* * *
В твоем краю голодных много мест И много рук протянуто за хлебом, Но убаюкан бездыханным небом Монахинь-мельниц сухорукий крест.
Такой же крест в душе твоей просторной. Небесный ветр ворочает его, Весь день поет, размалывая зерна.
Но им не надо хлеба твоего.
** *
То был высокий род, прекрасный и державный. То был сладчайший плод. То был тишайший сад. То было так давно. То было так недавно.
Как мог ты позабыть и не взглянуть назад!
Когда и зверь лесной те зори вспоминает, Когда в любом цветке призыв молящих рук. А судорога гор! Их сумрачный недуг!
Не вся ль земная тварь и страждет, и стенает!
Но ты, ты позабыл ту горестную тень, Тень праотцев твоих, и грозный час расплаты, И первый темный стыд, и первые раскаты Карающих громов, и первый серый день!
** *
Как жемчуг, в уксус брошенный, мгновенно И навсегда растаю, растворюсь В твоих просторах, край мой незабвенный, Злосчастная, истерзанная Русь!
Ш епча твое поруганное имя, Развеюсь я в тоске твоей, как дым. О, родина немая, научи мя Небесным оправданием твоим!..
** *
Из опротивевшей норы, Вдыхая едкий запах гари, Сквозь дождь, туманы и пары,
Чтоб где-нибудь в укромном баре...
Ина рассвете... А потом
Уопустевших ресторанов, Ища растерзанный свой дом
Инеожиданно воспрянув,
В испуге крикнув: — О, приди!.. О, Эвридика!.. И кромешный Увидев сумрак впереди, Понуро, горько, безутешно, Забыв достоинство и стыд, Столичным девкам на потеху, Не помня слов, не слыша смеху, Петушьим голосом навзрыд...
МИХАИЛ ФОРШ ТЕТЕР
ж и зн ь
Шум города и шум дождя слились в бормочущий во мраке бег.
Проходит жизнь. Прошла. Молчи, смирись. Ни воротить, ни изменить вовек.
Кроватка. Няня. Пение волчка. Вечерний запах ламп и шум подков,
иколокольный гул издалека,
имилый шелест маминых шагов.
Зима. Слепой московский небосвод, ученых дней постыло-ровный ряд...
Полки в далекий тянутся поход, и марши заунывные томят.
Сверкание гремящих поездов, как счастье невозможное, зовет. Над башнями немецких городов заря пернатым облаком цветет.
Жасмина звездно-сладостный дурман, и незнакомой девушки ответ.
В полдневном парке плещущий фонтан поет: быть может — да, быть может — нет.
ПРАГА
Свет обреченный, день печальный...
О, жизни предрешенный лёт!
Игород, как фрегат хрустальный,
влазури огненной плывет.
Тысячебашенный и старый, приют безумных королей
и колдунов, творящих чары средь залитых луной полей!
Грехам и наважденьям тайным прикосновенен темный рок: перед тобою не случайным ловцом в овраге я залег.
И злым и радостно-крылатым
ястал в тугом твоем кругу. Хранимый ангелом проклятым, тебя тревожно стерегу.
Недвижна мраморная точность потусторонней красоты, и только нежная порочность живит бездумные черты.
* * *
К ак встарь, размеренный и точный, он в черный свой замкнется круг, когда ударит бой полночный — уйдет, как в сеть свою паук.
Вот мертвого повисли нити, да паутина уж не та!
Дорога пройденных наитий — как спутанная пустота.
Но только в час свободы мнимой дотронешься до сети — вмиг в свой черный круг нерасторжимый тебя затянет крестовик.
Не разорвать позорной сети! Паук окрутит, припадет, — лишь кругом оплетенный этим ты переступишь в Новый год.
1923
РОССИЯ
Из года в год мой переход печальней, в глухой степи змеею колея...
Страны моей безрадостной и дальней, страны моей забыть не в силах я.
Как будто сон, тяжелый сон дурманный, меня тугой объемлет пеленой,
ивьется снег, и путь уходит санный
втемь зимнюю, в простор Москвы ночной.
Холодный ветер хлещет по заставам (ему легко врываться в темноту), — возница дряхлый в армяке дырявом уж миновал заветную черту.
Едва ползет нагруженная кляча. Все гуще темь, да и мороз острей. Над рыхлыми сугробами маяча, желтеют пятна редких фонарей.
Нависла мгла, и переулки глухи. Мертво кругом, ни звука, ни огня...
А далеко в плену у злой старухи моя подруга тихо ждет меня.
Как в первый день благословенной встречи, ее глаза — сиянье летних гроз, — нежней весны чело, уста и плечи под медным золотом ее волос.
Подъеду к дому, постучусь тревожно едва-едва в ворота... Ты сойдешь и, двери отворяя осторожно,
прошепчешь: «Знала, милый, что придешь».
Скользнем, как тени, вдоль пустого зала и притаимся в нише у окна.
За ним — фонарь, мигающий устало...
И улица туманная видна.
Тогда во мгле метельной и слепящей далеким звоном трубы пропоют,
итяжело проснется город спящий,
имертвецы по городу бредут.
Вхудых обносках, грузны и неловки, нестройной чередой землистых рот, покорно волоча свои вйнтовки, они в последний двинулись поход.
Итянутся к вокзалам окаянным, где ждет их поездов чугунный ряд,
где голосом придушенным и странным сирены паровозные вопят.
Иснова снег запорошит панели, кружась в луче фонарного огня...
Тогда пройдет еще один в шинели
по мостовой, чуть шпорами звеня.
В седой папахе, теребя бородку (из-под тяжелых век не водно глаз), покойный Царь усталою походкой пройдет по переулку мимо нас.
Он скроется во мгле у перекрестка, и станет вновь недвижной тишина...
И только снег, сверкающий и жесткий, вновь поплывет за синевой окна.
1927
Париж
ТРИ АНГЕЛА
Три ангела предстали мне в ночи, один — золотокрылый, свет нагорный,
другой — как лунный лик, а третий — черный,
иот него шли черные лучи.
ИПервого узнав, пред ним поник
в испуге я: «Прости, что брел бесславным путем под именем твоим державным». Но не ответил мне Архистратиг.
Второй сказал, и голос пел, как медь: «Ты не давал и не нарушил слова, в моем огне не будешь ты гореть». Он замолчал. Но я не знал Второго.
А Третий улыбнулся мне едва: «Спасу тебя от радости и муки,
ижизнь твоя пройдет тиха, мертва,
ибудет смерть, как легкий час разлуки...»
1929
ПОСЛЕДНЕЕ
Спокойно разлитой туман все бытие кругом завесил...
Но я не грустен и не весел, я смертью подступившей пьян.
Как в радостно-блаженный миг мое остановилось время, — оно еще скользит за теми, кто всех пределов не постиг.
Тщету и суетность и прах изведав, не преодолею, —
взвериной жизни цепенею
имолча бьюсь в ее когтях.
SA INT-SU LPICE'
Двойною каменною сетью нагроможденных колоннад, хвалой Людовиков столетью взнес Сервадони твой фасад.
1Сен-Сюльпис — одна из парижских церквей.
На вознесенные ступени всходил Король, бежал народ. И гул толпы, и хор молений под окрыленный плыли свод...
А нам, бессильным и неславным, две башни в зареве утра гласят двойным столпом неравным О M assenet и Delacroix.
** *
Без сил, больной и Богу непокорный — жить не умел и умереть не смею, но медленно схожу на нет, уныло тлею
над тленом мертвых лет, над бездной черной.
За радостно-летучие мгновенья, за грех гордыни — непосильной платой
я заплатил судьбе... и заплачу проклятой ценой последнего уничтоженья.
1934
** *
Ты, Россия, дальняя, печальная, нелюбимая родная сторона!
Ты в душе — как заповедь прощальная, памяти усталой ты верна.
По тебе ли к старости соскучился, или прошлое вдали, как отчий дом,
— оттого, что в мире я намучился, — расцветает в имени твоем?
Рабья поступь... Нож за голенищем...
Древнего орла тяжелокрылый лёт...
Бродит Лихо по селеньям нищим,
а в полях метелица метет.
194»
ВАСИЛИЙ СУМБАТОВ
ДВА СУВЕНИРА
Владимиру Смоленскому
Иссохший, легкий, с бронзовою кожей Он мал и тверд, но это — апельсин.
В моем саду он рос и зрел один, На золотое яблочко похожий.
Куст был покрыт цветами для невест — Цветами подвенечного убора, Но лишь один дал плод, — другие скоро Осыпались, развеялись окрест.
Храню его, а он благоуханье Свое хранит, свой горький аромат;
Встряхнешь его — в нем семена стучат
Ибудят о другом воспоминанье, —
Нвижу я пасхальное яйцо, Полвека пролежавшее в божнице
Уняни, и мелькающие спицы
Вее руках, и доброе лицо.
—Со мной им похристосовался Гриша, Мой суженый, — начнет она рассказ, И снова я, уже не в первый раз, О Грише, женихе погибшем, слышу.
Война, набор, жених уйдет в поход
Иникогда к невесте не вернется...
Туг няня вдруг вздохнет и улыбнется И, взяв яйцо, над ухом мне встряхнет.
Всухом яйце постукивает что-то.
—Кто в нем живет? — спрошу я, чуть дыша,
Иняня скажет: — Гришина душа! —
Ивновь яйцо положит у киота.
** *
Пушинку с семенем в окно Трамвая бросил резвый ветер,
Ия один ее заметил
Испас от гибели зерно.
Вгоршок, где лилия всходила,
Япосадил его потом
Искоро позабыл о нем, — Не до цветов мне как-то было.
Но после я грустил, узнав, Что лилий заглушил отростки —
Зерном рожденный — серый, жесткий Крепыш-плебей из сорных трав.
Есть в мире чья-то воля злая, — Зло под добром укрыто в ней, — И часто губим мы друзей, Врагов от гибели спасая.
* * *
В костре заката тлеют головни, — Их не покрыл еще вечерний сизый пепел. Еще не блещут звездные огни, И месяц молодой из речки не пил, Но уж не ярче, а темней небес На сельской колокольне крест.
Смывает вечер яркие мазки С картины дня росою холодящей...
Час непонятной сладостной тоски, — О чем — Бог весть! О жизни уходящей? Иль о нездешней жизни, о иной, — Где крылья у меня сияли за спиной?..
