в более смягченном тоне, хотя часто с резким диссонансом. Преимущества и недостатки его духовного склада ясно выступают здесь. У него меньше силы мысли, но больше наблюдательности. Про него можно сказать, что он менее априорист и более эмпирик, чем Эсхил. Отсюда большее разнообразие индивидуальных фигур и более отчетливое их изображение, отсюда же и меньше единства жизне- и миросозерцания. Раньше много говорили о «нравственном миропорядке»,* присутствующем в трагедиях Софокла. Более внимательная и беспристрастная критика разрушила это обманчивое представление. Судьбой человека, по мнению Софокла, руководят боги. Однако между характером действующего лица и судьбою, его поражающей, часто наблюдается резкая дисгармония. Поэт беспомощно взирает на ужасную, подчас жесточайшую судьбу, но он молитвенно склоняется перед загадками божественного мироуправления. Недаром современники называли его «одним из самых благочестивых», а также «одним из смелейших афинян».** Он не изъявляет претензии на понимание всего и не дерзает восставать против непонятного. Только порою в разных творениях его слышится крик оскорбленного чувства справедливости или боязливого сомнения. Но в общем он терпеливо сносит суровость мирового потока. Можно здесь говорить и об отречении, а также, насколько это допустимо для удивительно уравновешенной натуры, исполненной патриотической гордости и художественного творчества, об «отреченном унынии». Оно продиктовало ему суровое изречение: «Самое большое благо — не родиться».***

Это то же настроение, которое мы находим в творениях Геродота, его друга, и в поэзии Вакхилида.**** Непостоянство счастья, изменчивость всего земного, непрочность человеческого сущест-

*См. прим. и доб. Т. Гомперца.

**См. прим. и доб. Т. Гомперца.

***См. прим. и доб. Т. Гомперца.

****Родился в 505 г. до н. э. в Иулиде на о. Кеос, ум. ок. 450 г.,

автор эпиникиев (песен в честь победителей всегреческих спортивных состязаний) и дифирамбов (гимнов, посвященных богу Дионису), современник и соперник поэта Пиндара. (Прим. ред.)

вования — все это, правда, темы, трактовавшиеся с различными оттенками и в разной степени интенсивности во многие не вполне поверхностные эпохи. На ярко-светлом небе греческого миросозерцания, в период времени от Гомера до Геродота, все более и более сдвигались тучи. И когда только что упомянутый историк жалуется, что Греция в его время поражена более тяжелыми болезнями, чем в течение двадцати предшествующих поколений, то это утверждение дает нам ключ к пониманию особого тона, с которым Геродот, Софокл и, прежде всего, Еврипид говорят о бедствиях, связанных с человеческой жизнью.*

3. У Е в р и п и д а подобные утверждения встречаются не как случайные и единичные. Мысль, заключающаяся в вышеприведенном изречении Софокла, является для него общим местом. Наиболее ярко это пессимистическое воззрение на жизнь выразилось в следующих строках: «Новорожденного встречает глухой стон, предвещающий об ожидающем его страдании; в могилу, после освобождения смертью, его сопровождает радостное, праздничное пение». Если нас спросят об общих причинах такого настроения, то прежде всего придется указать на у с и л е н и е р е ф л е к с и и . 2 Это кажется парадоксом, но это так. Предположим, что изобретательность нашего времени достигла необычайного, ей удалось освободить наши органы чувств от всякой пространственной границы, совершенно уничтожить различие близкого и далекого для зрения и слуха. Возможно, что наша жизнь станет тогда невыносимой, ибо прилив мучительных впечатлений будет неотступно нас осаждать. Мы непрестанно будем слышать стоны и рождающих и умирающих. Вряд ли торжественные возгласы счастливых могут уравновесить неприятные восприятия звуков страдания. Подобное же действие производит р е ф л е к с и я . Она в большой степени смягчает различие близкого и далекого во времени. Она значительно усиливает способность и воображения и воспоминания. Прошедшее и будущее соперничают при ее помощи с настоящим. Беззаботную веселость юности она превращает в серьезность зрелого возраста, который с сожалением смотрит назад или озабоченно вперед. Такое влияние производила в описываемую нами эпоху рефлексия, сила которой еще не

* См. прим. и доб. Т. Гомперца.

своему нравственно-религиозному чувству. Они пытаются устранить все то, что кажется им обидным и недостойным богов. Еврипид, в действительности гораздо менее наивный, поступает иначе, по-видимому, еще наивнее.* Он точно следует старым преданиям. Иногда можно думать, что он поступает так, чтобы не лишать себя материала для критики ходячих религиозных представлений. В действительности же он отказывается от роли посредника, потому что задача такого посредничества кажется ему почти неразрешимой. Между его взглядами и обычными религиозными воззрениями различие слишком велико. Вместо того чтобы сглаживать предосудительные черты в мифологии, он точно сохраняет их и относится безусловно отрицательно к таким богам. В этом вопросе он обнаруживает смелость, которая напоминает старого Ксенофана; с последним он имеет еще то общее, что рядом с антропоморфическими религиозными понятиями он беспощадно нападал и на другие основные пункты эллинского миросозерцания, например, на обожествление победителей атлетов на национальных играх.

Облагорожение богов идет у Эсхила рядом с доверчивой верой в божество, у Еврипида — рядом с сомнением. Что боги с человеческими слабостями и страстями недостойны почитания, это для него несомненно. Но существуют ли в действительности боги, достойные почитания, соответствующие своему идеалу? Иногда он верит этому, нередко сомневается. В одном из самых смелых его изречений, дошедших до нас, он вполне серьезно ставит вопрос, не тождествен ли Зевс с «необходимостью природы» или также и с «человеческим духом». Однако он не всегда сомневается и не всегда восстает против религии своего народа. Совершенно иным является он нам в «Вакханках», написанных им в старости. Можно сказать, что ему надоел и разум и разумничанье; мистическо-религиозное настроение рвет здесь оковы мышления, здесь господствует религиозное воззрение, освобожденное от всяких стеснений рассудочности и морали; преобладает экстатическое вдохновение безумствующих во славу Диониса менад, оно торжествует над моралью и трезвостью.** Поэт как будто кается в том, что он отпал от гения своего народа, как будто снова хочет испытать мир природы, неисковерканное ощущение природы. Не вполне свободны от подобных настроений и

**См. прим. и доб. Т. Гомперца. ** См. прим. и доб. Т. Гомперца.

предшествующие его произведения. В «Ипполите» Еврипид рисует образ девственного и строго нравственного юноши, которого он наделяет, между прочим, и чертами орфико-пифагорейского аскета. Афродита, от почитания которой он отказывается, губит его, воспламеняя страстью к нему его мачеху, Федру; она заставляет ее жестоко отомстить презирающему ее возлюбленному. На чьей стороне симпатии автора? Нет никакого сомнения, он с большим сочувствием относится к невинному юноше, обреченному судьбе. Однако в гибели его он видит не только дело рук жестокой богини. Высокомерное желание Ипполита уйти из-под естественной власти любви кажется ему сопротивлением закону природы, в этом он вполне эллин. Предостерегающие слова, которые поэт влагает в уста старому слуге в начале драмы, не оставляют сомнения на этот счет.

Однако в гораздо большей степени Еврипид был представителем просвещения и его широких требований. Он всегда ратовал за равенство всех людей. Он не только оспаривает преимущество аристократического происхождения, но отваживается колебать устои древнего общества, рабство.* Только имя отличает незаконнорожденного от законнорожденного, только установления, а не природа, знают различие между рабом и свободным (см. том I). Часто в груди презренного раба живет более возвышенное чувство, чем в сердце его господина. Здесь мы встречаем мысли уже, может быть, высказанные Г и п п и е м из Элиды, или по крайней мере он подготовил их введением понятий: природа и установление. Мы встретимся с этими понятиями в школах сократиков. Они долго не получали признания со стороны главных мыслителей. Можно думать, что здесь сказался инстинкт самосохранения древнего общества, построенного на рабстве, общества, которое долго противилось допускать эти мысли, противилось им сильнее, чем религиозным ересям.

Можно ли предполагать, что мысли, подобные вышеприведенным, возникали только в голове, не касаясь сердца? Мы не напрасно связываем их с эпохой просвещения, так как именно в эту эпоху должны были быть разрушены старые предрассудки, прежде чем возникли новые взгляды. Просвещение расчистило Для них поле. Но истинные корни этого, более гуманного воззрения лежат не здесь. Воззрение это распространялось, ибо

* См. прим. и доб. Т. Гомперца.