2.2 Задачная и проблемная форма мышления

Процесс решения задачи направляется сознанием, но и сама задача является средством ее решения; в ходе сознавания задачи, которое может быть непроизвольным и произвольным, появляется схема, в которой выражается целое и, прежде всего цели, влияющее на ход достижения цели; произвольность сознавания задачи стимулирует прогнозирование, антиципацию результата, детерминирующее ход получения нужного результата; сначала актуализируются знакомые операции и операции в ответ на раздражители, сопровождающие факторы, а затем, при их недостаточности, операции, позволяющие прийти к новым способам решения задачи; новизна появляется неожиданно из ситуации или в ходе анализа структуры задачи; первичные свойства, характеристики могут преобразовываться и создаются модели того, что требуется найти, организующие вокруг постоянного элемента, общего для разнообразного материала, различные комбинации и сужающие зоны поиска; возникающие или замечаемые пропуски заполняются, что и выражает направленность поиска; поиск организуется участием внутреннего взора; при участии сознания и бессознательного устанавливается связь между условиями задачи и операциями, в число которых входят и репродукция, дополнение, абстрагирование, ведущие к переработке материала; в результате появляется общая задача, с помощью которой определяется проблемный комплекс или незавершенные процессы; варьирование материала позволяет выявлять новые отношения и синтезирование новых свойств; сначала новые свойства носят схематический характер, а затем они раскрываются полностью (Зельц). Проблема является результатом познания, указывающим на пустые места; они выявляют противоречия знаю - незнаю и ведут к процессу преодоления противоречий (Уикк).

Постановка задачи, в отличие от реагирования на давление из слоя жизнедеятельности, предполагает создание внутренней, а не внешней причины мыслительного поиска. Задача является результатом ее постановки, т.е. мыслительного процесса, происходящего в рамках речемыслительного действия. Задача фиксируется в тексте и поэтому обладает структурой по форме (высказывание) и содержанию. В содержании выделяется то звено, которое остается неясным и требующим своего прояснения. Тем самым, структурные компоненты задачи являются различными по уровню своей определенности. Понимание задачи включает не только распознание содержания текста задачи, но и вовлечение активности субъекта, направленной неоднородностью структуры. Та часть структуры, которая неясна вызывает поиск целевого типа, оформление того, что требуется получить в ходе довыяснения, а части, обладающие большей ясностью, вызывают активность иного типа, реализующую функции выявление материала для довыяснения или выявления искомых для фиксированных неизвестных. а также выявления ориентиров и средств для поиска неизвестных и их перемещения в место для них. В этом процессе и происходит, с одной стороны, доопределение требований к искомому, т.е. доопределение неизвестного и, с другой стороны, подбор и оформление самого искомого под диктующим воздействием неизвестного. Понятно, что этот диктат суть такое воздействие на конкретное содержание, которое заставляет его находить себе абстрактное основание (подведение под понятие) и полностью ему соответствовать. Абстрактное или неизвестное является средством нахождения конкретного или искомого. Для задачи характерна фиксированность абстрактного как требующего начала и подчиняющего оперирование с материалом исходных условий. При этом условия либо также фиксированы, либо дополнительно выявляются. При постановке проблемы акцент смещается от фиксированности того, что требует своей конкретизации или вопроса для поиска ответа к обнаружению отсутствия вопроса или мыслительного требования, к выявлению пустого места в структуре задачи, мешающего оформить вопрос. Поэтому прежде чем возобновится процесс доопределения задачи, задачного вопроса осуществляется заполнение обнаруженного места.

Мы видим, что в задаче совмещаются два уровня мыслительных содержаний - конкретный (исходные условия) и абстрактный (вопрос), а в случае появления проблемной ситуации - три уровня, так как для оформления проблемы или пустого места в абстрактном слое требуется переход на более высокий уровень абстрактности и соответствующее более абстрактное неизвестное, вопрос, ответом на который является менее абстрактное, но абстрактное содержание.

Процесс решения задач, если задача перестает быть метафорой и выделяется в фиксированный текст со своей фиксированной причиной и своими мыслительными следствиями, происходящими в мыслительной среде, оформляется в движение по многоуровневой системе замещений ситуационных содержаний или результатов фиксированной ситуационных содержаний или результатов фиксированной ситуационной реконструкции. Сам процесс решения задач, включающий или не включающий этап постановки проблем и их решение как сведение к задачности, совмещает и реализацию мышлением внешней функции обслуживания жизнедеятельности или деятельности через рефлексивную функцию и позицию, и речеязыковое коммуникативное бытие как условие оформленного и фиксированного существования рефлексивных содержаний, и внутреннюю организацию оперирования типами содержаний, в зависимости от уровня их абстрактности (корректности). Внутренняя организация задачного типа предполагает такое соотнесение абстрактного и конкретного содержаний, когда абстрактное содержание, точнее - его часть, соответствующая вопросу, устанавливает в конкретном наличие того, что могло бы стать ответом на вопрос. Внутренняя организация проблемного типа предполагает установление в абстрактном отсутствия звена за счет соотнесения с конкретным, в котором пропуск в абстрактном. Так как абстрактное заполнение не может произойти за счет перемещения конкретного звена, то оно появляется как результат конструирования, достройки абстракции, но под организующим воздействием еще более абстрактного ориентира (проблемы).

Полнота соответствия конкретного и абстрактного выступает как исходная идея результата мышления, когда конкретное, выражая фиксированный опыт, и абстрактное, выражающее концептуальное понимание опыта, его сущностное замещение, согласованы друг с другом и нет условий для появления затруднений. В опыте как бы все становится соответствующим сущности и нет необходимости его корректировать, рефлексивно осознавать и т.п. и, тем самым, осуществлять мышление. Задачная и проблемная ситуации свидетельствуют либо о несоответствии реального (конкретного) сущностному (и требуемому), либо требование не соответствует возможностям реального из-за опоры на неполноту сущностного основания.

Полное сущностное представление является опорой для постановки многих задач за счет множества акцентировок как оснований для введения задачного вопроса. Поэтому понимание задачи предполагает реконструкцию (восстановление или создание) всей целостности сущностного представления и выявление акцента как основания вопроса. Переход к исходным условиям и перенос туда принципа полноты, целостности представлений как условия быстрого выявления звена в качестве искомого для неизвестного, ведет к служебным процессам восстановления полноты. Тем самым, в ходе решения задач (и проблем) идея исчерпывающего мышления ведет к воссозданию указанного соответствия планов абстрактного и конкретного, созданию параллельных структурных и каузально-объектных (содержательных) соответствий. На этой высшей ясности решение задач превращается в рутинный процесс.

Применение принципа соответствия структур содержаний разного уровня абстрактности (конкретности) облегчает и ускоряет поиск того, чего не хватает в решении задач, быстро сужает зону поиска за счет разделения структурных составляющих на содержательно проясненные и непроясненные. Очевидно, что вся траектория процесса зависит не от формального перебора возможностей в рамках принципа, а от соответствующего осознавания хода процесса, влияния на него в рамках субъективной логики бытия мыслителя, от соотнесенности субъективной логики с объективной (нормативно-логической) сущностью мышления, воплощения сущности в реальном процессе в пределах рефлексивного обнаружения соответствия или несоответствия и т.п. Различная степень рефлексивного соответствия между действиями мыслителя, ходом решения задачи или проблемы и возникшими версиями об этом (уровень адекватности рефлексивного отображения) ведет либо к объективно необходимым поискам новизны или к иллюзорным поиском, усложняющим и запутывающим эти мыслительные процессы, ход решения задачи проблем.

Для нашего анализа важным является утверждение Зельца о приходе к общей задаче как средстве обнаружения проблемных узлов в решении конкретных задач, а также и неправильных фрагментов траектории решания задач. Это является прототипом предпосылки прихода к стратегии, выполняющей подобные функции. Именно абстрагирование задач позволяет не только контролировать ход решения конкретных задач, но и прогнозировать возможности успешности или неуспеха, выявлять пустые места, создавать заказы на новые знания и т.п. Неожиданные изменения в организации материала ведет к появлению из старых элементов нового гештальта; меняется значение прежних элементов и локализация доминирования в сознании под воздействием иной его направленности (Майер). Реорганизация знаний зависит от ситуации и от знаний; она ведет к появлению плана действий, охватыванию структурных отношений в обобщенном виде (Секкей). При необходимости более ясного понимания осуществляется управление перецентрацией, выделение части поля, критического центра; в результате складывается новая структура и точка зрения и новые требования структуры к критической части; изменяется функциональное значение элементов; новая структура может вести к предсказанию возможных событий (Вертхаймер). Постановка задачи ведет к напряжению, к появлению элементов схожих и несхожих с прежним гештальтом и гештальт изменяется, а недостающие элементы обнаруживаются в поиске; поиск предопределяется проблемной ситуацией, наличием в ней конфликта, попыткой понять ситуацию как целое и после достижения понимания в инсайте совершается конкретизация; понимание ситуации обеспечивает приход к адекватным действиям через посредство принятия функциональных решений, в которых выражаются существенные черты подхода; в задаче фиксируется то, что дано и то, что требуется и процессы текут под углом имеющихся требований, поставленных целей; мышление осуществляется за счет развития проблемы и последующего решения, повторения всех фаз, за счет варьирования свойств ситуации с точки зрения целей и продуктивного преобразования проблемы; при проникновении в конфликтность условий сведения совмещаются в целостную ситуацию, определяется функциональное значение феноменальных содержаний их отношение к цели, что способствует усмотрению пути, нахождению, предвосхищению общего как основания будущего результата; выделение общего правила как функционального решения дает те существенные черты процесса и содержания решения, которые отрывают от ограниченности реальности (Дункер).

Структурный (гештальтный) подход к мышлению опирается на структурно-динамическую онтологию в объективном и субъективном мире. Ситуация в объективности складывается особым сочетанием имеющихся элементов, их зависимостью друг от друга, активной ролью каждого элемента из-за той внутренней устроенности и определенности, которая должна быть учтена иными элементами и необходимостью поддержания имеющейся устроенности. Воздействующий потенциал элемента ситуации при превышении его актуализации над обычным уровнем перестраивает всю сеть зависимостей и создает новую конфигурацию устойчивости, новую ситуацию. В субъективной целостности осуществляется подобная динамика и состояние человека может меняться как структура всех активных источников влияния, необычное превышение действия отдельных составляющих из целостности и стимулирует переструктурирование. Так как субъект воспринимает внешнее и воспроизводит конфигурацию сил в содержании знания и в конфигурации своих реагирований на внешнее, то заимствование, хотя и в особой форме, структурной динамики совмещается с внутренней субъективной динамикой. Постановка задач специфически меняет внутреннюю динамику, так как вносит требующее, надситуативное отношение к внутренней динамике и к реагированию на внешнее. Осознавание задачи и ясное понимание требований позволяет мышлению, наряду с естественным слоем влияния требования и целевой установки, фиксировать содержательность внешнего (и внутреннего) состава элементов, их роли в конфигурациях, выделять те элементы, которые наиболее значимы для требований задачи и поставленной цели, воздействовать и изменять роль элементов относительно ядерного или системо-структурирующего звена и этим вести к переструктурированию представлений. Следовательно, задача активно влияет на переструктурирование имеющихся представлений в построении измененного действия, в свою очередь переструктурирующего внешнюю ситуацию.

Так как устойчивые состояния выражают структурированность внутренней динамики и сил, то в мыслительном процессе структурирующая тенденция придает совмещению отдельных образов ту же динамику и эффект досознаваемых (инсайтных) фиксаций структурированности. Сознавание динамики и субъективное вмешательство переводит тот же принцип в плоскость планирования мыслительных процессов. В этом плане содержательная структурность соотносится субъектом с коррекционно-процессуальной структурностью, с фиксированными способами мыслительных действий. Рефлексивная надстроенность субъекта над исходным слоем мыслительного поиска позволяет ему порождать не только целостные, но и обобщенные схемы процессов, действий, обобщенные планы и т.п. Достигается управление перецентрацией, переструктурированием, поиском пустых мест, а также переформулировкой задач, поиском существенного и т.п. Управляемой становится и фиксация проблем, их переопределение. Следует также учесть изменяемость ориентаций с решения фиксированных задач на учет внешних условий для их коррекции. Для нашего анализа важны идеи взаимосвязанности между структурным, целостным пониманием материала представлений о ситуации (о чем-то) и переходом во внутренней самоорганизации мышления к общим правилам, функциональным решениям. Выявление в конкретных структурах их абстрактной базы и подчинение мыслительного поиска абстрактной содержательности облегчает переход к абстрактному планированию и мыслительного поиска абстрактной содержательности облегчает переход к абстрактному планированию и мыслительного поиска, если он производится управленцем, и действий тех, структурное понимание и предопределение которых он осуществляет. Другое дело, что технику прихода к абстрактным структурам объектного и деятельностного характера Дункер и др. не раскрывают. Этим и занималась, занимается методология. Только выход на абстрактные планы позволяет прийти к стратегиям.

Интеллект нужен для реализации возможностей организма за пределами непосредственного и одномоментного, для достижения заранее устойчивых отношений; интеллект способен к отклонениям и возврату в действиях, к прогрессивному конструированию, беспрепятственному включению новых операций, адаптации к новым условиям; интеллект обеспечивает стремление к ассимиляции организмом всем действительности, к аккомодации к ней, к освобождению от подчиненности ей; мышление возникает из дифференцировки обозначаемого и обозначающего и включает в себя организованные и интериоризированные системы операций (Пиаже). Мышление включает в себя выдвижение гипотез, вызывающих сопоставление с новыми событиями, с подтверждением или опровержением гипотез; при опровержении гипотезы видоизменяются, а видоизменение гипотез способствует выявлению общего, позволяющего избирательно реагировать на классы событий; чем сильнее гипотеза, тем нужно меньше информации для подтверждения; сила гипотезы зависит от частоты подтверждения предшествующего опыта, числа конкурирующих гипотез, мотивационной поддержки; в ходе мышления выдвигаются стратегии, с которыми связаны особая субъективная уверенность, наличие понятий с минимумом подтверждающих случаев, минимумом нагрузки на память и минимумом ошибок (Брунер).

Мышление, имеющее рефлексивное предназначение, зависит от тех предпосылок и механизмов, возникающих в социализации и присвоении средств и форм культуры. Поэтому чем более совершенен механизм мышления тем в большей степени он может отводить действия организма от непосредственного реагирования. В замещающем плане реконструктивное конструирование дополняется теми модифицирующими возможностями, которые имеются у мыслительного механизма. Переносимые вовнутрь внешние операции перестают выстраиваться в той каузальной связи, которая была вовне и они комплектуются уже под воздействием внутренних факторов. Принципиальные схемы адаптивного, преобразовательного, синтетического отношения к реальности становятся зависимыми друг от друга в едином поле оперативных возможностей. Они превращаются в оперативные надстроечные ориентиры, вмешивающиеся в материал первичных процессов и произвольно конструирующие те или иные содержания. Владение языковыми средствами позволяет подчинить их применение, внешнее и внутреннее, особенно в содержательно-семантическом плане, слежению за движимостью объектных процессов, а затем прогнозированию возможного хода процессов, выдвижению гипотез или гипотетическому использованию прогнозов. Применение гипотез как особых версий возможных событий, особых средств сопоставления с имеющимся материалом представлений оформляет направленность на ускорение в достижении желаемого мыслительного результата в решении задач и проблем. Активность в этом ускорении порождает служебный процесс преодоления гипотетичности, подтверждения гипотезы, перехода к иному статусу версии - бытию знания. Изменяемость гипотез через опровержение также может быть ускорена для реализации базовой функции - получения знания, делающего ненужным дальнейшее выдвижение гипотез, их подтверждение и опровержение. Возникает прогноз в линии смены гипотез, планирование той гипотезы, которая быстрее лишится своей гипотетичности. На этом пути и возникают стратегии в самом механизме мышления.

Тем самым, усложнение мыслительного механизма, создание в нем звеньев организующих, ускоряющих процесс достижения мыслительного результата позволяет сочетать действенное и рефлексивное начала применительно к самому мышлению. В рефлексивном слое идет переход от реконструкции к конструированию способа мышления, к активной трансформации траектории, к созданию гипотез и норм мышления, гипотез как средств организации и ускорения мыслительных процессов. Стратегии возникают в рефлексивном слое как средства организации процессов выдвижения и модификации гипотез. Поэтому для объяснения механизма стратегического мышления оперирование гипотезами является важной предпосылкой и условием.

Рассмотренные идеи, как и многие другие, возникшие в процессе специального изучения мышления, дают многообразное впечатление об аспектах, которые следовало бы учитывать в организации индивидуального и группового мышления. Систематизация и конфигурирование множества взглядов и акцентов предполагает совмещение различных источников сведений о мышлении. Они порождают различные каузальные линии в представлениях о мышлении. Психологические, лингвистические, логические, культурологические, социологические и т.п. подходы звучат разрозненно, дают разные результаты. Но для их совмещения требуется интегрирующий подход, находимый в методологической практике - игромоделирование в форме ОДИ. В его рамках возможно введение любого числа критериев перехода от образца к модели и организованное изучение всех особенностей модельно протекающего мышления.

В смене акцентов при изучении мышления психология мышления дала достаточно полный веер подходов, если ассоциативный подход основное внимание уделял явлениям мышления внутри сознания, то гештальтный подход сочетал анализ внешних и внутренних складывающихся и перестраиваемых структур. Различные варианты совмещения внешнего и внутреннего обнаруживаются в психолингвистике, в теориях решения задач и генетических концепциях, а также в теориях сочетания интуитивного и рационального начал в мышлении. Следует особо отметить деятельный и культурно-исторический подходы в анализе развивающегося мышления, а также особый метод изучения в ходе формирования все более высоких форм мышления (Л.С.Выготский, П.Я.Гальперин, В.В.Давыдов, А.Н.Леонтьев и др.).

Несмотря на огромную содержательность психологического изучения мышления на основе выделения внутренних, субъективных факторов, влияющих на мыслительные процессы для нашего анализа наибольшую значимость имеют именно те концепции, которые в основу кладут вовлечение культуры в естественную ткань первоначальных форм мышления. Изучение даже таких сложившихся форм мышления, как рассуждение, критика, доказательство, постановка вопросов, задач, проблем и их решение, построение и проверка гипотез трудно раскрыть должным образом, если не учитывать культурно-исторические предпосылки (см. уникальную версию псевдогенетического описания у Гегеля, другие варианты, например, у Э.Майсена, Ж.Пиаже, Л.С.Выготского, А.Н.Леонтоев, Г.П.Щедровицкого и др.).

Общая схема культурно-исторического подхода, применительно к мышлению, состоит в трансформирующей, развивающей роли культуры, оформленной и представленной в системах средств (прежде всего языковых, а также системах норм, включая этические и духовные). Адаптация и присвоение средств, усиливающих индивидуальные возможности в мышлении, невозможны без подчинения человека требованиям, исходящих из культурной (и социальной) природы средств (см. сх. 1).

Схема 1

Встречая затруднения в решении задач и проблем, получая ориентировку в том, что они решаемы при использовании этих средств, человек сначала пробует брать эти средства непосредственно и получает отрицательные результаты. После этого, сохраняя ориентацию на системы средств, критериев (культуру вообще) человек проходит процесс присвоение средств, подчиняясь логике их существования в ходе внутренних трансформаций (фазы оискусствления естественных механизмов) и этим приобретает способность к адекватному использованию средств. Эти способности актуализируются в ходе решения задач и проблем.

Присвоение языковых средств меняет внутренний мир человека, хотя подобные процессы протекают и в ходе присвоения способов, норм, методов и т.п. Но присвоение последних невозможно без предваряющего присвоения языка, ведущего к выделению механизмов сознания, самосознания, рефлексии, воли, самоопределения, самоорганизации и др. Применительно к мышлению присвоение языка открывает путь к логической организации мышления, к появлению задачной и проблемной форм мышления, к особой самоорганизации мышления с помощью техники задавания вопросов, введения версий ответов (гипотез) и т.д. Особую роль играет освоение техники (и культуры) рефлексии на основе использования критериев организации первичных рефлексивных процессов.

Мы подчеркиваем огромную значимость применения не только общей стратегии формирования умственных действий (П.Я.Гальперин, Я.А.Пономарев, В.В.Давыдов, Н.Ф.Талызина и др.) и, в частности, перехода из организованного внешнего действия во внутреннее с сохранением качеств, возникающих за счет внешней организации. Особая функция в этом формировании вкладывается во введение, схем-объектов, схем-действий, а также систематическое рефлектирование хода организации действий, речедействий, умственных действий.

В саму структуру формируемого мышления закладывается ориентация на абстрактные, обобщенные представления, использование их как специфических средств организации мышления. При этом одни схемы являются объектными, а другие - процессуально-процедурными. В концепции формирования П.Я.Гальперина различаются три типа ориентировки, в рамках одного акцента нет четких процедурных ориентиров, гарантирующих получение нужного результата (стихия осуществления действия, а затем - мыслительного действия), а с другой акцент включает абстрактные объектные и процедурные ориентиры для гарантированного, осознанного и т.п. получения результата. Поэтому появляется необходимость и в конкретизации ориентиров, вводимой самим мыслителем. Понятно, что такое мышление обладает гибкостью и надежностью, самостоятельностью и критериальной культурой. Его формирование связано с большими педагогическими трудностями. Так же как оперирование с абстракциями в рамках "диалектического подхода к организации мышления, выделение абстракций, использование техники самодвижения содержания в мышлении, что лежит в основе формирования и осуществления теоретического (не эмпирического) мышления, составляет огромные трудности в формирующем и организующем педагогическом воздействии в рамках концепции В.В.Давыдова. Рефлексия диалектической формы и следования ей не снимает этих трудностей.

Изложим несколько важных и популярных идей, введенных российскими психологами. В различной степени и принципиальности проводилась мысль о рефлексивной основе мышления.

Еще Ж.Пиаже, продолжая реализовывать функциональный подход к анализу психики, рассматривал интеллект как гибкое и устойчивое орудие приведения организма к устойчивому равновесию во взаимодействиях со средой. Интеллект предполагает отклонения и возвраты в действии, порождения множества путей достижения целей. В развитом виде интеллект проявляется в постановке вопросов, выдвижении идей, проверке гипотез. Поэтому воздействие извне ведет не к простому подчинению, а коррекции действия с помощью интеллекта. Восприятие воздействия опосредствуется перекодированием поля с включением средств, вовлечением освоенного опыта. Структурирование поля дает ориентацию в целостности внешней среды и места организма в среде. Рефлексивный план интеллекта позволяет увеличивать скорость действия, осознавать его и дополнять символическими действиями.

Иначе говоря, именно в рефлексивной надстройке возникает отрыв от непосредственности реагирования и дополнительное оперирование, с включением интеллектуальных и иных субъективных и культурных (знаковых и т.п.) средств. В этом заместительном плане и возможны переходы к тем абстрактным конструкциям, о которых мы говорим как о стратегиях.

Л.С.Выготский в рамках генетического похода выявлял роль знаковых средств, включенных в указанное замещающее оперирование (1983). Культура использует натуральные предпосылки, видоизменяет их, подчиняя их задаче культурно опосредствованное действие включает в себя построение новых форм деятельности сначала мыслительно, а затем в действии. Знаковые средства определяют, активно используются в конституировании процессов и это становится главным в реализации высших психических функций - формы организации процессов. Имеющиеся структуры подчиняются задаче и особенностям применяемых средств (культуры), что ведет и к перестройке психических операций. После постановки задачи при столкновении с затруднениями автоматизированные формы вытесняются, замедляются в проявлении и вовлекается анализ, выявление способа решения задачи с использованием внутренних и внешних средств анализа. Внутреннее оперирование включает использование внутренней речи, где языковые средства применяются в субъективной логике выяснений, в применении средств для себя, непонятно для других, сокращенно и содержательно акцентированным образом. Внутренняя речь для Л.С.Выготского - основа мышления. В ней произвольность, осознанность, культурность совмещается с субъективной логикой поиска. Во внутренней речи синтаксис сокращен, выделяется предикативность, схематичность конструкций смыслов и значений. При этом в проблемных ситуациях смысл преобладает над значением и он концентрируется в сгустки, позволяющие увидеть решение в принципе. Здесь большая часть мышления непосредственно не соотнесена с речевым мышлением.

Следовательно, в рамках языкового оперирования и при осознании общего хода анализа происходит расслоение рефлексивного (для действия) процесса на то, что сводимо к готовым значениям и стереотипам и того, что несводимо к ним и предполагает конструирование смысла и лишь затем его оформления в значениях.

В свою очередь С.Л.Рубинштейн подчеркивал общую онтологию отношений внешнего и внутреннего. Деятельность включает в себя психический план, проявляющийся в отражении и регулировании, т.е. рефлексивный план. Для мышления характерно реагирование не на раздражители, а на объекты, что опирается на служебные процессы конструирования объектов - анализ, синтез, обобщение, абстрагирование. При этом обработка чувственного материала происходит как непосредственно, так и через значения слов, языковые содержательные средства. Значения сами по себе являются неразвернутыми мыслями или схемами. Новые данные заставляют вновь возвращаться к конструированию, выходить за фиксированные условия, приходить новым выводам, привлекать новые связи, что затем оформляется в новых понятиях об объектах. А новые понятия, конструкции ведут к переформулированию задач. Порождаемое изменение задач через посредство проблематизации составляет общую базу мышления. Потребность выражает не только субъективные состояния, но и объективные отношения познания к бытию.

Как мы видим, задачно-проблемное целое мышление реализует рефлексивную функцию, поиск нового варианта действия в естественной или социокультурной среде. Языковые средства применяются и модифицируются в мышлении и подчинены объектной логике (натуральные, культурные, деятельностные объекты). Поэтому на одном из вариантов такого оперирования, когда объекты деятельностного типа обобщаются, абстрагируются, появляется и специфичное для стратегии мыслительное конструирование.

А.М.Матюшкин непосредственно обращается к проблемным ситуациям, возникающим в ходе выполнения заданий. В этом психическом состоянии возникает сознание недостаточности прежних знаний для ответа на вопросы задания, задачи и необходимости новых знаний. Имеющиеся условия преобразуются, возникают новые знания и желаемое искомое находится. Процесс сопровождается изменением психических состояний, изменением отношений к прежним условиям, переосознанием тех же обстоятельств. Это и составляет этап развития или изменения внутренних оснований для внешнего реагирования. Переосознавание ведет и к изменению самого неизвестного, обладающего определенной степенью обобщенности.

Следовательно, в конкретных ситуациях процесс решения задач может перейти в процесс переопределение задачи из-за возникших трудностей в нахождении искомого для фиксированного неизвестного. В процессе перехода к иному неизвестному общая внутренняя ситуация и ход организации поиска меняется, так как новое неизвестное меняет значимость всех исходных условий. При применении этой логики первичной рефлексии к изменению оснований для выработки способа деятельности мы получаем перспективу прихода к стратегии как процедурному неизвестному, требующему своей конкретизации искомых, процедурных ответов.

В.Н.Пушкин рассматривает творчество как следствие конфликта требований деятельности и условий, недостаточности арсенала прежнего опыта для использования готовой схемы действия (1971). Требуется построение новой стратегии д6еятельности на базе установления новых связей. И А.В.Брушлинский обращает внимание на поиск неизвестного как несущего, закладывающего отношение с известным (1979). Это осуществляется за счет выявления отношений внутри задачи, за счет оперирования объектами, а не знаком как средством мысли, открываются новые свойства и находится искомое. Мышление направлено избирательностью целого, что и составляет основу прогнозирования. Оно сопровождается рефлексивной самооценкой и поиском критериев самоорганизации.

Б.Ф.Ломов подчеркивает роль отбора, укрупнения информации при ее преобразовании в решении сложных задач (1984). Повторное обращение к элементам проблем нейтрализации регулируется тактиками, среди которых есть не только пошаговые способы, но и глобальные схемы, удобные для проверки гипотез, создания планов решения, дающие общую целенаправленность процессов. Этот ход решения задач сопровождается рефлексивной саморегуляцией.

Тем самым, особую роль играют как первичные рефлексивные процессы решания задач, выявления и оформления проблем, но и вторичные рефлексивные процессы, организующие первичный слой, а наиболее общие схемы процессов поиска становятся прототипами стратегий. Так как неизвестное как результат постановки проблемы - обладает нормативностью не действия, а нормирования и этим является почвой для выделения стратегий.

Я.А.Пономарев также рассматривает интеллект как механизм ориентировки во времени и пространстве (1976). Для этого осуществляется манипулирование образами в рамках и за рамками решаемой задачи. Осуществляется планирование последующей попытки, контроль и оценка, а затем самокоманда в рамках замысла. Анализ и синтез структуры задачи проводится с учетом логики не потребностей, а вещей. Неудачи, создающие переход к творческой ситуации, вовлекает интуицию, а единство логического и интуитивного является центральным механизмом творчества. О.К.Тихомиров в большей степени анализирует чувственно-эмоциональную сферу психики в процессах мышления (1969). Пробы, обследование, проигрывание действий под воздействием потребностей, сами должны оформить специфические для них мыслительные потребности. В результате этих действий в мышлении происходит выявление требуемого, прогнозирование возможного, планирование поиска, ведущее к уменьшению неопределенности, сужению зоны поиска, сокращению списка. Фазами функционирования мышления являются логический анализ, интуитивное решение, вербализация и формализация.

Как мы видим, лишь в самоорганизации мыслителя происходит расщепление на уровни рефлексии и построению средств решения мыслительных задач, а затем - проблем. В роли средств процедурного типа (абстрактный способ) выступает прототип стратегии. Однако в этих концепциях смешиваются собственно рефлексивное бытие мышления с его выделенностью за рамки действий, которые оно должно обслуживать. Кроме того, совмещение логического и интуитивного вытесняет отчетливость функционального плана деятельности и как бы морфологизирует процессы сами по себе. Их деятельностная функция теряется, но в способе обсуждения, а не в предполагаемей целостности пространства, к которому относимо мышление.

Принципиально функцию ориентировки в действии подчеркивал П.Я.Гальперин (1976). Переход от стихийности ориентации к организованности и надежности, осознанности и т.п. предполагает выявление всеобщих качеств объекта и действия с ним. Абстрактная ориентация, базирующаяся на системе общих понятий, используется в ситуационном построении способа действия. Безошибочность предопределена абстрактной ориентацией, в меняющихся условиях. Мы видим, что абстрактные, сущностные ориентиры и являются средствами самоорганизации в ситуации, конструирования способов действия, превращаемые, в определенных условиях в стратегии. Выделяемые всеобщие свойства зависят, конечно, от решаемой задачи, а схема плана действия, ее обобщенные заместители, рождаются в ходе анализа проблемной ситуации. П.Я.Гальперин подчеркивает средственную функцию обобщенной ориентировочной основы действия, что и присуще любой стратегии.

В.В.Давыдов подчеркивает роль обобщения как конструирования абстракций (1986). Оно происходит при использовании знаковых средств, фиксирующих результат конструирования и участвующих в конструировании. Общее становится объектом мыслительной деятельности. Основная функция мышления состоит не в подведении случая под понятие, а обеспечения открытия нового содержания, новых понятий в поиске с появлением гипотез, доказательства и опровержения, через установление связи известного и неизвестного, Новое содержание, качества оформляются в понятие. Процесс поиска нового рефлексивно осознается и корректируется, чему и помогают модельные гипотезы, обладающие наглядностью Модели позволяют ясно и точно фиксировать и оформлять образы, включать их в мышление. Теоретическое мышление, опирающееся на моделирование объектов, позволяет изучать явления в чистом виде и решать задачи общим способом. В этом процессе модель подвергается трансформациям, переходам от одной содержательности к другой. Рефлексия способа порождения понятия и его применения позволяет управлять мышлением и действиями, организовывать приход к новому. Теоретическое мышление поэтому требует ориентаций и на содержание, и на форму мыслительного процесса, на слежение за проявлением абстракций в условиях их применения в реальных ситуациях.

Мы видим, что здесь осознанно и систематично вводится не стихийный и случайно-средственный способ организации мышления, а неслучайное применение понятий, подчиняемых специфическим для них требованиям. Их содержание диалектично, т.е. подчинено принципам развития. Поэтому использование понятий по содержанию опирается на умение содержательно читать понятие, воспроизводить его свойства в псевдогенетическом движении. Это качество мышления мы можем назвать онтологическим воспроизведением содержания понятия. Так как стратег оперирует обобщенными, абстрактными версиями и опирается на понятийную базу, соответствующую содержанию деятельности, то он должен обладать способностью к теоретическому мышлению, применению отнологий. С.Н.Трубецкой называл онтологию бытославием - сущее и слово, науку о сущем (1994, с.596). И в то же время онтология это, как писали В.В.Налимов, Ж.А.Дрогалина, конструкты нашего сознания, возникающие из попыток осмысливания наблюдаемого (1995, с.102). Еще Кант рассматривал онтологию как "имманентно понятую реальность (1980, с.558). Гегель же называл онтологию еще как учение об абстрактных определениях сущности (1974, с. 140).

Мышление, обращающееся к функции сущности и должно быть предельно неслучайным. Поэтому предпосылкой применения понятия выступает предельно несубъективное движение мысли, вводящего содержание понятия, онтическое демонстрирование содержания. Гегель так излагал этот способ мышления: познание или познающее мышление движется от содержания к содержанию. Прежде всего это поступательное движение характеризуется тем, что оно начинается от простых определенностей и что следующие за ним становятся все богаче и конкретнее. Ибо результат содержит в себе свое начало, и движение последнего обогатило его некоторой новой определенностью. Всеобщее в своем обособлении, в сущности и реальности; на каждой ступени дальнейшего определения всеобщее поднимает выше всю массу предшествующего содержания и не только ничего не теряет вследствие своего диалектического поступательно движения и не оставляет ничего позади себя, но несет с собой все приобретенное и обогащается и уплотняется внутри себя (1935, с. 315).

Однако еще более сложным выступает использование фиксированного понятия и мыслитель должен сочетать ситуационно-реконструктивный тип движения мыли, могущий быть очень случайным, субъективным, и понятийный тип, с указанной отчужденностью от стихии субъективности. Стратегическое мышление возможно лишь после овладения двумя типами соотнесения указанных типов мышления и несомого им содержания, задачного и проблемного.

Особо следует отметить собственно рефлексивное направление исследований, примером которых выступают работы И.Н.Семенова (1990). Целостность мышления определяется его личностными предпосылками (ценностями, нормами, целями, потребностями, мотивами и т.д.), производными от тех социальных отношений, в которые конкретно включена личность как субъект подметной деятельности… при решении задач личностный уровень обеспечивает: а) включенность субъекта в ситуацию поиска решения, возникновение внешней мотивации, направленной на выполнение задания и ее перерастания во внутреннюю мотивацию, связанную со стремлением продуктивно продвинуться в предметном содержании описанной в тексте задачи проблемной ситуации и разрешить составляющий ее конфликт; б) оценивание в процессе поиска собственных усилий и самочувствия, а также самооценку в связи с этим с точки зрения проявления своей индивидуальности и удовлетворенности совершаемой деятельности; в) стимуляцию и активацию эмоционального тонуса, волевой решительности, самоконтроля и самодисциплины перед лицом возникающих трудностей. Поскольку необходима не только глобальная самооценка личностью своих резервов и самочувствия относительно ситуации в целом, но также - осознанность значимости различных локальных моментов поиска (препятствий, проб, ошибок, неудач, попыток, находок, промежуточных успехов) и самоопределения относительно них (выражающегося в смене стратегий, выборе тактики, выделении альтернатив поиска, принятии решений и т.п.), то личностному уровню соподчинен рефлексивный уровень организации мышления (1990, с. 42-43). Мы видим, что стратегия и тактика включены в поток поисков на фазе самоопределения и пересамоопределения, смены способа поиска, то есть в рефлексивный слой мышления. Рефлексивный компонент выступает как фактор организации мышления через определенные направленности познавательной активности субъекта в виде фиксации разрывов, оценивания их размеров и создания средств для их конструктивного преодоления… для этого необходимо и осмысливание глубины понимания проблемной ситуации и рефлексивному уровню соподчинен предметный уровень организации мышления (1990, с. 44).

В данном случае и стратегия, и тактика скрыты в своей специфичности в общем рефлексивном пространстве. Но они опознаваемы не в решении задач, а в организации решения задач.

Особую роль в анализе организованного мышления имеет лингвистика и психолингвистика. При построении текста, как и при его понимании, человек становится зависимым от объективных (языковых, в парадигматическом и синтагматическом его слоях) условий и требований. В порождении высказываний человек и свободен от обязательных требований, своеобразен в создаваемом тексте, и несвободен. В переходах от внутренней речи к внешней, в ходе выражения мысли, он меняет субъективную логику на объективную (языковую) и наоборот, в понимании в промежуточном звене появляется внутренняя программа или внутренняя схема речевого действия (А.Р.Лурия, Л.С.Цветкова, Т.В.Рябова). Она выступает как специфическое средство планирования построения реального высказывания, предназначенного для другого человека. К этим же средствам можно отнести и семантические деревья, построенные в ходе языковой практики на базе семантического слоя языка (И.А.Мельчук). Они соединяют в сознании носителя глубинные и поверхностные семантические уровни языка (Н.Хомский). Тем самым, и в процессе порождения высказывания вырастает проектирование языковых синтагматических (текстуальных) конструкций параллельно самому конструированию. Совмещается действенный рефлексивный планы, где рефлексивный план сопровождает все переходы от желания сказать до самой речевой конструкции. Пользование языком стимулирует организацию первичных процессов и выделение рефлексивного слоя. Он, по мере значимости и развитости может иметь конкретные, стереотипные схемы и обобщенные схемы средственного (знакового) и семантического характера. Язык предполагает и внедряет правила пользования языковыми средствами. Переход от внутреннего программирования к внешней речи происходит при помощи правил грамматического и семантического развертывания программы [речи] (А.А.Леонтьев, 1969, с. 158). На базе подобных процессов рождается нормативные формы (стратегии и тактики) высказываний в ходе самого построения высказываний. Можно говорить семантической и грамматической акцентировках, синтагматическом и парадигматическом, а также прагматическим и т.п. моментах акцентировок. Чем более обобщенной становится семантическая схема, тем больше она может реализовывать стратегическую функцию проектирования выражения мысли. При написании больших трудов это очевидное обстоятельство может быть осознано и организованно использовано. Так при создании сложных трудов, книг мы вначале создаем схематические изображения, содержание которых легко выстраивается в содержательную, объектно-каузальную логику, могущую быть выраженной в модифицированных схематических изображениях или структурно-логических схемах. Применяя подобную схему, соотнесенную с тематическим конструктом, мы облегчаем саму ткань вывода мысли вовне по критериям как языкового, так и объектного, каузально-непрерывного развертывания высказываний, построения текстов.

Точно так же и при понимании высказываний, особенно больших и сложных текстов, возникает необходимость сворачивания текста в конспект-схемы различного уровня обобщающего замещения. Они становятся средствами основной работы с тестом и удержания ядра, источника всех авторских мыслей. Так формированная переработка сообщений связана с выделением в тексте инвариантных языковых характеристик разных уровней лингвистической значимости как основы восстановления всех свойств текста (Е.Л.Гинсбург, В.А.Пестова, В.Г.Степанов 1968).

Многие особенности мышления были изучены в анализе текстов. Тем более что тексты являются фиксированным образцом организованного мышления. Хотя письменная речь отличается от устной своей выключенностью из ситуации в мыслекоммуникации, она все же сохраняет принципиальные особенности мышления. Простейшая форма мышления здесь излагающая - подчиненная принципу самовыражения с направленностью на влияние на потребителя текста. Однако сама предназначенность речи и речемысли объективно вовлекает самовыражения в рамку целостности мыслекоммуникации. Следовательно, функционально любое высказывание предполагает будущее понимание, критику, арбитраж, организацию и совмещение изложения, понимания, критики и арбитража. Это и составляет целое, клеточку речевого (языкового) мышления (см. О.С.Анисимов 1989, 1994, 1996, 1997, 1998).

Мышление, подчиненное реализации функций мылекоммуникации, обладает, благодаря привлечению языковых средств, выраженностью через текст, через линеарные цепи единиц языка. Поэтому и автор, и понимающий, и критик вынуждены организовывать исходную базу мышления (представления, манипулирование ими и языковыми средствами). Принципы организации для автора связаны с переходом от субъективной к объективной (языковой, текстуальной, синтагматической) логике, тогда как понимающий идей обратно - от объективной к субъективной логике организации мышления. Это и обсуждается в психолингвистических теориях мышления, порождения и понимания текстов (А.А.Потебня, Л.С.Выготский, А.А.Леонтьев и др.). Но организационная функция в самоорганизации мыслителя приводит его к подстановке целей, задач, проблем изложения, понимания, критики, а также арбитрирования. Проектирование мыслительной работы и подводит к выделению стратегического звена в целостности самоорганизации. Для анализа этой линии техник и проблем. сущности мышления интерес представляют те исследования и разработки, которые раскрывают процессуально-процедурная лингвистика, особенно ее семантическая сторона, структурно-процессуальная семантика в целом (Ф.Джесон-Лэрд, И.Брансфорд, И.Брислей, И.Франк, И.Баркли, У.Кинг, Дж.Фодер, М.Гаррет, Р.Глушко, Л.Коопер, У.Вуудс, Р.Девис, С.Исард, И.Рассмор и др.), диалогическая семантика, обращающая внимание на технику задавания вопросов и построения ответов (У.Ленерт, Р.Шанк, Р.Авельсон, Т.Виград, У.Вуудс, Р.Каплан и др.). Вне контекста анализа именно теста диалог, полилог, зависимость высказываний и постановки вопросов на понимание и подготовку критики от рефлексии мыслекоммуникативного процесса, от применяемых понятийных средств в наибольшей степени был развит в практике методологических дискуссий. Поэтому и семантика, и логико-грамматическая сторона рефлексии, и парадигматическое обеспечение, и построение моделей диалогических комплексов было встроено в общий контекст проблематизации исходных мыслей автора (см. Г.П.Щедровицкий 1974, 1995 и др.). Организация и самоорганизация мыслекоммуникативного соучастия в дискуссии, в рефлексивном процессе стимулировала проблемы максимальной организованности изложения мысли, ее обоснования, ее включаемости в прежние поле мыслей, подготовку новых мест для мыслей. Но и само это механизмическое целое мышления обсуживало рефлексивную проблематизацию и проектирование систем деятельности, их развитие.

Предельным вариантом организации изложения выступает дедуктивное выведение. Ее форма была проанализирована еще Платоном, но в эпоху немецкой классической философии формализм процедуры совмещался с содержательной ориентацией на логику развития того, что подлежит показать в мышлении (Гегель). Такое совмещение логического и научного дано в наиболее развитом виде Гегелем. Но еще Фихте писал следующее: Всякое научное изложение должно быть исходящим из самого неопределенного и определять его дальше на глазах у читателя. В дальнейшем объектам приписывают совершенно другие предикаты, чем вначале, и это изложение развивает положение, которое оно затем отвергает и таким путем посредством синтеза движется вперед к синтезу окончательному (1937, с. 94). Диалектика как закон самодвижения и развития объекта применялся к раскрытию организованного мышления излагающего типа. Техника такого мышления позволяла переходить к организации процессов критикующего мышления или проблематизации в мыслекоммуникации. Мы разработали технологические и технические формы переходов к разным целевым установкам в мыслекоммуникации, опираясь на логические формы движения мысли, заимствованные у Гегеля.

Мы утверждаем, что диалектическая форма движения мысли (восхождение от абстрактного к конкретному) является стратегической в излагающем мышлении. За счет акцентировок и учета ситуации легко воспроизводятся и проектируются тактические типы организации излагающего мышления. Для того чтобы перейти к стратегическим формам иного мышления, например, проблематизирующего. критического, задачного, нужны соответствующие концептуально-понятийные схемы как основания строительства этих форм - понятия задача. проблема, решение задач, решение проблем, постановка задач, постановка проблем и т.п. В 1995-1998 годах мы особое внимание уделяли моделированию решения задач и проблем через посредство базовых мыслекоммуникативных отношений и конструкций текстов (субъект - предикат, типологии их оживления). Источником этих поисков выступала наша история мыслетехнических разработок 70-90-х годов. В частности, метод работы с текстом (МРТ), созданный как метод не только практический, но и метод саморазвития в мышлении, организации развития мышления других в 1975 году, но методическая рефлексия особой практики конспектирования была осуществлена еще в 1967 году, включая в себя ряд переходов от стратегического уровня к тактическому, к действенному и наоборот. Но тогда еще не было акцентировки на сущность стратегии, тактики, на их отношение к действиям в мышлении.

Приведем один из образцов исследований, их общего смысла, по стратегии понимания текстов (Т.ван Дейк и В.Кинг, 1988). При обосновании исследования авторы указывают, что более 2000 лет назад в классической поэтике и риторике были разработаны структурные модели текстов, относящиеся к поэзии, драме, политике и праву. Разработанная классической риторикой концептуальная система оставалась непревзойденной вплоть до распространения структурализма в лингвистике, поэтике и антропологии в конце 60-х годов (1988, с. 153). Этому предшествовали русский формализм и чешский структурализм в период между мировыми войнами. До начала 1970-х годов лингвистка редко выходила за рамки предложения, применяя к семантическим структурам контекстно-свободных предложений генеративно-трансформационную парадигму. Но изучение дискурса все же происходило К.Пайк, И.Граймес, Р.Лонгакре, М.Холидей, Р.Гартман, Р.Харвег, В.Дресслер, С.Шмидт и др. Сначала теоретические предположения, основанные на том, что грамматика должна объяснять системно-языковые структуры целого текста…, оставались декларативными и … близкими по своему духу генеральной парадигме (1988, с. 154). Но затем была разработана иная парадигма. На рубеже 1970-х годов было осознано, что анализ языка не должен ограничиваться грамматическим анализом абстрактной или идеальной языковых систем, но эмпирическим объектом лингвистических теорий должно стать актуальное использование языка в социальном контексте (1988, с. 154). Следует упомянуть, что в московском методологическом кружке это было естественным еще в конце 50-х - начале 60-х годов. Здесь же подчеркивается возрождение интереса к изучению дискурса в рамках традиции теории гештальтов, в значительной мере основанной на работе Ф.Бартлета было вновь взято понятие схемы и введены понятия сценарий, фрейм указывающие на роль способов представления знаний о мире в понимании дискурса (Р.Шанк, Р.Абельсон, М.Минеки, Д.Бобров, А.Коллинз, Д.Норман, Д.Румельхарт и др.).

Авторы рассматривают в качестве общей основы ситуационный анализ, анализ события, происшествия, когда у человека конструируется ментальное представление этот происшествия, а его понимание наблюдаемых событий выражается в конструировании данного представления и его последствий (1988, с. 156). Понимание рассказа по происшествии также требует построения ментальных представлений. Репрезентация самого происшествия и рассказа о происшествии не будут совпадать,… но общая характерная черта того и другого процесса состоит в том, что свидетель происшествия и слушатель историю конституируют в памяти некоторое представление на основе визуальных или языковых данных (1988, с. 157). Но они конституируют значение, события интерпретируются как происшествие или рассказ о происшествии. Понимание осуществляется параллельно с обработкой воспринимаемых данных и этот процесс постепенно развивается. Чтобы интерпретировать событие люди должны знать что-то об этом, нужно иметь более общие знания о них и об их взаимосвязях с описываемыми событиями (1988, с. 157). Могут быть включены убеждения, мнения или установки, относящиеся к подобным событиям, мотивации, цели, особые задачи, связанные с обработкой соответствующей информацией. Понимание событий происходит в рамках более сложных ситуаций и социальных контекстов …человек использует или конструирует информацию о взаимосвязях между событиями и ситуациями … на каждом этапе нет фиксированного порядка следования между воспринимаемыми данными и их интерпретацией (1988, с. 158). Информация может обрабатываться несколькими возможными способами… главная цель процесса заключается в возможно более полном эффективном конструировании ментальных представлений. Это мы называем стратегическим основанием модели (1988, с. 158). Конструктивная обработка дискурса и любая другая комплексная обработка информации является стратегическим процессом, в результате которого строится, с целью интерпретации (понимания) дискурса, ментальное представление.

Тем самым, мы видим, что в воззрении Т.Дейка и В.Кинга стратегическое связывается с конструктивным процессом построения версии события с привлечением всего, что станет необходимым. Здесь нет различий, явно выраженных, между абстрактными замещениями конкретных начальных версий и собственно конкретным материалом. В своем МРТ мы демонстративно, за счет построения и использования схем абстрактного уровня, создавали перепады уровней абстрактности (конкретности) в содержании и мыслительном процессе. Без ухода в абстрактные замещения к стратегии, по нашей понятийной версии, мы прийти не можем, если замещения касаются версий процессов в рефлексивной надстройке над самой работой по конструированию представлений как результатов понимания. Фактически авторы говорят явно о конструктивной работе по созданию версии события, что зависит от всех факторов вовлеченности понимающего в бытие, в культуру, в линию деятельности, в отношения с другими и т.п. Но здесь нет явно самой организации процессов как предмета исследования. Она неразличима с действием и рефлексия сплющена с действием. Стратегии же могут существовать только в рефлексии. Но, не говоря явно, авторы как бы предполагают рефлексивную самоорганизацию понимающего.

Авторы подчеркивают, что пользователи языка конструируют представление не только соответствующего текста, но и социального контекста, и эти два представления взаимодействуют (1988, с. 159). Дискурсу присущи намерения, интенции и поэтому приходится иметь дело не только с лингвистическими объектами, но и с результатами форм социальной деятельности. Интерпретатор конструирует также представления соответствующих речевых актов, приписывая определенную функцию или категорию действия речевого сообщению, а отсюда и говорящему (1988, с. 159-160). Интерпретация дискурса является частью интерпретации взаимодействия участников коммуникации в целом. Представления конструируются и о вербальном, и о невербальном взаимодействии. Пользователь языка обрабатывает всю информацию, конструирует полное представление и прекращает это конструирование как только оно удовлетворяет ряду условий, например условиям локальной и глобальной связности… Пользователи языка часто обрабатывают информацию не полностью или неточно и, тем не менее, чувствуют, что они понимают текст (1988, с. 162).

Следует отметить этот момент, так как в реальной практике редко необходима полнота охвата и обработки материалов, содержаний. При акцентировке на изолированность понимающего его ощущения полноты и связности представления достаточно для понимания как процесса. В создании МРТ и его применении мы исходили их этих же оснований (1970-1974 годы). Но мы строго фиксировали, что субъективного ощущения полноты и связности недостаточно. Нужен был принцип ухода от субъективного прагматизма. Этому способствовали основные технологические приемы и принципы - построение схем, схематических изображений, применение логики ВАК (систематического уточнения), а также логико-семиотической рефлексии хода работы. Схемы становились не только версиальными выразителями результатов понимания, но и средствами опознания неверности версии, ее неполноты и т.п., средствами проблематизации и управляемой коррекции схем. Это особенно важно, когда автора нет в реальном взаимодействии и его последующие фрагменты должны быть побудителями к доказательству или опровержению первоначальной версии (см. О.С.Анисимов Акмеология мышления, 1997). Крайне важен и принцип связности содержания. Мы его оформили как принцип каузальной непрерывности и структурной полноты, завершенности. Опора, на схематические изображения позволяла нам не только вывести из внутреннего плана сознания ход и результаты конструирования представлений, но и перейти к организованному преодолению иллюзий в понимании, отойти от субъективной уверенности как таковой.

Модель, обсуждаемая авторами, предполагает переход от понимания слов к пониманию составных частей предложений и сложных предложений, затем - к последовательностям предложений и самым высшим структурам текста. Но существует постоянная обратная связь между менее сложными и более сложными единицами: понимание функции слова в предложении зависит от функциональной структуры предложения в целом, включая синтаксический и семантический уровень. Вместо традиционной структурной модели понимания и порождения текста мы оперируем стратегической моделью (1988, с.163).

В отличие от прямого и прикрепленного подхода к тексту мы опирались на простой критерий подчиненности текста выражаемому образу. Поэтому сам текст понимающему нужен, по нашему мнению, настолько, чтобы можно было прийти к образу. Понимающий, если он рефлектирует процесс, осознает, что образ автора непосредственно он не может иметь и никогда к нему не придет. Есть возможность лишь строить такой заместитель, который позволял бы увидеть все значимые переходы содержания текста и быть убедительным для автора или его представителя, В то же время установка не максимальное уподобление должно быть, так как это является функциональным требованием к понимающему. Он должен быть готов к проблематизации версии, если последующие отрывки текста убедят в неверности версии или критик понимания в этом убедит. Исходя их этой социокультурной, а не индивидуальной, прагматичности, мы требовали в МРТ находить любые отрывки по теме и уметь переходить от них к наиболее важным и значимым для автора. Для ускорения процесса достижения цели мы предлагали искать сразу наиболее значимые отрывки, но проверять результат понимания всеми иными. Тем самым, у нас предполагалась и разведка, и осада, и наступление, и отступление и т.п., все типы действий воина, идущего к победе - наиболее устойчивой версии. Постольку каузальная целостность достижима в специальном конструировании семантического типа, а точность каузальных переходов зависит от использования абстрактных схем, ибо они по своей функции должны быть каузально чистыми структурами, то у нас акцент был на уход от текста для построения заместителя на минимуме материала текста по теме, а затем уже и приход к тексту с заместителем как средством опознания новизны в содержании или способа мышления автора. В нашем варианте о стратегии понимания, а затем и критики, построения более совершенной версии (нового авторства), можно говорить в прямом смысле слова.

Авторы указывают, что понятие стратегии понимания было введено в 1970 году Т.Бивером. Ряд исследователей его использовали, но без центральной роли, которая отводится в модели самими авторами. Они пишут, что стратегические процессы во многом противоположны процесса алгоритмическим, или управляемым правилами (1988, с. 163). В стратегическом процессе гарантированного успеха нет, как нет и единого представления текста. Стратегический анализ зависит не только от текстуальных характеристик, но и от характеристик пользователя языка, его целей и знаний о мире… Стратегии - это часть нашего общего знания: они представляют собою знание о процессах понимания. Стратегии образуют открытый список… Новые типы дискурса и формы коммуникации могут потребовать разработки новых стратегий (1988, с. 164).

Здесь частично выделяется рефлексивный слой и даже его критериально-средственное обеспечение (общее знание, о процессах понимания). Но этот намек на самое важное растворяется в объяснении реального процесса, где ситуационное в действий, его тактическое обеспечение и стратегическая ориентация слипаются. Однако множество раз3умных соображений сближают концепцию с сущностью стратегической самоорганизации в понимании.

Например, вместо более или менее сплошной активации всего имеющегося знания, нужного для понимания слова, предложения или конструкции с глобальной темой, имеет место стратегическое использование знания, которое зависит от целей пользователя языка, объема знаний, имеющегося в тексте и контексте, уровня переработки или степени связности, необходимых для понимания и являющихся критериями стратегического использования знания, контролируемого управляющей системой (1988, с. 165). В анализе конкретных стратегий авторы, в частности, подходят к ряду важных функций схем в стратегической организации понимающего мышления. Схема является стратегической единицей: она обеспечивает быстрый анализ поверхностных структур и выстраивание относительно простой и жесткой семантической конфигурации (1988, с. 167). Мысль здесь как бы повторяет исходные методические требования в рамках МРТ. Точно также и переход от каузальности в содержании схемы к каузальности в самом тексте рассматривается похожим с МРТ образом, так как они требуют, "чтобы пользователь языка по возможности эффективно проводил поиск потенциальных связей между фактами (1988, с. 167). При разработке стратегической модели мы считаем вероятным, что пользователи языка стремятся к установлению связности как можно скорее неожидая завершения предложения или фразы (1988, с. 1680. Действительно, сам схема-заместитель, дает каузальную связность по содержанию того, что понято мыслителем, то он получает возможность продолжать каузальные движения мысли и рассматривать их как гипотезы, используя последующие фрагменты текста как материал для подтверждения или опровержения.

Авторы вводят макроструктуры текста как суть и общее содержание, тема или топика текста. Опора на нее позволяет приходить макростратегиям. И здесь мы видим параллели с МРТ, где важную роль играло обращение е теме и тематическому содержанию как средству понимающему реконструированию содержания теста. Тематическое содержание дает тот тип замещения по содержанию, из которого должны вытекать все конкретизации, включая авторскую. Обращение к тематической схеме и к логике ее конкретизации (логика восхождения, систематического уточнения), подчинение правильной конкретизации требованиям уникальности версии автора, требованиям ситуации реконструирования авторской версии, ведет к управляемости и быстроте понимания. Но этой организации процесса и соответствует тот тип интенсификации, который выражен авторами как макростратегия. Они, поэтому и отмечают, что макростратегии отличаются гибкостью и имеют эвристический характер (1988, с.168). Схема может быть использована как мощное средство переработки по принципу сверху вниз (1988, с.169).

В целом мы должны отметить то, что реконструкция основных идей данной работы дает возможность зафиксировать типичный уровень современного взгляда на организацию мышления в достижении целей, характерных для понимания текста. Типичность образа подхода к исследованиям в этом направлении помогает увидеть и перспективу. Ее основное значение состоит в возможности создавать модели формирования стратегического мышления еще до перехода к содержаниям и ситуациям, специфичным для управления организациями и большими системами. Еще в 1977-1989 годах мы считали, что культуру управленческого мышления нужно и можно формировать в работе с текстом. Это можно называть культурой мышления в-себе. А затем уже переходить к культуре мышления для иного (управления, исследования, аналитики, педагогической работы и т.п.), для-себя, а также для-в-себе (для стратегии развития в интеллектуальных пространствах) Теперь мы видим, что эти идеи соразмерны усилиям, наблюдаемым в иных местах интеллектуального универсума, чему и очень рады.

И все же эти и близкие подходы делают законным обращение к абстрактным ориентирам и критериям в ходе осуществления и организации мышления, в том числе при решении задач и постановке проблем. Еще более законным выступает обращение к абстрактным схемам в организации мышления методологов, как в ходе решения своих или заимствованных задач и проблем, так и в процессе сопровождающей эти усилия рефлексии. Особенно наглядно такое многослойное мышление в рефлексивных дискуссиях, когда критика ориентирована на проблематизацию тех или иных версий (гипотез). Ограничение в мыслительных действиях критика самовыражением оценивается как признак отхода от ценностей методологической практики критериально насыщенного дискутирования. Поэтому такое систематическое обращение к абстрактным схемам в методологических дискуссиях является условием сохранения специфики позиции методолога и его профессионализма.

Мы довели саму технику обращения к схемам, особенно - схематическим изображениям, до уровня культуры. Формируя основы культуры мышления и отрабатывая основные формы мышления мы начинаем с мотивации к арбитражной функции и к функции организации полемики в мыслекоммуникации, а затем вводим базовые схемотехнические процедуры (парадигматизация, синтагматизация, семантизация) и базовые мыслительные (логико-мыслительные) процедуры, где и субъект мысли, и предикат выражены схематическими изображениями. Все это подготавливает к переходу от моделирования и усвоения суждений к моделированию задач и проблем, в том числе в рамках рефлексивных циклов. Сами функциональные места в рефлексивных циклах выражаются схематически, что позволяет следить, контролировать и корректировать все рефлексивные процессы и их усложнение.

Указанные особенности формирования мыслительных способностей и организации мыслительных процессов предопределили систематические переходы к стратегически значимым формам рефлектирующего мышления. Если в концепциях Л.С.Выготского и др. опора на языковые системы была малодифференцированной, как бы идейно-ценностной, контекстной и т.п., то явное введение всех логических и иных общекультурных требований с систематической опорой именно на схематические изображения довела эти идеи до собственно технологических форм, до мыслетехники. Схемы позволяют переходить на любое число замещений, абстрактных заместителей первоначального содержания с сохранением очевидности, определенности, демонстрационности, контролируемости и т.п. этих переходов. Если замещению подвергаются проектные смыслы, как непосредственно вводимые, так и через посредство проблематизации, то последовательное прохождение к стратегиям становится рутинным, техническим событием мышления. Но эта логико-мыслительная и рефлексивно-мыслительная предпосылка появления стратегий и стратегического мышления должна быть дополнена введением и вступлением в позицию стратега в системах управления.