Кроме бога ВААЛА!
Всех богов — всех времен — и племен...
Поколенью — с провалом — Мой бессмертный поклон.
Вам, в одном небывалом Умудрившимся — быть, Вам, средь шумного бала Так умевшим — любить!
До последнего часа Обращенным к звезде — Уходящая раса, Спасибо тебе!
16 октября 1935
** *
Двух станов не боец, а только гость
случайный...
Двух станов не боец, а — если гость случайный — То гость — как в глотке кость, гость — как в подметке гвоздь. Была мне голова дана — по ней стучали
В два молота: гнилых — корысть и гневных — злость.
Вы с этой головы — к создателеву чуду Терпения — мое, рабочее, прибавь — Вы с этой головы — чтб требовали? Блуда. Дивяся на ответ упорный — обезглавь!
Вы с этой головы, уравненной — как гряды Гор, вписанной в вершин божественный чертеж, Вы с этой головы — чтб требовали? — Ряда. Дивяся на ответ безмолвный: обезножь!
Вы с этой головы, настроенной — как лира: На самый высший лад: лирический...
— Нет, стой! Два строя: Домострой — и Днепрострой — на выбор! Дивяся на ответ безумный: — Лиры — строй.
Вы с этой головы, с лба — серого гранита, Вы требовали: нйс — люби, тёх — ненавидь! Не всё ли ей равно — с какого боку битой, С какого профиля души — глушимой быть?
Бывают времена, когда голов — не надо.
Но слово низводить — до свеклы кормовой — Честнее с головой Орфеевой — менады! Иродиада с Иоанна головой!
— Ты царь: живи один... Но у царей — наложниц Минута. Бог — один. Тот — в пустоте небес. Двух станов не боец: судья — истец— заложник — Двух — противубоец! Дух — противубоец.
25 октября 1935 Ване
ЧИТАТЕЛИ ГАЗЕТ
Ползет подземный змей, Ползет, везет людей.
И каждый — со своей Газетой (со своей Экземой!). Жвачный тик, Газетный костоед. Жеватели мастик, Читатели газет.
Кто — чтец? Старик? Атлет? Солдат? Ни черт, ни лиц, Ни лет. Скелет — раз нет Лица: газетный лист! Которым — весь Париж С лба до пупа одет.
Брось, девушка!
Родишь —
Читателя газет.
Кача — «живет с сестрой», ются — «убил отца!» — Качаются — тщетой Накачиваются.
Чтб для таких господ — Закат или рассвет? Глотатели пустот, Читатели газет!
Газет: читай: клевет, Газет: читай: растрат, Чтб ни столбец — навет, Чтб ни абзац — отврат...
О, с чем на Страшный Суд Предстанете: на свет! Хвататели минут, Читатели газет!
— Пошел! Пропал! Исчез! Стар материнский страх. Мать! Гуттенбергов пресс Страшней, чем Шварцев прах\
Уж лучше на погост — Чем в гнойный лазарет Чесателей корост, Читателей газет!
Кто наших сыновей Гноит во цвете лет? Смесители кровей,
Писатели газет!
Вот, друга, — и куда Сильней, чем в сих строках! — Чтб думаю, когда С рукописью в руках
Стою перед лицом
— Пустее места — нет! — Так значит — нелицом Редактора газет ной нечисти.
DOUCE FRANCE1
Adieu, France!
Adieu, France!
Adieu, France!
Marie Stuart2
Мне Францией — нету Нежнее страны — На долгую память Два перла даны.
Они на ресницах Недвижно стоят. Дано мне отплытье Марии Стюарт.
5 июня 1939
Нежная Франция (фр.).
Прощай, Франция! Мария Стюарт (фр.).
АННА ПРИСМАНОВА
СИРЕНА
В. Корвин-Пиотровскому
Старались мы сказать на сей земле
ожажде и ее неутоленье,
окрике скорби, рвущем нас во мгле и остановленном в своем стремленье.
Но нам навстречу тянется в тиши влекущий нас, призывный и прощальный, крик парохода, крик его души, уже плывущей в сумрак изначальный.
Вбираемый нутром и головой, просачивающийся даже в ноги, сей выспренний и допотопный вой — слияние покоя и тревоги.
Во мглу и в ночь уходит пароход.
Но стон сирены как бы замер в оном. Так рыцари в крестовый шли поход, напутствуемые церковным звоном.
И мы, душа моя, вот так, точь-в-точь, утратив до конца остаток спеси, уйдем — вдвигаясь неотступно в ночь, не много взяв и ничего не взвесив.
Сирена ждет нас на конце земли,
изнаю я — томленье в ней какое: ей хочется и чтоб за нею шли,
ичтоб ее оставили в покое...
Так воет пароход, и воет тьма. Противодействовать такому вою не в силах я. Я, может быть, сама в трубе такого парохода вою.
** *
На канте мира муза Кантемира петровский желчью защищала бот.
И желтый сыр, вися над Чудью сирой, рябил черновики ее работ.
Ни Кант, неотразимый головастик, ни даже голенастый Галилей
не в силах были желтый контур застить извилинами мозговых лилей.
Ордой к баллону на поклон, герои! Он, путешествуя в кругу небес, дрожит на заступе. И роют рои сырье, и пнями истекает лес.
Ему лишь ветр препонит, забияка. Но он, отменно цепеня эфир, без смены мерит знаки зодиака,
и в знак того — звенит внизу цифирь.
1928
ОСЕННЯЯ ПОЧТА
Мгла, ливень, листья. Лаковые крыши. О, где же для деревни дождевик?
Вмансардах только мыши письма пишут,
адуши спят, зарывшись в пуховик.
Идень как ночь (лишь сны мои в расходе) —
втрясине день, в высоких сапогах.
Вновь толстый сумрак тихо в дом заходит, как рыбный страж с резиной на ногах.
А яблоня, как мать, стоит живая. Ее ключицы клонит бремя дней. Пускай подаст рука ее кривая тому, кто всех в селеньи голодней.
Как башня, жадный пес про полдень знает. Бредет сума с порога на порог.
Почтарь страду вторую начинает, и месяц кажет золоченый рог.
Качаются почтовые подводы, над войлочной дорогой льют дожди.
Стоят лишь в городах громоотводы. Ах, муза, непогоду пережди.
Селеньям в осень впору умереть. Слетают листья желтыми слезами. Две колеи уходят за возами.
Но нашим листьям некуда лететь!
1933
ПЛАМЯ
До пашни — дождевые облака, до нас — дошли слова издалека:
«речь — серебро, а золото — молчанье». Но вставши от ночного столбняка, производительница молока —
корова издает свое мычанье.
И озирая бедный свой надел, лесной ручей — о благостный удел! —
в тиши журчит по мелкому песочку. Рука моя скудеет не у дел:
уж верхний слой воды захолодел, но нижний пробивает оболочку.
Бьют влагой в пламя. В доме слышен плач. Дрожит фитиль. И опытнейший врач
к отчаянному прибегает средству. Конец. Уже над дерном ходит грач. Но, как твое занятие, палач,
огонь передается по наследству.
КАРАНДАШ
Марине Цветаевой
След истлевших древесных сил — карандаш мой точу в ночи.
Нож с боков стеарин скосил деревянной моей свечи.
Ж изнь сказала: да будет так! — заострила графитный взор.
Ты спустилась ко мне в кулак, стружка, с окаменелых гор.
Передашь ли тех волн аккорд, мох и эхо свинцовых скал, лес, лазоревый злой фиорд, ветр, что парусом челн таскал?
Чудо — горенья плод во мгле, претворенные в пласт суки...
бескорыстнейший на земле друг, не оставь моей руки!
1934
** *
Памяти Бориса Поплавского
С ночных высот они не сводят глаз, под красным солнцем крадутся, как воры, они во сне сопровождают нас — его воркующие разговоры.
Чудесно колебались, что ни миг, две чаши сердца: нежность и измена. Ему друзьями черви были книг, забор и звезды, пение и пена.
Любил он снежный падающий цвет,
ночное завыванье парохода...
Он видел то, чего на свете нет.
Он стал добро: прими его, природа.
Верни его зерном для голубей, сырой сиренью, сонным сердцем мака...
Ты помнишь, как с узлом своих скорбей влезал он в экипаж, покрытый лаком,
как в лес носил видения небес он с бедными котлетами из риса...
Ты листьями верни, о желтый лес, оставшимся — сияние Бориса.
1935
** *
Жаждет влаги обугленный бор. Изогнулись дерев поясницы. Гробовой беспросветный укор в кругляках остывающей птицы.
О, в жаровне над жаром оса! Столкновенье зари с палачами! Сиротинушки, чьи волоса только солнце ласкает лучами.
Белый воздух, который висит поутру над сырым листопадом. Белый лекарь, который косит,
чтоб с предсмертным не встретиться взглядом...
Что дороже нам: розы иль рожь? Днем — глаза мы за пазуху прячем. (Теснота. Ослепление. Ложь.)
Ночь. И что ж? Мы от зрячести плачем.
** *
Владиславу Ходасевичу
Разве помнит садовник, откинувший окна к весне, как всю зиму блистали в них белые стебли мороза? Разве видит слепой от рожденья, хотя бы во сне, как, пылая над стеблем, весною красуется роза?
Проза в полночь стиху полагает нижайший поклон. Слезы служат ему, как сапожнику в деле колодка. На такой высоте замерзает воздушный баллон, на такой глубине умирает подводная лодка.
Нас сквозь толщу воды не услышат: кричи — не кричи. Не для зверя рожок, что трубит на осенней ловитве. Ведь и храм не услышит, как падает тело свечи, отдававшей по капле себя на съеденье молитве.
1936
листья
Мне снился сон. Нам к счастью снятся сны. Во сне без трости ходит и безглазый.
Он днем во тьме, но сны его ясны, как фонари, в которых водолазы.
Явился мне осенний день во сне. Он догорал, как юноша в чахотке. Цвета его готовились к весне, но смерть уже была в его походке.
Внизу, сияя, двигалась река.
Ш ирокий луг спускался к ней полого, и с дерева, дрожавшего слегка, слетало в воду желтых листьев много.
Все было просто, будто наяву. Белье отца висело на веревке, и капельку, стекавшую в траву, усердно пили божии коровки.
