Теодор Гомперц. Греческие мыслители. Т 2. Сократ и сократики

202 Т. Гомперц. Греческие мыслители

страдания, заложен, конечно, глубоко; * но это не последний этап, куда может проникнуть испытующий взор. Возьмем, например, человеческую или, скорее, животную потребность в пище. Разве человек и животное стремятся к ней из-за наслаждения, связанного с ее принятием? Кто внимательнее присмотрится к этому процессу, тот, кажется нам, убедится, что это не так. Мы требуем пищи вполне непосредственно в силу инстинктивного стремления к поддержанию и усилению жизни; и чувство удовольствия есть феномен, сопровождающий этот, как и все другие акты, направленные к поддержанию жизни и ее требований. Представляя дело таким образом, мы толкуем их не совсем неправильно. Ткани, образующие животный организм, находятся в процессе постоянного распадения и нуждаются в восполнении, чтобы этот распад не оказался окончательным. Ткани эти обладают тенденцией к продолжению — это первоначальный факт, который проявляется в реакции клеточки против вредных влияний и который так же мало поддается объяснению, как и принцип наследственности, основывающийся на тенденции однажды наступивших процессов продолжаться до бесконечности, или как первый закон движения, обнаруживающий ту же тенденцию в полном значении слова. Так как процессы в тканях, по крайней мере отчасти, сопровождаются явлениями сознания и, прежде всего, эмоциями, то в силу мало заметного, но очень важного, телеологического механизма получается то, что процессы, содействующие поддержанию организма, доставляют удовольствие, а вредящие ему ощущаются как болезненные. Удовольствие и страдание должно поэтому признать феноменами, сопровождающими эти первоначальные тенденции, а не самими первоначальными феноменами. Эти соображения отводят человеку место в природе, а не рядом с ней, они выражают мысль, зерно которой мы встречаем уже у Аристотеля. Этого, однако, не следует понимать в том смысле, что человек, одаренный рассудком и чувством, есть просто-напросто раб и орудие своих первоначальных влечений. Ведь накопившиеся в его сознании представления (вернее, созданные и модифицированные последними волевые импульсы) могут отстоять себя против самых

* См. прим. и доб. Т. Гомперца.

сильных первоначальных влечений; человек может решить умереть, даже умереть от голода. Но пока он не поставил такого уеЪо природному влечению, последнее действует в нем непосредственно, не соображаясь с достижимым удовольствием, хотя удовлетворение его и сопряжено с удовольствием. В этих и других случаях сократизм и родственные ему современные направления докончили рационализацию человеческой жизни. Это было великой задачей, попытаться построить все правила поведения на одном основном инстинкте. Этот монизм или централизм, если позволительно такое выражение, не соответствует, по-видимому, богатому разнообразию природы, тому, что мы можем назвать ее плюрализмом или федерализмом.

Так же обстоит дело и со вторым основным вопросом гедонизма, о происхождении симпатических или социальных чувств. Вначале кажется, что последние успехи науки подкрепили древнее учение. Предположение, что изначальны только эгоистические чувства, альтруистические же привиты к ним, оспаривалось киренцами и Эпикуром, а также и их новейшими последователями, Гартлеем (1704—1757) и старшим Миллем (1775—1836),* в том смысле, что привычка и ассоциация идей суть единственные реактивы такого химического превращения чувств и волевых импульсов. Тем мыслителям, которым казалось, что этих средств недостаточно, чтобы в течение одной индивидуальной жизни произвести такую глубокую перемену, чтобы, например, грубый эгоизм превратить в самопожертвование, в настоящее время можно дать другое менее оспоримое объяснение. Мы имеем в виду современную теорию происхождения и эволюции. Если отбросить в этих теориях и в их главном пункте, в теории отбора, все крайности, то ими, повидимому, можно объяснить укрепление в течение бесчислен-

средством развития органов задерживающих центров. Однако если мы доверимся этим теориям, то дойдем до столь отдаленного времени, в котором вопрос о первоначальности или непервоначальности социальных чувств ускользает от нашего суждения, или, вернее, лишается смысла. Одни и те же ощу-

* См. прим. и доб. Т. Гомперца.

щения могут считаться и приобретенными и первоначальными — первоначальными для человека, приобретенными для каких-нибудь из наших животных предков. В отношении чувств, свойственных элементарным общественным союзам, эта возможность сразу превращается в действительность. Орде предшествует стадо. Здесь прирожденные симпатические чувства проявляются в самом широком объеме, поскольку они имеют значение для сохранения рода. По-видимому, дело обстоит так же, как с чувствами и механизмами, приспособленными к сохранению отдельных организмов. Здесь «химия чувств» оказывается совершенно несостоятельной. Собаку, научившуюся любить и бояться своего господина «из чувства страха», можно воспитать до самопожертвования путем ассоциаций с испытываемыми удовольствиями и страданиями. Но совершенно иным представляется нам врожденный инстинкт, побуждающий многих животных заботиться о нерожденном еще потомстве, мучительно жертвуя при этом собой. Взять, например, лососей, которые доводят себя до полного истощения, приплывая из моря в реки в поисках нужной для метания икры речной воды.

6. В области т е о р и и п о з н а н и я критический дух киренцев проник глубже, чем в области этики. Однако мы не можем дать отчета об их деятельности в этом направлении, не привлекая в известной мере к участию в наших исследованиях и читателя. Потеря всех сочинений этой школы, скудость и односторонность почти исключительно полемических сообщений вынуждают нас дольше и пространнее остановиться на ней.

Киренская теория познания выражается формулой, которая повторяется в независимых друг от друга сообщениях, а потому, наверное, заимствована из первоначальных источников. Она гласит так: « П о з н а в а е м ы только чувствования (раЪЬё)».* Авторы, передающие это изречение, толкуют его следующим образом в духе киренцев и частью, может быть, даже их словами: «Мы не знаем, — говорят они, — что мед сладок, что мел бел, что огонь жжет, что лезвие клинка режет;

* См. прим. и доб. Т. Гомперца. т] лаут| переводится также «страдание», «несчастье», «аффект». (Прим. ред.)

I

единственно, что мы можем, это отдать отчет в наших чувствованиях, мы видим белое, ощущаем сладкое, чувствуем ожог, порез» и т. д. При первом впечатлении нам вспоминается левкиппо-демокритовское учение о субъективной природе большинства чувственных ощущений («По общепринятому мнению существует сладкое и горькое, теплое и холодное» и т. д.)- Однако такое суждение оказывается ошибочным потому, что за первым утверждением субъективных или вторичных свойств вещей здесь не следует другого утверждения об атомах и пустотах как строго объективных реальностях, и на их место не ставится никакого другого объективного бытия. Затем надо тоже принять во внимание, что сообщения, имеющиеся в нашем распоряжении, при всей их недостаточности свидетельствуют о хорошем знании древней философии авторами их, которые не упускали случая указывать на тождество или близость двух учений. Во всяком случае, в разбираемой нами теперь доктрине мы имеем развитие старой древней попытки, которая относится к позднейшей, как учение Берклея и Юма к учениям Гоббса и Локка.

Более подробные изложения этой теории познания мы имеем в трех местах: у двух позднейших философских писателей, у врача-эмпирика С е к с т а (около 200 г. после Р. X.) и у последователя аристотелевской школы перипатетика А р и с т о к л а , жившего лишь на одно поколение раньше, значительные выписки из которого дал нам церковный писатель Евсевий Кесарийский в своем «приуготовлении к Евангелию»; наконец — у Платона. То, что современника Аристиппа, великого философа, мы упомянули в конце, вместо того, чтобы поставить его имя в начете, имеет некоторое основание. Первые два источника определенно и специально говорят об Аристиппе и его школе; Платон же в одной части своего диалога «Теэтет» излагает тайное учение Протагора, под которым, как это думают Шлейермахер, автор и многие другие, нужно понимать учение Аристиппа.* Это, конечно, предположение, но предположение, основанное на согласовании платоновского изложения с упомянутыми выше сообщениями, хотя изображение Платона довольно существенно дополняет их и как бы внутренне просветляет.

* См. прим и доб. Т. Гомперца.

206 Т. Гомперц. Греческие мыслители

Аристокл дает нам почти только одну указанную выше формулу, которую он снабжает пространной полемикой, свидетельствующей о полной неспособности стать на чуждую ему точку зрения. Секст является представителем и защитником скептических тенденций. В качестве такого он старается и представителей других направлений сделать приверженцами скептицизма, как мы уже видели это относительно Демокрита (ср. т. 1). Поэтому неудивительно, что в его сообщении о киренской теории познания не только чувствуется язык школы, но он значительно выдвигает и скептическую или отрицательную сторону. Тем более должно нас поражать и удивлять, что в этом коротком сообщении о так называемом скепсисе киренцев, как и в параллельном месте Плутарха, мы встречаем накопление слов чисто догматического характера,

чие? Для этого нужно лучше уяснить характер нашего философа и мотивы его мысли. Мы надеемся, что то, что вначале было гипотетическим, станет фактическим после нашего исследования.

Различие между п е р в и ч н ы м и и в т о р и ч н ы м и свойствами, указанное Левкиппом (см. т. 1), обратило внимание мыслителей на субъективный элемент в чувственном восприятии. Это сравнительно так поздно появившееся указание на субъект и на его значение для чувственного восприятия должно было тем сильнее подействовать на умы исследователей, чем больше они присматривались к этому различию. Должен был возникнуть вопрос, можно ли в полной мере признать безусловное объективное значение за теми восприятиями, которым оно раньше было приписано. Восприятие красок, например, считалось обусловленным субъективно, а восприятие формы — нет. Это резкое разделение столь близких вещей нельзя было поддерживать после того, как было указано на разные ошибки чувств, которым подвержен глаз и помимо восприятия красок. Переломанная в воде палка, неодинаковые величины, в которых один и тот же предмет является иногда обоим глазам, двойное зрение, являющееся следствием как патологического

* См. прим. и доб. Т. Гомперца.

I '

состояния, так и бокового давления на глаз, возбуждали новые сомнения. Даже то чувство, которое считалось собственно типом объективности, чувство осязания обнаруживало при ближайшем рассмотрении странные явления. Шарик, положенный между двумя переплетенными пальцами, давал ощущение двойственности. (Не на все, но на некоторые из этих обманов чувств указывал Секст, другие упоминала аристотелевская •Метафизика» в отделе, посвященном релятивистическим направлениям.) * Иные могли утешаться тем, что в этих случаях показания одного чувства или одного органа чувств могли проверяться другим органом, а показания ненормального состояния исправляться показаниями состояния нормального. Но кто может поручиться, может возразить скептицизм, что в других случаях, где такая поправка недостижима, не возник-

ошибочности не решается по большинству лиц или по преобладанию тех или иных состояний (ср. т. 1)? Элеаты отвергали свидетельства чувств. Это направление должно было получить новую поддержку после вышеуказанного анализа и прежде всего оттого, что наблюдения, подобные вышеприведенным, ставились на центральное место. Элеатство ни в каком случае не умерло; оно жило в школе мегарских сократиков, которых, как наследников Зенона и его предшественников, мы можем назвать новоэлеатами. Нет сомнения, что древний клич: •Чувства нас обманывают, не верьте им! Истина вне и выше чувственного мира!» прогремел с новой силой. Он нашел отзвук и в душе Платона. Правда, не только элеаты, но и противники их, одним из каковых был, например, Протагор, не остались без последователей. Спрашивается, каким оружием продолжался старый спор. Положение: •Все воспринятое действительно» было с самого начета выбито из позиции субъективизмом, который обнаруживается уже в изречении: •Человек есть мера вещей» и в том месте софистической речи в протагоровском духе +06 искусстве», которое гласит: •Если не-сущее можно так же видеть, как и сущее, то я не знаю, как может кто-либо считать это не-сущим, если только его можно видеть глазами

* См. прим. и доб. Т. Гомперца.

подробности, может быть, принадлежат творческому уму Платона, который редко довольствовался голой передачей чужих воззрений. Поэтому мы возьмем только основные черты этой теории. Согласно ей, при осуществлении всякого чувственного ощущения действуют два элемента: деятельный и страдательный. Это взаимодействие обозначается как движение и, в шутку или серьезно, связывается с Гераклитовым учением о вечном потоке вещей. Из взаимодействия двух этих элементов, которые только и становятся действенными и страдающими при взаимной встрече, возникает одновременно ощущение и объект его: вместе со зрительным восприятием цвета, со слуховым ощущением звука и т. д. Не воспринимается уже раньше бывшее твердое, мягкое, теплое, холодное, белое и т. п., но все это входит в бытие одновременно с восприятием. Как же мы должны мыслить этот процесс, производящий одновременно и субъективное ощущение, и объективное свойство, если он даже и не создает одаренного свойствами объекта?

Платон называет это, как было уже указано, движением, которое он вполне определенно характеризует как пространственное. То, что мы назвали элементами движения, остается неопределенным, в результате чего получается намеренная или ненамеренная неясность. О материальном или телесном в обосновании доктрины ничего не говорится. Мало того, подчер-

противоставляемые всему осязательному, уводят нас далеко от материи. Вернее, это увело бы нас от нее, если бы не суррогаты строгого понятия материи, которыми пользовались древние мыслители (также Платон и Аристотель). Таким образом, не вполне исключена возможность, что по крайней мере в оригинале указывалось на нечто вроде бесформенной или бескачественной материи как на объект этого движения. Но возможно, что сам Аристипп думал при этом о вполне телесной вещи. Последнее и наиболее естественное предположение дало повод к упреку, что киренцы вертелись в кругу, растворяя телесное в ощущениях, а затем снова выводя ощущение из телесного. Правилен ли этот упрек, остается под вопросом.

* См. прим. и доб. Т. Гомперца.

Конечно, ни в каком случае нельзя феноменалисту как таковому запретить заниматься физиологией чувств или естествознанием. Он всегда ведь можеть заявить, что под телами или материей он понимает только комплексы потенций ощущений (или другие подобные, в последнем счете на ощущениях опирающиеся, абстракции). Он, наконец, имеет право касаться и материальных условий всякого отдельного ощущения и материальных условий любого процесса. Можно опровергать правильность построения, но нельзя оспаривать допустимость применения этого понятия. Возможно, что киренцы приблизительно так и рассуждали. С таким предложением согласуется по крайней мере обвинение их в том, что они, изгнав из своей системы физику и логику, «затем снова приняли их в нее». Как раз четвертая и пятая части их системы трактовали о «причинах» (физика) и «аргументах» (логика).*

8. Какова была их логика? Положительных сведений у нас совершенно нет. Но заранее можно предположить, что к феноменалистической теории познания и гедонистско-утилитарным обоснованиям морали, как и в наше время, тяготело эмпи- рически-индуктивное направление в логике. Такая логика действительно была у позднейших эпикурейцев, как мы узнали тридцать лет тому назад из сочинения Филодема, сохраненного нам пеплом Геркуланума.** Уже при первой обработке этой индуктивной логики мы могли указать на не замеченные до того следы аналогичных доктрин в школах скептиков и врачейэмпириков. Каков их общий корень? Этот вопрос освещен Лаасом, указавшим на не замеченное до этого краткое замечание Платона в «Государстве».*** Здесь идет речь о сохранении в памяти прошедших событий, о точном усвоении того, что предшествовало, что следовало и что происходило одновременно, а затем о почерпаемом отсюда, возможно, верном предсказании предстоящего в будущем. Выражения, употребляемые здесь Платоном, несмотря на их образность, поразительно совпадают с выражениями позднейших авторов, знавших индуктивную логику позднейшего периода. Едва ли мы ошибемся, если будем видеть здесь не Протагора, как предполагал другой исследова-

*См. прим. и доб. Т. Гомперца.

**См. прим. и доб. Т. Гомперца.

***См. прим. и доб. Т. Гомперца.