Мифы и легенды народов мира. т.2. Ранняя Италия и Рим

Энеида

93

Гневен Дидоны был взгляд. И Энея слова душу смяг- чить не сумели. Отвернулась Дидона и стояла, потупив глаза, в лице не меняясь, словно в кремень обратившись или в мрамор. И вдруг, рванувшись, помчалась она к тенистому лесу, где ее ожидала тень первого мужа. Эней, потрясенный, долго смотрел в спину царицы132.

Поле воителей

Во владеньях Аида Среди душ гонимых роя

Есть для тех, кто незапятнан, Незакатной славы луг.

Но забвение обиды Чуждо древнему герою.

Память жизни невозвратной Пострашней телесных мук. Нет прощенья и за гробом. В злобе мы не умираем, А от ярости сгораем, Сохраняя право мстить. Кто б на месте Деифоба Мог обидчика простить?

Но вот они достигли края равнины, назначенного теням славных воителей. Эней узрел Тидея и Парфенопея, пропустивших его без внимания. Другие, тоже ахейцы, при виде его сверкавших во мраке доспехов задрожали и бросились прочь, как тогда, под стенами Трои, когда он гнал их к кораблям. Потом перед ним прошли дарданцы. Они со всех сторон окружили Энея, чтобы взглянуть на него и узнать, зачем он спустился к усопшим.

Перед Энеем предстал Деифоб, едва узнаваемый — весь в крови, с изувеченным лицом и телом133.

—Это ты, Деифоб? — обратился Эней к тени. — Кто над тобой надругался? Тебя видели в груде тел. Но не смог я тело твое предать троянской земле, а воздвиг тебе кенотаф134 близ Ретейского мыса135, меч в него положил, имя твое написал и трижды к манам воззвал.

Ответила тень:

—Да, мне известно, что заботы твои на это поле меня привели. А бедам своим я обязан лаконке. В ту ночь, когда конь роковой был поднят на высоты Пергама, я был принят Еленой. Последнюю ночь я проводил в радо-

Ранняя Италия и Рим

94

стях ложных. Сон, смерти подобный, мне члены сковал. Она беспрепятственно мой похитила меч и открыла дверь Одиссею, подстрекателю убийства, и Менелаю. В чертог ворвались и другие данайцы. И вот следы их злодейств. О боги, если к вам о возмездьи взывать не грешно, за бесчестье воздайте ахейцам!

—Эней! — перебила Сивилла. — Близится ночь,

èкончается время, какое дано нам богами. Отсюда идут две дороги: одна из них в тартар136, другой мы вступаем в элизий137, к светлым просторам, к лугам, не сжигаемым солнцем138.

—Не сердись, великая жрица, — проговорил Деифоб. — Я удаляюсь и вновь отдаю себя мраку. Шествуй, Эней! Шествуй, краса нашей Трои! Пусть судьба твоя будет счастливой!

Тартар

Эней оглянулся и за утесом увидел город. Одна над другой поднимались три стены. Под ними бурлила огненная река. Название ее Флегетон было ему известно. Блестели ворота из адаманта. Оттуда несся лязг железных цепей, удары бичей и стоны.

—Что это? — обратился Эней к Сивилле. — Место для наказаний?

—Ты счастливец, Эней, — проговорила жрица. — Тебе не дано оказаться за этим порогом в тартаре, увидеть хотя бы малую часть того, что творится за адамантовой дверью. Мне же там довелось побывать по воле Гекаты, доверившей мне рощи Аверна. Тартар поручен Радаманту139, брату Миноса. Это он обличает души, привыкшие к обману. Рядом, на железной башне высокой, Тисифона140 в окровавленной палле хлещет бичом и к лицам змей ужасных подносит. Гидра огромная там пятьдесят разинула пастей. В глубине, столь же далекой от нас, как эфирный Олимп до земли, пребывает могучее племя титанов. Это они пытались Юпитера свергнуть. Мне пришлось лицезреть такую же кару, какая назначе- на Салмонею141. Если ты помнишь, он, на колесницу воссев, подражал перунам и грому Олимпа. Рядом с ним Титий огромный142. Печень ему разрывает коршун с изо-

Юпитер (античный мраморный бюст, находящийся в Ватиканском музее)

Ранняя Италия и Рим

96

гнутым клювом. Над Пирифоем143 висит утес, рухнуть готовый. Там много и других. Их имен не запомнила я. Одни ненавидели братьев, другие руку поднять на отца осмелились дерзко, третьи уличены в обмане клиента144. Место нашлось и для тех, кто, владея огромным богатством, малую долю их пожалел, и для тех, кто принудил силой к любви женщин и дев, и для тех, кто влился в безбожное войско, дерзнув изменить своим господам145. Страшны их муки. Будь у меня сто языков и сто гортаней железных, я не смогла бы перечислить злодейства и кары. В путь нам пора. Слышишь журчанье ручья? Обрати к нему взор. Умыться тебе предстоит, чтобы вступить просветленным и чистым к теням блаженным. Среди них твой родитель. Он представит тебе души, которым дано в грядущих веках воплотиться и по закону вечного кругообращенья вновь возвратиться в Элизий.

—И тем, что в тартаре, тоже? — перебил Эней. — Ведь суждены им вечные муки?

—Искупив свои прегрешенья, — продолжала Сивилла, — они допущены будут в элизий, чтобы оттуда, забыв обо всем, что им при жизни пришлось испытать, вновь возвратиться на землю. И Дидоны душа вернется в свой срок, чтобы вновь пережить восторг любви и паденье. Возьми свою ветвь золотую — ждет нас элизий.

Âэлизии

Заря над землей пламенеет. Оставив царство теней, В страдании ставший сильнее, Из мрака выходит Эней.

Выходит из царства он Дита146, И видно по блеску чела, Что в нем воедино слиты Сегодня, завтра, вчера.

Едва лишь эхо затихло в чахлых полях, пронизанных промозглым туманом, как распахнулись ворота. В их проеме открылось небо с сияющим солнцем нижнего мира. Глаза ослепила зелень дубрав и лугов, поросших сочной травою. На одной из полян царило веселье. Непринужденно взявшись за руки, одни вели хоровод, дру-

Энеида

97

гие пели. Юноша в одеянии до пят, по обличию чужестранец, вторил их пенью и пляске. Лады, что плектром он исторгал из семиструнной лиры, были настолько прекрасны и гармоничны, что Эней едва удержался, чтоб не запеть147.

—Это Орфей, — пояснила Сивилла. — В верхнем мире мелодией он приводил в движение скалы и ярость диких зверей усмирял. Здесь он вечный досуг услаждает душам, рожденным в лучшие годы. Вон там, посмотри, золотая стоит колесница, дышлами вверх. Распряженные кони пасутся на берегу. Владеет колесницей и конями дальний твой предок Дардан. В этом мире и он сохранил пристрастие к жизни былой.

На другой поляне был расстелен полог с яствами и вином. Неподалеку стояли мужи, с головами в белых повязках. Выражая всем своим видом восторг, внимали они рассудительной речи собрата. Был он ростом выше других, и взгляд его горел вдохновением.

—Кто это? — спросил Эней Сивиллу.

—Перед тобою собрание избранников муз, тех, кому удалось украсить жизнь на земле песнями, ваянием, предсказаниями — всем, что оставляет в потомстве веч- ную память. В элизии их отличают белой повязкой. Речь же держит Мусей148. Я к нему обращусь.

Приблизившись к группе теней, Сивилла проговорила:

—Величайший певец и предсказатель, равный славой отцу своему! Дозволь мне прервать твой рассказ. Мы явились из верхнего мира и ищем Анхиза. Покажи нам место его обитания.

—В элизии нет постоянных жилищ, — ответил Мусей. — Мы меняем места по влечению вольного сердца. Но тот, кто вам нужен, стоит под горой, взор устремив на еще не рожденные души, сонмы потомков своих созерцает. Идемте, я вас к нему провожу.

Они на гору поднялись, не ощущая подъема, любуясь открывшимся видом.

—Вот! Смотрите! — воскликнул Мусей. — Он внизу. Он нас заметил и руки к нам тянет.

Наступил миг трижды желанный. Встретились взглядом сын и отец, разделенные смертью.

—Значит, ты все же добрался, проделав немыслимый путь?! Твое благочестие превозмогло преграду, что по-

Ранняя Италия и Рим

98

ставлена между жизнью и смертью. Значит, надежда не солгала мне. Ты снова со мной, пусть ненадолго!

—Иначе быть не могло, — ответил Эней. — Ты мне являлся во снах молчаливою тенью, призывая в эти пределы. И я, оставив свой флот, спустился к тебе. Дай же мне тебя обнять!

Трижды пытался Эней сомкнуть руки вокруг тени отца, и трижды тень ускользала от сыновьих объятий, словно колеблемая дуновеньем ветра.

И тут Энею предстал в отдалении остров уединенный, отделенный от равнины потоком. Над ним витала масса теней, подобных гудящему рою над лугами в полдень палящий. Все это было так непохоже на покой, обнимавший элизий, что Эней удержаться не смог от вопроса:

—Что это там за река? И почему над ней, омывающей остров, люди или народы теснятся в волненье?

—Ты видишь Лету. Глоток ее влаги холодной приносит забвенье былого. Собрались здесь души, которым дано вселиться в тела. Здесь тонут их воспоминания о прошлом. У этой реки хочу наконец представить тебе наших потомков, которым еще не пришла пора возвратиться на землю. Думаю, зрелище это может твой дух укрепить. Ты представишь себе ждущих победы твоей, исполненья надежд, которые связаны с нею.

—Но как же, отец, — воскликнул Эней, — души могут стремиться покинуть элизий и снова облечься тягостной плотью?! Откуда у них, уже получивших забвенье, эта злая тоска по жизни земной?

—Мне сомненья твои понятны. Я постараюсь рассеять их по порядку. Знай, что наша душа — малая доля, искра великого Духа, или Ума, который жаром своим пропитал универсум: и твердь земную, и воды, и солнце вместе с луною. Он породил людей, животных, плоть нарастив на вечные души. Из-за нее, сын мой, все наши страдания, из-за нее прегрешенья, что искупаются в му-

ках. Одни будут висеть в пустоте, носимые вихрем, у других — преступлений пятно выжжет огонь, третьи смоют его в бездонной пучине. Манам любого из нас кары не избежать. И лишь немногим дано с оборотом колеса времен дух свой отмыть от пятна и чистым вступить в элизийский простор. Здесь за десять столетий, напоив

Энеида

99

себя дыханием эфира, душ изначальный огонь обретет чистоту и вновь пожелает в тело вселиться149.

Поведав это, Анхиз увлек сына вместе с Сивиллой на холм, и оттуда открылась им вереница душ и лик каждой из них.

— Тени, какие ты видишь, — продолжил Анхиз, — прошли испытание временем. Они ожидают лишь знака, чтобы вернуться в мир, ими забытый. Вот этот юнец, что стоит, опершись на копье из кизила с обожженным концом еще без железного жала, — Сильвий, твой сын от Лавинии. Тебе ни о чем это имя не скажет. Но будет Лавиния супругой твоей, и от нее пойдет твой прославленный род италийский. Молодцами из этого рода основаны будут Пометий, Нумент, Фидены и Габии, возведены Коллатии крепкие стены, Инуев лагерь, Бола и Кора150.

Этот же, что головою в шлеме с гребнем двойным потрясает, — Ромул, рожденный в роду Ассарака от Илии151. Гребень ему даровал как знак отличия Марс, родитель его. Это великий воитель, он даст новой Трое имя свое, Рома, стены которой соединят семь холмов, власть нашего рода расширит до самых дальних пределов вот при этих мужах. Это Цезарь и Юлиев род. Среди Юлиев выделяется Август. Это он, как пророчества возвещают, сможет вернуть на латинские пашни век золотой, принесенный Сатурном и утраченный в смене веков, каждый из коих хуже другого. Этот муж раздвинет пределы державы до края земли, подчинит гарамантов и индов, в землях которых движется солнце среди нам неизвестных светил. Страхом наполнит он край Меотийских болот, Каспия воды, семиструйное устье Нила. Столько стран не прошли ни Геркулес, ни Либер в скитаниях долгих152. Но возвратимся, сын мой, ближе к нашим векам. Прямо за Ромулом видишь ты мужа. На старческом теле нет лат, седина увенчана ветвью оливы. Это Нума Помпилий. Законами мудрыми укрепит он город, рожденный на небогатой земле, и власть передаст вот этому мужу с мечом в правой руке, трубою — в левой. Он нарушит мирный покой ленивых сограждан и рати к триумфам подвигнет153. Пусть внимание твое привлечет человек, стоящий отдельно. Измождено лицо его горем. Видишь ты Брута154. Он изгонит царей и присвоит знаки их власти, но во имя свободы придется ему казнить своих сыновей. Затем по-

Энеида

101

ры и восхождение звезд. Ты же, о римлянин, правь человеческим родом! В этом искусство твое, созидатель державы. Побежденных щади и низвергай горделивых!

Вымолвив это, Анхиз перевел свой взгляд на изумленного зрелищем сына.

—Видишь того, — он сказал, — идущего в блеске богатой добычи, превосходящего остальных? Это Марцелл164. Вернет он крепость великой державе, едва не разрушенной смутой столь же великой, галлов и пунов повергнет и трижды добьется триумфа.

—Отец! — обратился Эней к родителю. — Кто тот юноша с печальным лицом и потупленным взором? Шествует он за тем, о котором ты мне поведал. Сын он его, или внук, или кто-то еще из того же великого рода? Слышу я в голосах тех, кто его окружает, волненье. Над ним же самим тень витает ночи мрачней165.

Анхиз, обливаясь слезами, ответил:

—Сын мой! Не береди нам обоим души. Великая скорбь твоему уготована роду. Таким, каким ты юношу этого видишь, его рок сохранит навсегда, не дав ему измениться. Не иначе боги сочли бы Рим чрезмерно могу- чим, если б он прожил еще. Был бы он гордостью нашей

отчизны, всех превзойдя славою бранной, верностью и благочестьем. И ты бы, мой отрок, если бы злую судьбину сумел превозмочь, стал бы Марцеллом! Чем я смогу одарить такого потомка! Где мне сорвать столько пурпурных роз и лилий благоуханных, чтобы хоть этим бесплодным почетом выполнить долг перед ним!

Так они двигались по бескрайним воздушным полям, озирая все, что достойно бессмертья. Воспламенив душу сыновью зрелищем славы грядущей и любовью к потомству, Анхиз поведал о войнах, в которых он примет участье после того, как в верхний мир возвратится. Эней узнал от отца о лаврентах, о Латине; родитель предостерег сына от ложных шагов и ошибок.

Из элизия наружу имеются два выхода в верхний солнечный мир, двое ворот, открытых для сновидений. Одни — роговые, для правдивых снов, другие ворота, чьи створки из слоновой кости, служат проходом для грез, проникнутых ложью. И именно эти открылись перед Энеем и его провожатой Сивиллой166. Прародитель пришел к кораблям кратким путем и дал знак к отправлению.

Ранняя Италия и Рим

102

V. КНИГА БРАНИ

Предисловие

Развеялся век золотой Сатурна. Стал италиец италийцу волк. Чужак увел Лавинию у Турна

Èв распрю древний Лациум вовлек. Земля вступила в страшный век железный, В огонь братоубийственной войны.

Èв схватках погибали бесполезных Энеевы и Турновы сыны.

На пепле и крови был Рим построен. Заветы предков бережно храня, Провозгласил себя он новой Троей, Чтобы от имени ее героев Сжечь мир из-за троянского коня.

Ñвозвращением Энея из элизия завершаются его средиземноморские скитания и открывается полоса войн

ñобитателями Гесперии-Италии за право обосноваться на их землях. Этому поистине героическому периоду легендарного прошлого полуострова посвящены последние шесть книг «Энеиды».

В традиционном для эпической поэзии со времен Гомера обращении к музе, которое открывает вторую половину поэмы, Вергилий обещает читателям: «Величавее прежних будут события, величавее будет и труд мой». Странствия были лишь подготовкой к действию, являющемуся стержнем всего повествования. На почву Италии вступает новый Эней, не похожий на прежнего беглеца и скитальца. Прикосновение к смерти не просто закалило его. Впервые оказавшись в Италии, он единственный, кому открыто ее будущее. И это делает его на голову выше любого из противников, действующих вслепую. Эней легко врастает в чуждую ему почву. Он италиец по духу.

Калейдоскоп сменяющих друг друга схваток, где уча- ствуют наряду с троянцами персонажи италийских легенд, дорисованные рукою зрелого мастера: Турн, в котором соединились Ахилл с Гектором, пылкий юный пеласг Паллант, старцы Латин и Эвандр, италийская амазонка Камилла. Прекрасная природа Италии — не безжизненный фон, а постоянно меняющееся в соответствии с ситуацией лицо. Батальные сцены обрисованы