История немецкой литературы.Том 1

Литература эпохи Просвещения

ние — великолепное выражение жизненной энергии и жажды деятельности в полном осознании того, что жизнь каждого человека зависит от внешних об­ стоятельств и что идущий не по удобной дороге счастья остается одинок. Одиночество творческого человека настойчиво отделяется от ухода в себя, погружения в свой внутренний мир, от достойного сожаления несчастья людей типа Вертера, теряющих «в неудовлетворенном эгоизме собственную ценность»: «Тоска засасывает их».

Двадцатишестилетие герцога послужило поводом к написанию большого стихотворения в ямбах «Ильменау» (1783). «Тихий дол» и «зеленая дубрава» — места, вызывающие в памяти упоительные воспоминания о давнем ночном охотничьем лагере в дружеском обществе герцога. Поэт ведет «диалог со своим собственным «я» былых времен» 90, в котором речь идет о противоречиях и границах «правления» и обрисован сложный образ молодого герцога. Наступление дня рассеивает этот «бледный призрак». В конце поэт обращает свой взор на усердие трудолюбивого народа, выражает надежды на успешное развитие горного дела в Ильменау и призывает герцога с сознанием ответствен­ ности, умно и настойчиво направлять свою деятельность «себе и всем твоим во славу» *.

В первые годы жизни в Веймаре были написаны также баллады «Рыбак» (1778) и «Лесной царь» (1782). Обе вызывают волнующее чувство изображе­ нием того, как силы природы определяют ход действия и становятся причиной таинственной смерти человека. Эти стихи «предостерегают»: в интересах само­ утверждения человек не должен сгибаться под напором сил природы, под­ даваться ее соблазнам.

В любовной лирике этого периода в отличие от стихотворений, написан­ ных до 1776 года, самостоятельной темой становятся своеобразные, неповто­ римые личные отношения с Шарлоттой фон Штейн. В центральной части стихотворения «О, зачем твоей высокой властью...» говорится:

Что же нам судьба определила? Чем, скажи, ты связана со мной? Ах, когда-то — как давно то было! — Ты сестрой была мне иль женой.

(Перевод В. Левика)

Любимая названа не только женой, но и сестрой и, следовательно, отно­ сится к тому кругу близких — как «братья Гердер и Кнебель», — на понима­ ние и поддержку которых Гёте мог надеяться в своей жизни и деятель­ ности в Веймаре. Проявляемое Шарлоттой участие в трудных ситуациях, ее неизменный интерес к волновавшим Гёте политическим, мировоззренческим и художественным проблемам придавали их отношениям интенсивность ду­ ховного общения, какую Гёте никогда до тех пор не испытывал: «Я не могу значительность — власть, которую имеет надо мной эта женщина, — объяснить ничем другим, как сродством душ. Да, мы были когда-то мужем и женой» 91. Этот мотив снова звучит в стихотворении, но он вместе с тем указывает и на сложную сторону взаимоотношений: именно теперь они не муж и жена, суще­ ствующие общественные нормы препятствуют этому. И все же вопреки этому

308

Основные черты немецкого Просвещения

Мотив борьбы за совершенные отношения между мужчиной и женщиной, характерный для стихотворений, посвященных Шарлотте фон Штейн, вместе с претенциозными планами общественных преобразований исчезает в любовной лирике итальянского периода. Любовь теперь тоже освобождается от «притя­ заний», это прежде всего удовлетворение чувственной страсти:

Чтите, кого вам угодно, а я в надежном укрытье, Дамы и вы, господа, высшего общества цвет.

Северным гостем своим и мать и дочка довольны, Варваром покорены римское сердце и плоть.

(Перевод Н. Вольпин)

Это строки из «Римских элегий» — цикла из двадцати стихотворений, на­ писанных в период между осенью 1788 года и весной 1790 года. Любимую уте­ шают, чтобы она не каялась, что так скоро сдалась — а разве иначе поступали античные боги и богини? В элегии прославляется богиня «случая», связы­ ваются воедино наслаждение любовью и искусством.

Ночью ж Амур к другим меня призывает занятьям: Так, вполовину учась, счастлив я ныне вдвойне. Впрочем, я ль не учусь, когда нежную выпуклость груди Взором слежу, а рукой вдоль по бедру провожу?

Мрамора тайна раскрылась; закон постигаю в сравненьях: Глаз, осязая, глядит, чувствует, гладя, рука.

(Перевод Н. Вольпин)

В этих стихотворениях отсутствует элегическая печаль, вызываемая раз­ рывом между идеалом любви и действительными любовными отношениями. Элегия здесь — в тоне, как писал Август Вильгельм Шлегель, «чаще всего более бодром, чем даже у древних элегических поэтов» 92, — двустишие, кото­ рое (по образцу римских поэтов Катулла, Тибулла, Проперция, Овидия и Горация) передает различные перипетии чувственной любви. Эта традиция узаконила «физическую» любовь как предмет изображения в искусстве. Воз­ водя «индивидуальные побуждения... в высшую духовную» 93 связь с античным искусством и мифологией, Гёте противопоставлял христианско-аскетической идеологии концепцию «языческого человека».

Заботы о создании веймарского театра: «Ифигения», «Тассо», «Эгмонт»

В отличие от франкфуртского периода в первые годы жизни в Веймаре Гёте создавал свои драматические произведения в непосредственной связи с театральной практикой, как драматург. При этом все-таки обнаруживались противоречия между идеалом великого поэта и театром.

Гётевский идеал виден в начатом им в 1777 году романе «Театральное призвание Вильгельма Мейстера». В нем описывается жизненный путь сына купца Вильгельма Мейстера, в детстве увлекшегося театром; изучая бродячие и придворные труппы, он развил свои художественные и театрально-организа­ торские способности и стал основателем бюргерского национального театра.

309

Литература эпохи Просвещения

Сходным образом известный композитор того же времени Иоганн Фридрих Рейхардт (1752—1814) попытался в «Жизни знаменитого музыканта Генриха Вильгельма Гульдена» (1777) показать жизненный путь основателя бюргер­ ского концертного дела. Обоим романам, в которых изображается достовер­ ная картина культурной жизни того времени, суждено было остаться неза­ вершенными, ведь бюргерский национальный театр и концертное дело оста­ вались и через десять лет после попыток Лессинга организовать театр в Гамбурге все еще не осуществленными пожеланиями.

Веймарский театр под руководством Гёте (1791—1817)

На 4136 театральных вечерах было сыграно:

Также и гётевскому идеалу бюргерского национального театра резко про­ тивостояла веймарская действительность: придворный любительский театр. Гёте стремился удовлетворить требованиям этого театра и вместе с тем не толь­ ко пропагандировать мировоззренческие позиции, соответствовавшие его борь­ бе за общественные преобразования, но, кроме того, писать пьесы для попу­ лярного национального театра. Исходя из этого замысла, он прежде всего на­ правил усилия на создание зингшпиля и оперетты — виды искусства, особен­ но пользовавшиеся успехом у публики того времени. Уже во франкфуртский период появились «Эрвин и Эльмира» (1775, 2-я редакция 1788 год) и «Клаудина фон Вилла Белла» (1776, 2-я редакция 1788 год); в Веймаре Гёте на­ писал: в 1776—1777 годах «Лилу», в 1779 году «Джерри и Бетели», в 1781— 1782 годах «Рыбачку» и в 1784 году «Шутку, хитрость и месть», созданную по образцу итальянской оперы-буфф и представляющую собой наиболее со­ вершенное из этих произведений.

Народная пьеса «Джерри и Бетели», действие которой происходит среди швейцарских крестьян, шла с неизменным успехом на разных сценах; а вот «Шутка, хитрость и месть» так и не была поставлена на сцене. Гёте вынужден был признаться, что, несмотря на активное сотрудничество с разными компо­ зиторами — в том числе и с Рейхардтом, — его усилия по созданию музыкаль­ ного театра оказались почти бесплодными: «Все наши старания... пошли на­ смарку, когда явился Моцарт. Перед «Похищением из сераля» все померкло...» 94.

Более успешно «с узкого веймарского горизонта» Гёте повлиял на «всех немцев» 95 своей пьесой «Ифигения в Тавриде». Вариант пьесы в прозе был написан и поставлен по случаю дня рождения дочери герцога. Из пяти дейст­ вующих лиц Гёте выбрал себе роль Ореста, Кнебель — Фоанта, брат герцога — Пилада (в третьем спектакле его играл сам Карл Август), а актриса Корона Шрётер, дружившая с Гёте и герцогом, выступила в главной роли.

В основе сюжета — античный миф об Ифигении из рода Атридов: Ифиге­ ния должна быть принесена в жертву Артемиде в Авлиде своим отцом Ага-

310

Литература эпохи Просвещения

Над ним тяготеет проклятие саморазрушения, которое Атрей своим преступле­ нием навлек на потомков Тантала. В его «исцелении» с помощью Ифигении Гёте отразил преодоление непродуктивного наследия периода «Бури и натиска», влияние которого он обнаруживал у всех, кто безропотно обрекал себя на судьбу Вертера.

Тем самым Гёте не просто возвращается к теме «Зимнего путешествия на Гарц»: освобождение от тяготеющего над Атридами проклятия с помощью Ифигении символизирует бюргерское самовоспитание и нацеливает на прак­ тические реформы, рассматриваемые как исторический переход человечества от «варварства» к гуманному обществу.

Были ли в силах благородные сентенции пьесы — многие из них оформи­ лись в то время, когда Гёте заведовал «нелепым делом» вербовки рекрутов, — хоть в какой-то мере способствовать решению общественных проблем? Сам поэт сомневался в этом. «Здесь драма совершенно не хочет двигаться с ме­ ста, — жаловался он Шарлотте фон Штейн, — царь Тавриды должен говорить, будто бы ни один вязальщик чулок в Апольде не голодал» 96. Впоследствии Гёте назвал произведение «чертовски гуманным» 97.

Нравственно-моральная абстрактность определяет и формальный характер «Ифигении», а именно, как писал в 1802 году Шиллер, «то, что зовется соб­ ственно действием, всегда происходит за сценой, моральные же переживания, которые происходят в сердцах, и мысли даны здесь в действии и выведены на сцену для зрительного восприятия» 98. Как чисто мировоззренческое произве­ дение без яркого действия и характера, «Ифигения» в прозаическом варианте содержала нечто расплывчатое. Благодаря К. Ф. Морицу — его «Опыт немец­ кой просодии» появился уже в 1786 году — пьеса была переписана Гёте во время пребывания в Италии белыми стихами, то есть тем стихотворным раз­

мером, который использовали Лес­ синг в «Натане» и Шиллер в «Дон Карлосе». Работа была утомительной. «Все же странно, — писал Гёте в 1786 году Гердеру, — что с соразмер­ ностью слогов часто соединяется и лучшее выражение» 99.

312

Основные черты немецкого Просвещения

X. Д. Шубарт (Э. Морас, И. Оленмайнц, фрагмент) Крепость Гогенасперг

что Карл Август возражал против этого произведения, которое для обоих — по признанию самого Гёте — было «опасным предприятием»101.

Действие «Тассо» происходит как резкая перемена судьбы: вначале прин­ цесса и ее подруга-графиня благоволят к Тассо, и герцог благосклонен к нему и удостаивает похвалы, когда поэт преподносит ему длинное долгожданное сочинение. Однако прибытие государственного секретаря Антонио с полити­ ческими известиями заставляет его почувствовать, что он мало значит для дво­ ра. С неосмотрительной поспешностью он предлагает политику свою дружбу. Холодно и гордо отвергнутый им, Тассо вспыхивает и хватается за шпагу. Из-за нарушения придворного этикета он должен быть удален из герцогского общества. В отчаянии Тассо теряет контроль над собой и пытается обнять лю­ бимую им втайне принцессу, теряя тем самым ее дружбу. В результате для Тас­ со вместо влияния на общество, на которое он надеялся, остается лишь одно: обрести себя, выразив свои страдания в поэзии:

И если человек в страданье нем, Мне бог даст поведать, как я стражду.

(Перевод С. Соловьева)

«Тассо» — драма разочарования. Гёте расстается с надеждой привести в единство художественную и политическую деятельность в существующем обществе: не происходит соединения Тассо и Антонио в «одного человека», одновременно поэтически-идеального и способного к политически-практиче­ ским действиям. Только страдающему Тассо дарует Антонио свою дружбу. Та­ ким образом, отвергается иллюзия, будто идеал «чистой человечности», выдви­ нутый в «Ифигении», может стать общественно-преобразующей, действенной силой. «Несправедливо сомневаться в способностях человека чувствовать и осознавать, им можно верить, только на действия людей нельзя полагать­ ся» 102, — записал Гёте в дневнике после представления «Ифигении» в 1779 году. «Тассо» — художественное следствие этого осознания. Ведь Тассо заб­ луждается, когда полагает, будто бы стал жертвой грандиозной интриги; при­ дворное общество поступает исключительно благосклонно, но его практи­ ческие действия определяются совсем иными законами, а вовсе не стремлением к «чистой человечности». Наконец, пьеса отражает и разочарование Гёте в соб­ ственной политической деятельности; политик Антонио только потому имеет

313

Литература эпохи Просвещения

авторитет и пользуется успехом, что у него отсутствует понимание идеала деятельности, направленной на гуманные преобразования, — идеала, который движет поэтом; Антонио же толково разбирается в существующем поло­ жении дел.

«Не лучше бы я поступил, — писал Гёте в феврале 1787 года из Италии, —

...если бы эти вещи («Ифигения» и «Тассо») оставил незавершенными и обра­ тился к новым предметам, к которым проявляю более живой интерес?»103 Проблемы, поднимаемые в произведениях, начатых в Веймаре, представлялись ему «блажью завершенного этапа жизни». Иначе он отнесся к «Эгмонту» — трагедии, над которой начал работать еще во Франкфурте и которую закончил в Италии.

Материалом для «Эгмонта» (1788) послужили события самого раннего этапа почти столетней освободительной борьбы нидерландцев против испанско­ го владычества: движение иконоборцев (1566), вступление в Нидерланды испанского войска во главе с Альбой и введение инквизиции (1567), низложе­ ние правительницы Маргариты Пармской и казнь графа Эгмонта (1568).

Гёте нарисовал широкую панораму общественной жизни, создал неповто­ римые образы людей из всех социальных слоев, в центре которых стоит Эгмонт. Он отличается непосредственностью, жизнерадостностью, смелостью, любовью к природе, близостью к народу, но совершенно ложно оценивает политическую ситуацию и терпит поражение от Альбы, наглого наместника испанского аб­ солютизма. Казнь Эгмонта осветила его ореолом свободомыслящего героя.

Это напоминает первую историческую драму Гёте. Но в отличие от «Гёца» для «Эгмонта» характерен концентрированный способ изображения. В пьесе меньше действий и больше мировоззренчески значимых диалогов, форма кото­ рых только отчасти тяготеет к ритмическому членению; и уже сам материал позволяет увидеть перспективу преодоления абсолютизма. Главная проблема, определяющая мировоззренческое направление пьесы, — соотношение свободы и необходимости в историческом процессе человеческого развития, и герой приближается к пониманию перспективы этого процесса.

Вплоть до заключительных сцен Эгмонт, как и широкие слои нидерландцев, отстаивает старые сословные свободы как надежный порядок «природы». Альба же, напротив, может разрушить эти свободы и утвердить власть абсолютизма. Но он не может сломить сопротивление нидерландского народа, из которого возникает нечто «третье» по отношению к старому сословному порядку и абсолютизму. Это стихийное действие, исходящее не из понимания главных закономерностей, но порождающее противоречия, из которых с естественной необходимостью возникает развитие, Гёте назвал позднее «демоническим на­ чалом». Оно «являет собой силу, если не противоречащую нравственному миро­ порядку, то перекрещивающуюся с ним, — так что первый, то есть миропоря-

док, может сойти за основу, а вторая — за уток» 104.

Этот образ из области ткацкого ремесла был попыткой определить соотно­ шение свободы и необходимости, стихийности и осознанных действий в исто­ рическом процессе. В «Эгмонте» Гёте выдвинул на первый план объективную, независимую от индивидуальной воли сторону этого процесса: всякие «притя­ зания» (см. с. 309) обнаруживают свое бессилие, и те, кто воображает себя властителями, только плывут на «волнах человечества», как констатирует Маргарита Пармская. Эгмонту перед лицом смерти удается предугадать буду­ щее; тем самым он вырывается за пределы власти «демонического».

Среди персонажей из народа в драме выделяется фигура Клерхен, возлюб­ ленной Эгмонта. Гёте создал в лице ее, пожалуй, самый необычный и впечатля-

314

Основные черты немецкого Просвещения

ющий женский образ в немецкой литературе XVIII века: Клерхен до конца привержена любви, она составляет содержание ее жизни; Клерхен не считается при этом ни с какими условностями, сословными ограничениями и социальны­ ми предрассудками, пытается даже поднять народ на восстание за освобожде­ ние Эгмонта. Во сне Эгмонта в тюрьме, в котором он видит восставший народ, Клерхен предстает как олицетворение свободы. Веймарские друзья были шоки­ рованы этим персонажем; им казалось, как саркастически заметил Гёте, что «недостает какого-то оттенка между девкой и богиней» 105.

В то время как образ эмансипированной девушки из мелкобюргерской среды привлек всеобщее внимание, общая революционная тенденция пьесы, вдохновившая Бетховена на создание музыки к «Эгмонту» (1809—1810), осталась почти незамеченной.

Но и поэт не видел связи между Нидерландами накануне революции и тем немецким «классом людей... который называют низшим». Гёте хотя и был убежден, что этот «класс» как основа общества является «непременно для бога самым высшим», но был знаком лишь с такими его «добродетелями», как «ограниченность, невзыскательность, прямота чувств, верность, умение до­ вольствоваться самым малым, бесхитростность, терпение — терпение — выдержка»106. Ссылаясь на политическую незрелость народных масс, он, как известно, резко отвергал после 1789 года всякие попытки их револю­ ционной активизации. И в то же время в 1787 году Гёте отмечал параллели между «Эгмонтом» и движением против Иосифа II в австрийских Нидерлан­ дах. Герцогу, находившемуся при той прусской армии, которая в Нидерланд­ ских Генеральных Штатах добивалась восстановления Вильгельма V против республиканцев, поэт по окончании «Эгмонта» 17 ноября 1787 года писал: «Я надеюсь, что он («Эгмонт». — Пер.) будет поучительным примером также для Вас и Вам подобных; ведь я теперь не хотел бы писать больше ничего тако­

го, чего не захотели бы или не смогли прочесть деятельные, активные люди»107.

Не удивительно, что герцогу «не слишком приятно было»108 получить в качестве «поучительного примера» революционный сюжет о стихийных и соз­ нательных действиях.

1782—1793 Государственные ведомости (Staatsanzeigen). Изд. Шлёцер.

315

Литература эпохи Просвещения

1787—1791 Гёттингенский исторический журнал (Götingenisches historisches Magazin). Изд. Гёккинг. Гёттинген.

1788—1791 Брауншвейгский журнал (Braunschweigisches Journal). Изд. Кампе. Брауншвейг. (С 1793 года — Шлезвигский журнал.)

1788—1790 Гиперборейские письма (Hyperboreische Briefe). Изд. Векрлин. Нюрнберг.

Жизненный путь Шиллера до 1789 года

"In Tyrannos" («На тиранов») стояло на титульном листе «Разбойников» — под этим лозунгом Фридрих Шиллер (1759—1805) вступил в жизнь.

Его ненависть к тиранам не была расплывчатой, как у поэтов «Союза ро­ щи»: выросший в атмосфере политической напряженности, борьбы между вюртембергскими сословиями и герцогом (см. с. 228), Шиллер целился в систе­ му абсолютизма и в тех, кто ее представлял. Карл Евгений деспотически вме­ шался и в жизнь Шиллера: четырнадцатилетний юноша должен был по воле герцога стать воспитанником военной академии. Несколько лет спустя ученик Карловой школы узнал о начале американской Войны за независимость (1776—1783), увидел, как в действительности происходит борьба против дес­ потии. Шиллер проявлял живой интерес к судьбе политически оппозиционной публицистики, развивавшейся прежде всего в юго-западных областях Герма­ нии. На него оказал влияние X. Д. Шубарт, ее лучший представитель наряду с В. Л. Векрлином (1739—1792), автором общественно-критических путевых дневников и издателем журналов «Хронологи» (1779—1781) и «Серое чудови­ ще» (1784—1787).

Шубарт указывал в своей «Немецкой хронике» (1774—1777) на американ­ ских повстанцев, «не считающих своим назначением рабство» *; он призывал проданных в Англию солдат присоединиться к борцам за свободу и неустанно разоблачал и клеймил позором торговлю людьми, которой занимаются немец­ кие князья, в том числе и вюртембергский «отец отечества». Карл Евгений обманным путем завлек в 1777 году Шубарта на вюртембергскую территорию и заключил его в тюрьму, где продержал десять лет за то, что он «дерзко пося­ гал» на венценосных особ. В 1781 году Шиллер под чужим именем посетил Шубарта в крепости Хоенасперг.

«Немецкая хроника»: торговля солдатами

25 марта 1776 г.

«Ландграф Гессен-Кассельский ежегодно получает четыреста пятьдесят тысяч талеров за двенадцать тысяч бравых гессенцев, большинство которых сложит голову в Америке. Герцог Брауншвейгский получает восемьдесят пять тысяч талеров за три тысячи девятьсот пятьдесят четырех пехотинцев и за триста шестьдесят кавалеристов, и, несомненно, лишь немногие из них увидят снова свою родину. Наследный принц Гессен-Кассельский также поставляет пехотный полк за двадцать пять тысяч талеров. Как известно, двадцать тысяч ганноверцев и с ними три тысячи мекленбуржцев, проданных за пятьдесят тысяч талеров, уже ожидают отправки в Америку. Говорят, что баварский

* См.: «Немецкие демократы XVIII века». М., 1956, с. 128.

316

Основные черты немецкого Просвещения

курфюрст также собирается продать англичанам четыре тысячи солдат» *.

28 марта 1776 г.

«Говорят, что герцог Вюртембергский продаст Англии еще три тысячи солдат, и в этом будто бы причина его нынешнего пребывания в Лондоне!!!» **

Воспитанник Карловой ш к о л ы и автор «Разбойников»

Шиллер вырос в атмосфере вюртембергского пиетизма и хотел изучать теологию в Тюбингенском монастырском училище. В противовес этому учеб­ ному заведению, находившемуся под контролем сословного представительства во главе с духовенством, герцог основал Военную академию (с 1781 года Выс­ шая Карлова школа на правах университета), чтобы воспитывать офицеров и чиновников, на которых мог бы опираться его абсолютистский режим.

Фридрих Шиллер, сын офицера — выходца из крестьян и ремесленников, вынужден был поступить в 1773 году в Карлову школу и принять на себя обя­ зательство состоять на службе у герцога до конца своей жизни. Подчинение «отеческому» авторитету герцога, казарменная дисциплина и слежка воспи­ танников друг за другом — вот фундамент, на котором держалась Карлова школа. Ее воспитанники, характеризуя систему воспитания, вынуждавшую их становиться «верным слепком с одного и того же образца, от которого пласти­ ческая природа торжественно отказалась»109, как писал в 1784 году Шиллер, чаще всего употребляли слова «деспотизм» и «рабство». В тех, кому претили лесть и лизоблюдство, кто боялся очерстветь душой или вовсе сойти с ума в казарменных стенах этой школы, зрели оппозиционные настроения, сплотив­ шие воспитанников в дружеский кружок. Дух вольности в нем поддерживался чтением античных и просветительских сочинений, особенно произведений пи­ сателей «Бури и натиска». Шиллер, рано почувствовавший «склонность к поэ­ зии» 110, решил сам написать бунтарскую драму. Возникшие таким образом «Разбойники» были предметом чтения и обсуждения всего кружка друзей, объединившихся вокруг Шиллера.

Дружественные отношения связывали Шиллера в Карловой школе с моло­ дым преподавателем философии Якобом Фридрихом Абелем (1751—1829), который — хотя и не скупился на похвалы герцогу по тем или иным официаль­ ным случаям — ярко, волнующе рассказывал своим ученикам о «великих му­ жах» и «гениях», что должно было укреплять в них оппозиционные наст­ роения.

Согласно Абелю, гений отличается продуктивной страстью, наполняющей его высоким «сознанием собственной силы» и ломающей «тюремные рамки» предписанного поведения. Знаменитые мужи античности не обрели бы «вели­ чие духа», «если бы томились под властью душащего все живое деспотизма» 111. Шиллера приводили в восторг абелевские «великие мужи» и античный респуб­ ликанизм; и то и другое он нашел в образцовом виде в «Сравнительных жизне­ описаниях» греческого историка Плутарха (ок. 46—120). В своих этико-фило- софских взглядах Шиллер стремился наполнить политическим содержанием альтернативу альтруизм — эгоизм, знакомую ему по сочинениям Геллерта.

*Немецкие демократы XVIII века. М., 1956, с. 123—124.

**Там же, с. 126.

317