Myths_and_Misconceptions
.pdfМ а р к Б е й с с и н г е р
Иными словами, птицы стараются лететь близко друг к другу, но не настолько, чтобы это стало опасным. В то же время они стремят= ся занять такое положение, в котором сопротивление ветра было бы минимальным. Возможно, что и империя в Евразии — резуль= тат сочетания целого ряда совершенно различных действующих сил. Поведение обществ этого региона обусловлено тем, что они вынуждены жить в тесном соседстве и в то же время двигаться в од= ном и том же воздушном потоке, образуемом постоянно существу= ющим неравенством в соотношении сил между российским госу= дарством и другими странами региона. Это обстоятельство не только провоцирует Россию к установлению иерархий и самоуве= ренному поведению (или, по крайней мере, ничто не противосто= ит данной тенденции), но оно способствует нагнетанию у соседей России страха перед возрождением империи, приводит к тому, что они начинают интерпретировать изменяющиеся действия Рос= сии в имперском ключе. Иными словами, политика империи, воз= можно, сохраняется в Евразии не потому, что такова внутренняя природа России, не потому, что действующие лица здесь сознатель= но стремятся к достижению имперских целей, и не потому, что Рос= сия в прошлом уже действовала подобным образом, а по причине того, что воспроизводящийся структурный дисбаланс в соотноше= нии сил заставляет всех участников политической игры играть дос= таточно знакомые им роли.
Итак, я считаю весьма полезным задуматься об империи в Евразии как о категории практической политики, менявшейся с течением времени, а также о механизмах, обусловливающих жи= вучесть этой категории несмотря на принципиально различные смыслы, которые вкладывались в нее применительно к трем режи= мам, сменявшим друг друга в России на протяжении последнего столетия. Предлагая проблему «воспроизводства империи» в ка= честве темы нашего конгресса, я стремился (как и в моем выступ= лении перед вами) разрушить барьеры, разделяющие нас, когда мы собираемся здесь, каждый в своем кругу. Обсуждение этой темы должно помочь преодолеть дисциплинарные и хронологические границы, вовлечь всех участников в обсуждение больших проблем, которые, конечно же, существуют в славистике, и стимулировать формирование междисциплинарного интеллектуального про= странства, столь важного для успеха нашей ассоциации. AAASS —
Ф е н о м е н в о с п р о и з в о д с т в а и м п е р и и в Е в р а з и и
выдающаяся ассоциация, в ней много ученых, занятых интерес= нейшей, творческой работой, и я счастлив, что мне выпала честь быть в минувшем году ее президентом.
Примечания
1 Tilly Ch. Big Structures, Large Processes, Huge Comparisons. N.Y., 1984. 2 Wortman R. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian
Monarchy. Princeton, NJ., 1995–2000. Vol. 1–2.
3 Martin T. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca, NY, 2001. P. 19.
4 Suny R. Ambiguous Categories: States, Empires, and Nations // Post= Soviet Affairs. Vol. 11 (1995). № 2. P. 185–196.
5 U.S./Russia: Zbigniew Brzezinski Assesses U.S.=Russia Relations // RFE/RL. 2005. May 11. См.: http://www.rferl.org/ featuresarticle/2005/05/ b62307e1=832c=4fbc=ab91=ba8fa7a0eb24.html.
6 Timoshenko Y. Containing Russia // Foreign Affairs. 2007. May–June.
7 Applebaum А. Russia’s Last Stand // The Washington Post. 2004. December 15. P. A 33.
8 Bugajski J. Cold Peace: Russia’s New Imperialism. Westport, CT,
2004.
9 См.: http://www.worldpublicopinion. org/pipa/articles/views_on_ countriesregions_bt.
10 См.: Tsygankov А. Vladimir Putin’s Vision of Russia as a Normal Great Power // Post=Soviet Affairs. Vol. 21 (2005). № 2. P. 132–158; Trenin D. The End of Eurasia: Russia on the Border Between Geopolitics and Globaliza= tion. N.Y., 2002.
11 Паин Э. Россия между империей и нацией // Pro et Contra. 2007. Май–июнь. С. 42–59; King Ch. Crisis in the Caucasus: A New Look at Russia’s Chechen Impasse // Foreign Affairs. 2003. March–April. P. 138; Schoepflin G.
Russia’s Reinvented Empire // http://www.opendemocracy.net/globalization= institutions_government/russia_empire_4589.jsp.
12 Beissinger M.R. Soviet Empire as “Family Resemblance” // Slavic Review. Vol. 65 (2006). № 2. P. 294–303.
13 См., например: Almond G.A. Separate Tables: Schools and Sects in Political Science // PS: Political Science and Politics. 1988. Fall. P. 828–842.
14 Послание Президента Российской Федерации В.В. Путина Фе= деральному собранию Российской Федерации. 2005. 25 апреля. Текст мож= но найти на сайте: http://www.kremlin. ru/appears/2005/04/25/1223_ type63372type63374type82634_ 87049. shtml.
15 Doyle M.W. Empires. Ithaca, NY, 1986; Motyl A.J. Revolutions, Nations, Empires: Conceptual Limits and Theoretical Possibilities. N.Y., 1999;
: 380 : |
: 381 : |
М а р к Б е й с с и н г е р
Lake D.A. Escape from the State of Nature: Authority and Hierarchy in World Politics // International Security. Vol. 32 (2007). № 1. P. 47–79.
16 Pettit P. Republicanism: A Theory of Freedom and Government. Oxford, UK, 1997. P. 4–5.
17 Arendt H. The Origins of Totalitarianism. N.Y., 1958. P. 125. 18 Suny R. Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the
Collapse of the Soviet Union. Stanford, CA, 1993.
19 Lieven D. Empire: The Russian Empire and Its Rivals. New Haven, CT, 2000. P. 330.
20 Martin T. The Soviet Union as Empire: Salvaging a Dubious Analy= tical Category // Ab Imperio. 2002. № 2. P. 103.
21 Agence France Presse (AFP). 2004. December 7.
22 ИТАР=ТАСС. 1999. 9 октября.
23 RFE/RL Newsline. 2007. Vol. 11. № 5. Part I. January 10.
24 Pipes R. The Formation of the Soviet Union / Rev. ed. Cambridge, MA, 1974. P. 155–192.
25 Новые известия. 1999. 30 октября. С. 1. Цит. по: What the Papers Say. 1999. November 1. 1999.
26См.: http://polls.orspub.com/document.php?id=quest91.out_ 14694&type=hitlist&num=6.
27См.: RFE/RL Newsline. 2001. Vol. 5. № 136. Part I. July 20.
28RFE/RL Newsline. 2007. Vol. 11. № 14. Part I. January 24.
29Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Ithaca, NY, 2005.
30Ulam A.B. Expansion and Coexistence: Soviet Foreign Policy, 1917–1973 / 2nd ed. N.Y., 1974. P. 5.
31RFE/RL Daily Report. 1994. September 9. № 172.
Илья Герасимов, Сергей Глебов, Ян Кусбер, Марина Могильнер, Александр Семенов
Новая имперская история и вызовы империи
Империя: эффект остранения
В 1917 году основоположник российской школы формализма в ли= тературоведении Виктор Шкловский ввел в оборот концепцию остранения. Остранение позволяет лучше разглядеть скрытую суть объекта путем его отчуждения, превращения знакомого в незнако= мое, странное, непредсказуемое1. На примере ряда недавних иссле= дований империи, которые условно можно назвать «новыми им= перскими историями», становится понятно, что этот механизм может работать и в обратном направлении: тонкий, вдумчивый, внимательный к нюансам анализ имперского контекста в резуль= тате воссоздает удивительно неожиданный, незнакомый и стран= ный мир. С нашей сегодняшней точки зрения этот мир представля= ется иррациональным или, по крайней мере, подчиненным некой совершенно иной по типу рациональности. В этих работах импе= рия проявляет себя через скрытые или неявные конфликты (ten= sions) и «скандал»; она производит «плотское знание» (carnal knowledge) и сама оказывается обретенной или завоеванной, па= радоксальным образом, «по рассеянности» (absent=mindedness)2. Общей темой новой литературы об империях прошлого, столь разнообразной во всех прочих отношениях, является как раз ост1 ранение империи как особого культурного контекста и социаль= но=политического порядка. Этим новый подход в исследованиях империи резко отличается от традиции негативного определения империи по контрасту с современным нормативным социальным порядком национальных государств, который воспринимается как исторически неизбежный3. Империя в этой старой логике
: 383 :
И л ь я Г е р а с и м о в , С е р г е й Г л е б о в , Я н К у с б е р и д р . |
Н о в а я и м п е р с к а я и с т о р и я и в ы з о в ы и м п е р и и |
определялась как неполноценная противоположность норме: ис= |
и населения, на интерпретацию перестройки системы международ= |
торический пережиток накануне триумфа «века национализма», |
ных отношений, связанной с установлением режима мировой ге= |
отклонение от магистрального пути исторического развития мо= |
гемонии с претензиями на интервенционистскую политику, на опи= |
дерного государства и общества; как воплощение стремления к все= |
сание процесса возникновения региональных держав наподобие |
объемлющему контролю, торжествующему в серых зонах совре= |
Российский Федерации и эволюции таких политических форм, как |
менной системы международных отношений и «бурлящих котлах» |
Евросоюз, бросающих вызов историческому типу и идеалу нацио= |
межэтнического соперничества в регионах вроде Балкан или Кав= |
нального государства. «Империя» используется для объяснения |
каза; как побочный продукт капиталистической экономики и бур= |
растущей взаимосвязанности мира, которая ведет к конвергенции |
жуазного общества или, в крайнем случае, естественный инкуба= |
при сохранении и воспроизводстве различий, зон разграничения |
тор современных национальных государств, возникающих из |
и сегрегации. Таким образом, формирующаяся на наших глазах |
этнической и региональной мозаики старых имперских конгломе= |
в исследовательской литературе категория «империи» ассоцииру= |
ратов. Признавая империю полноправным историческим феноме= |
ется с темами гегемонии, доминирования, взаимосвязанности |
ном, современные историки сталкиваются с необходимостью пе= |
и воспроизводства культурных, социальных и политических раз= |
редачи специфического имперского исторического опыта на языке |
личий, получая очень разные и противоречивые толкования5. |
сформировавшихся в ХХ веке современных пост= и антиимпер= |
В исторических исследованиях индивидуальный феномен |
ских общественных наук. В то же время остранение имперского ис= |
конкретной империи и кажущаяся самоочевидной описательная |
торического опыта позволяет бросить свежий взгляд и на совре= |
функция категории «империи» всегда мешали обобщению и тео= |
менную реальность, и чем яснее мы понимаем, что классические |
ретическому осмыслению «имперских формаций» (термин Энн |
категории международных отношений, территориального госу= |
Стоулер). Исторические нарративы империй структурировались |
дарства, стандартизированной культуры и национальной эконо= |
тем или иным реальным прототипом из числа многочисленных ве= |
мики мало соответствуют условиям ХХI века, тем более понятным |
ликих империй прошлого, и каждая из них, по=своему уникальная, |
и поучительным начинает казаться былой мир империй4. Неза= |
влияла на траекторию развития других имперских формаций. |
висимо от того, насколько оправданны такие параллели, их крити= |
Особое влияние на организующие нарративы исторических ис= |
ческий анализ требует пересмотра аналитического языка, который |
следований оказали сюжеты возникновения и распространения |
используется учеными для проецирования имперского историче= |
наследия классических империй древности, особенно Римской |
ского опыта на современные проблемы и запросы. |
империи — архетипической для современного исторического во= |
|
ображения6. Характерные черты Римской империи стали в глазах |
Империя: в поисках формулировки |
историков критерием «имперскости» других политических обра= |
|
зований: разложение республиканских добродетелей и порядка; |
Несмотря на недавний всплеск интереса к «империи», она остает= |
экспансионизм и притязания на охват всего «цивилизованного ми= |
ся наименее рационализированной и критически осмысленной ка= |
ра»; универсализм единого языка, культуры и гражданства в со= |
тегорией современных общественных наук, особенно по сравне= |
четании с пестротой многочисленных владений, в центре которых |
нию с такими терминами, как «государство» или «нация». Эти |
находится метрополия, представленная республикой (civitas) или |
последние породили множество традиций концептуализации |
военным вождем=правителем (imperator). Соперником Римской |
и толкования в политической теории, социальной мысли, разных |
империи в имперских типологиях Старого Света выступает импе= |
культурных канонах. Современные попытки создания аналитиче= |
рия Чингисидов, которая оставила свой отпечаток на государствен= |
ской категории «империи» направлены прежде всего на объясне= |
ности России, Персии, державы Великих Моголов и Китая. Одна= |
ние беспрецедентной по масштабу мобильности капитала, товаров |
ко, несмотря на колоссальную территориальную протяженность |
: 384 : |
: 385 : |
И л ь я Г е р а с и м о в , С е р г е й Г л е б о в , Я н К у с б е р и д р .
иразнообразное наследие (в виде почтовой службы, системы на= логообложения, религиозной терпимости или прагматизма), эта империя оказала ничтожное влияние на современное идеологи= ческое конструирование феномена империи7. Изобретение «Тар= тарии» в Европе раннего Нового времени сильнейшим образом повлияло на формирование европейских представлений о «деспо= тическом» и «вечном» Другом на Востоке, который ожидает от= крытия, классификации и рационализации8.
Хотя исторические исследования империй зависят от нар= ративов, основанных на классических прототипах, они также пред= лагают аналитический инструментарий для разграничения исто= рически сформировавшихся различий имперских формаций
изакономерностей исторического процесса. Так, историки под= черкивают разницу между домодерными и модерными империя= ми. Древние империи характеризуются наличием формализован= ной политической структуры, они основаны на завоевании, у них нет могущественных соперников в лице суверенных территориаль= ных государств и национализма9. Империи Нового времени рас= сматриваются как новые формы организации пространства и геге= монии, возникшие после Вестфальского мира и Французской революции. Они основаны на неформальном колониальном гос= подстве, коммерческих связях и современной технологии10. Этот тип империи оказывается вполне совместимым и даже взаимосвя= занным с идеей суверенного национального государства, распро= страняющего военное и экономическое влияние за пределы сво= их границ11. Вводя современный принцип суверенитета в Европе, этот тип имперской политии одновременно предлагал разделен= ный или неполноценный суверенитет за пределами «цивилизован= ного» континента12.
Другая исследовательская типология основана на различе= нии заморских и континентальных империй. Несмотря на явно геополитическое происхождение этой типологии, она фактически основана на предположении о технологическом и культурном пре= восходстве заморских империй, связанном с имевшимся у них опы= том современной политической революции и наличием буржуаз= ного общества — в общем, с их более модерным характером (по сравнению с континентальными империями). Колониальные за= морские империи до последнего времени служили историкам об=
Н о в а я и м п е р с к а я и с т о р и я и в ы з о в ы и м п е р и и
разцом имперского господства передовых европейских держав над периферией колоний. Тем самым оппозиция «модерного/домо= дерного» проецировалась на дихотомию континентальных/за= морских империй. Исторический опыт колониальных империй породил богатую традицию критического анализа в сфере постко= лониальных исследований, сосредоточивших внимание на дискур= сах и культурных практиках исключения, доминирования и конт= роля, а также формах производства знания о колониализме.
Новая волна исторических исследований, появившихся после распада многонациональных государств, таких как СССР
иЮгославия в конце ХХ века, привела к открытию иного исто= рического типа империй в Центральной Европе и Евразии (Отто= манской, Габсбургской, Российской, а также СССР). Этот тип тер= риториально протяженных, или континентальных, империй характеризуется более пористыми границами и менее четкими от= личиями между имперским центром и периферией, династической
инедемократической формой правления в сочетании с режима= ми подданства и дифференцированного гражданства, а также по= лиэтничным составом населения. В империях этого типа общее пространство оспаривается разными национальными движения= ми и версиями национального воображения13. Новый этап импер= ских исследований во многом осложнил казавшуюся прежде само= очевидной аналитическую дихотомию модерных/архаических
изаморских/континентальных империй. Течение, которое мож= но назвать «ревизионистскими постколониальными исследовани= ями», релятивизировало прежние представления о фиксирован= ности границ между метрополией и колониальной периферией в Британской, Французской, Испанской, Португальской и Гол= ландской империях и даже о непроницаемости расово детерми= нированной преграды между колонизатором и колонизирован= ным. В своих недавних исследованиях Фредерик Купер и Джереми Эдельман перенесли фокус с изучения структур неформального до= минирования в колониальных империях на формы правления, гражданства и долговременного формообразующего влияния на французскую и иберийские империи, а также на политические
исоциальные пространства, возникшие на их основе14. На другом полюсе прежней бинарной схемы находятся Габсбургская, Рос= сийская и Османская империи, наряду с весьма неоднозначными
: 386 : |
: 387 : |
И л ь я Г е р а с и м о в , С е р г е й Г л е б о в , Я н К у с б е р и д р .
случаями СССР и Китая, чья «имперскость» до сих пор вызывает споры. Они все чаще рассматриваются как динамичные модерни= зирующиеся имперские политии, подверженные влиянию расово= го дискурса, ориентализма, современной политики и идеологии, а также техникам социальной инженерии. Предлагаемый внима= нию читателей сборник статей направлен на критику шаблонной категоризации Российской империи как континентальной, отста= лой, контролируемой элитой патриархальной политии. Напротив, нами подчеркивается укорененность модерной исторической ди= намики в имперской истории России. История «сибирской нейт= ральной полосы контакта» («Siberian middleground»), рассказан= ная Сергеем Глебовым, рисует картину коммерческой империи XVII века, фундаментального воздействия просвещенческих тех= ник управления и вклада православной церкви в формирование модерной культуры и субъективности. Сходным образом, пред= ставляемая Яном Кусбером история екатерининского правления опровергает стереотипные представления о «долгом XVII веке» и подчеркивает разрывы в преемственности управления и культур= ного производства индивидуализированных субъектов империи. Прежняя историографическая аксиома о доминировании особых категорий национальности и этничности в политике и производстве знания в Российской империи с очевидностью требует пересмотра в свете пионерского исследования Марины Могильнер, посвящен= ного истории физической антропологии и расиализирующих дис= курсов различия во второй половине XIX и начале ХХ века. Поли= тическая история польской эмиграции и российской либеральной альтернативы вносит важную коррективу в политическую историю империи, которая традиционно пишется сверху вниз, с точки зре= ния монархии, имперского правительства и аристократической элиты. Главы, написанные Александром Семеновым и Хансом= Кристианом Петерсеном подчеркивают важность современного идеологического производства, революционного опыта трансфор= мации старого режима и его общества и визионерской политики бу= дущего. Многогранное измерение имперского опыта реконструи= руется в главе Ильи Герасимова, который на место упрощенной картины провалившейся модернизации в контексте отсталой Рос= сийской империи предлагает иную модель социабильности и со= циальных изменений в культурно разделенном обществе.
Н о в а я и м п е р с к а я и с т о р и я и в ы з о в ы и м п е р и и
В то время как старое всеобъемлющее понятие континен= тальной империи оказывается под вопросом, Энн Стоулер также дает понять, что сама логика типологического деления империй, основанная на контрасте с моделью западного колониализма, воспроизводит дискурс исключительности, который был неотъем= лемой частью имперской стратегии «политики сравнения», леги= тимации и разрешения «скандала империи».
Топография имперских исследований: российское направление
Новый этап осмысления российской истории через призму исто= рии империи начался в начале 1990=х годов. После распада Со= ветского Союза и появления на его обломках новых национальных государств и национальных историографий историки столкнулись с необходимостью замены гомогенизирующего нарратива про= шлого России как национального государства более сложной моделью, которая бы включала в себя и опыт других формиру= ющихся наций15. Дискредитация советской концепции «много= национального государства» и соблазнительное удобство и внеш= няя самоочевидность исторического тропа «империи» обеспечили быстрое развитие российских «имперских исследований». Неза= висимо от того, воспринимали ли ее «тюрьмой народов» или про= цветающей державой, отныне Россия стала изучаться как империя в максимально широком смысле слова, то есть как огромное госу= дарство, господствующее над разношерстным населением и осу= ществляющее амбициозную внешнюю политику. Эта ранняя ста= дия переоценки российской истории как «имперской» оставалась всецело в рамках нациецентричного подхода: хотя сама Россия больше не воспринималась как единая нация (и потому называлась «империя»), ее видели состоящей из отдельных наций, развива= ющихся по типичному сценарию национального пробуждения — освободительного движения — политического самоопределения. Этнические русские в этом отношении ничем не отличались от остальных, разве что были менее удачливы16.
Интересно отметить, что существовавшие к тому времени модели колониальных империй, разработанные специалистами по британской и всемирной истории, весьма неохотно воспринимались
: 388 : |
: 389 : |
И л ь я Г е р а с и м о в , С е р г е й Г л е б о в , Я н К у с б е р и д р .
историками, занятыми созданием новой имперской парадигмы в российском контексте. Можно найти много объяснений (как инс= титуционального, так и идеологического характера) низкой попу= лярности колониальной теории среди историков Российской им= перии, но одно существенное исключение из правила проливает свет на эту методологическую дилемму 1990=х годов. Сборник «Российский Восток: Окраины и народы империи, 1700–1917», вы= шедший в 1997 году, представлял собой явную попытку переопи= сать царскую Россию в терминах колониальной державы, навязы= вающей отношения метрополии и колоний своим покоренным территориям17. Хотя сборник сам по себе оказался важнейшим ис= ториографическим событием, оказав влияние на формирование исследований Центральной Азии и Кавказа на много лет вперед, за ним не последовало сколько=нибудь сопоставимых по масштабу попыток систематичного сравнения опыта Российской империи с Британской или любой другой заморской империей. Вероятно даже, что выход этого сборника затормозил дальнейшие методо= логические поиски в этом направлении. Как коллективный ис= следовательский проект, «Российский Восток» преуспел в выявле= нии колониальных отношений доминирования и политизации различий в российской истории, но столкнулся с трудностями при попытке пространственного представления этих отношений и идентификации конкретных фигур «колонизаторов» и «колони= зуемых». Кавказ, а еще больше Центральная Азия кажутся идеаль= ными кандидатами на роль колонии, но тогда где проходят гра= ницы и какова природа метрополии? Сибирь, Балтийский регион, Польша и Украина — все они фигурировали в качестве жертв им= перского господства в недавней историографии. В то же время на= селение этих регионов империи мало соответствует нормативно= му образу колонизатора — Homo Europeicus. Соответственно, ряды колонизаторов ограничивались кучкой высших сановников, кото= рые зачастую сами не были этническими русскими. Таким обра= зом, трансфер западной колониальной теории наталкивался на проблему невозможности концептуализации империи через нацие= центричный метанарратив. Пока империя интерпретировалась через призму борьбы за власть между господствующей и колони= зируемой «нациями», она оставалась эфемерным концептом, ско= рее риторической фигурой.
Н о в а я и м п е р с к а я и с т о р и я и в ы з о в ы и м п е р и и
Смена парадигмы наметилась на стыке тысячелетия: скан= дальные крайности новых национальных историографий18, мето= дологические новации постколониальных исследований и иссле= дований национализма, а также расширение транснациональных форм суверенитета (прежде всего Евросоюза) способствовали ослаблению нациецентричного исторического нарратива. Среди историков бывшего Советского Союза возникло растущее понима= ние, что «империя» больше не может изучаться просто как сово= купность ряда «наций». Ощущалась необходимость определения Российской империи как самостоятельного феномена, однако для подобного описания и объяснения имперского прошлого не суще= ствовало готовой аналитической рамки и языка.
Поиск нового подхода к имперской истории велся по раз= ным направлениям и занял много лет. Характерно, что в 2007 году почти одновременно вышло в свет несколько сборников статей, подводящих итоги смены парадигм в имперских исследованиях российской истории. Поучительно хотя бы кратко остановиться на самых важных из них, чтобы увидеть основные тенденции в новей= шей историографии и оценить успешность происходящего «им= перского поворота»19.
Наиболее буквальную и последовательную попытку теоре= тического обоснования имперских исследований предприняли японские историки. Кимитака Мацузато, во многом благодаря ко= торому Япония заняла заметное место в международных иссле= дованиях Российской империи, выступил редактором и составите= лем сборника с амбициозным названием: «Империология: от эмпирического знания к обсуждению Российской империи»20. Са= мо название сборника выдает его цель — предложить новую тео= рию империи как особой политической формации («империоло= гию»). Очевидно сильное влияние политологического подхода на эту версию «империологии»: предполагается, что теория будет синтезирована на основании ряда эмпирических исследований (case studies), которые выявят некие стабильные структурные эле= менты и закономерности в накопленном фактическом материале21. В ряду таких теоретических новшеств можно назвать предложение Мацузато заменить «бинарную схему» центр–периферия «троич= ной», включающей имперский центр, «аристократические/доми= нирующие нации» и «крестьянские/угнетаемые» нации региона.
: 390 : |
: 391 : |
И л ь я Г е р а с и м о в , С е р г е й Г л е б о в , Я н К у с б е р и д р . |
Н о в а я и м п е р с к а я и с т о р и я и в ы з о в ы и м п е р и и |
Характерно, что, в то время как троичная схема подается как ана= |
коится выбранный составителями подход к прошлому — то есть |
литическая модель, «нации» рассматриваются как самоочевидные |
разграничение имперского пространства на имперский центр и ок= |
и вполне статичные сущности. Эта совокупность «весомых акто= |
раины, — остается необоснованной. В серии нет тома, посвящен= |
ров» анализируется на фоне «макрорегионов», таких как Волго= |
ного имперскому центру, как будто этот центр реконструируется |
Уральский, Левобережная Украина, Западные и Остзейские губер= |
путем простого перечисления «окраин». Между тем образ импер= |
нии, Степь, Западная и Восточная Сибирь. Мацузато полагает, что |
ского центра неизбежно возникает в проекциях с разных окраин, |
все перечисленные регионы «обладали относительно автономной |
представленных в серии, совпадая то с династическим режимом, то |
историей» (а потому особой генеалогией и четкими границами), |
с национализирующим проектом «большой русской нации», то |
а взаимодействие между самими регионами и между ними и им= |
с буржуазной колониальной властью. Эта неустойчивость и измен= |
перским правительством определяло особенности имперского |
чивость репрезентации центра в империи ставит под вопрос его ка= |
правления. Таким образом, мы видим, что ускользающее поня= |
жущуюся историческую данность и соответственно выбранную ре= |
тие «империи» фиксируется в этом подходе через комбинацию |
дакторами серии схему описания имперского опыта. Более того, |
аналитических моделей политологии и эссенциалистских катего= |
подход авторов серии к империи как к структуре режима управ= |
рий геополитики (ср. произвольно выделенные «регионы» как |
ления и социально=политического пространства неизбежно сво= |
субъекты исторического процесса и участники политического вза= |
дит объяснение всей динамики исторических процессов в этом |
имодействия), в сочетании с фиксированными национальными |
пространстве к возникновению модерного национализма (русско= |
идентичностями. |
го и нерусского). Остается открытым вопрос о том, является ли им= |
Иной взгляд на пространственную составляющую «импер= |
перия содержательной категорией для исследования феноменов |
скости» России представлен авторами многотомной серии |
воспроизводства асимметрии власти и дифференцированного |
«Окраины Российской империи»22. Написанная группой истори= |
пространства в условиях современности23. Хотя, в отличие от «Им= |
ков с международной репутацией, эта серия, подобно сборнику по |
периологии», серия «Окраины Российской империи» различает ис= |
империологии, главное внимание уделяет структурам и практикам |
торическую реальность континентальной империи и современную |
имперского управления и взаимозависимости имперского центра |
политическую карту возникших на ее территории национальных |
и регионов. Однако в этом проекте регионы не являются продук= |
государств, эта историческая реальность оказывается заложницей |
тами современного геополитического мышления, а выступают |
концептуальных схем, порожденных рефлектирующими истори= |
в качестве исторических категорий, выражавших себя через нар= |
ческими акторами прошлого. В тот самый момент, когда истори= |
ративы самоописания и саморепрезентации, включая обоснование |
ческие акторы начинают определять окраины в иных категориях, |
собственных границ. Продуктивность такого анализа заключает= |
проводя границы по=новому или создавая иную таксономию ре= |
ся в корректировке нациецентричного и русоцентричного фокуса |
гионов, вся реконструкция империи современными историками |
современной историографии постсоветского пространства. Тем |
начинает разваливаться. Отдаваясь на милость тропам географи= |
не менее решение редакторов серии следовать за историческим |
ческой классификации и концептуализации, заимствованным |
языком организации пространства и сосредоточиться на аппара= |
в прошлом, современные историки оказываются не в состоянии |
те династической и бюрократической империи привело к односто= |
осмыслить историчность (historicity) империи (в смысле подхода |
ронней реконструкции этого пространства, транслирующей точ= |
Р. Козеллека) как полномасштабную аналитическую категорию. |
ку зрения имперского центра. Несмотря на множество глубоких |
Редакторы сборника «Российская империя: пространство, |
наблюдений и широту охвата материала, подробно раскрывающе= |
люди, власть, 1700–1930» (вышел в издательстве Индианского |
го стоявшие перед правительством проблемы или историю зарож= |
университета в 2007 году) осознают, как трудно проложить мето= |
дения современных национальных проектов, схема, на которой по= |
дологически сбалансированный курс между Сциллой нарративов |
: 392 : |
: 393 : |
И л ь я Г е р а с и м о в , С е р г е й Г л е б о в , Я н К у с б е р и д р . |
Н о в а я и м п е р с к а я и с т о р и я и в ы з о в ы и м п е р и и |
самоописания, созданных историческими акторами прошлого, |
ными в Саппоро и Москве) сосредотачивается на наиболее ста= |
и Харибдой нормативных абстрактных моделей, которые мы при= |
бильных структурных элементах «империи», таких как органи= |
меряем на прошлое. Они также считают основной чертой империи |
зация территории. Эпистемологическая уязвимость этого подхо= |
именно ее территориальную структуру, а не какую=то форму групп= |
да, о которой кратко говорилось выше, заставляет наиболее |
ности24, однако предлагают три взаимосвязанных понимания тер= |
внимательных исследователей релятивизировать свои простран= |
ритории. Во=первых, это историческая и физическая география |
ственные модели и усложнять их, в конце концов подрывая саму |
имперского управления и социальных отношений; во=вторых, |
идею структурных констант. Другое направление поиска, как пока= |
пространственное измерение дискурса и практик империи, ее аген= |
зывает индианский сборник, обращается к империи как мысли= |
тов и подданных; в=третьих, воображаемая география имперской |
тельному конструкту или системе мышления, включающим в себя |
политики и идеологии. Более того, сборник предлагает двойствен= |
различные типы человеческого и пространственного разнообра= |
ный взгляд на империю как на историческую структуру и одновре= |
зия. С одной стороны, удается преодолеть телеологию историче= |
менно пространство социального опыта, принимая во внимание |
ского развития от империи к нации и утвердить определение им= |
и форму государственности, и систему социальных отношений. |
перии как формы государства, основанного на различиях, а не на |
Ключом к этому определению является формула «дифференциро= |
сходстве. Но, с другой стороны, хотя такое определение порывает |
ванное управление дифференцированным населением»25. Джейн |
с инерцией национализма, оно по=прежнему всецело зависит от |
Бурбанк, Марк фон Хаген и другие участники сборника подчер= |
концепции государства. Остается неясным, в какой степени им= |
кивают неопределенность или неравномерность различий, нашед= |
перия совместима с определением государства как институциа= |
ших отражение в воображении, политике и структуре отношений |
лизированной формы публичной власти, обладающей монопо= |
и идентичностей. Определяющее свойство Российской империи, |
лией на легитимное насилие. Коль скоро империя определяется |
по их мнению, было сформировано процессом имперской экспан= |
как устойчивая и воспроизводящаяся государственная форма, |
сии и столкновением имперской власти с разнообразными форма= |
национальное государство начинает восприниматься как почти |
ми различий, которые превратились в «привычку мысли» и гиб= |
несуществующее, «исторический раритет, нечто невероятное»27. |
кую систему множественных смысловых контекстов26. Однако это |
Исключение национализма из аналитического уравнения непред= |
глубокое определение релятивизирует изначальный фокус на тер= |
намеренно приводит к недооценке силы воздействия этого «разру= |
ритории и территориальности как основной рамке восприятия |
шительного идеала» и в итоге самой роли исторического агента |
и понимания империи. Предложенная система множественности |
в конструировании смыслов и создании исторической динамики |
смысловых контекстов как характеристика специфически импер= |
на фоне структуры территориально очерченного разнообразия. |
ского режима управления и идентичности включает, кроме проче= |
Другая заметная тенденция в современных исторических |
го, ссылку на такие внетерриториальные формы группности, как |
исследованиях Российской империи, релятивизирующая констан= |
конфессия и сословие. При внимательном прочтении размышле= |
ты имперского разнообразия и подрывающая претензии на уни= |
ний Бурбанк и фон Хагена обнаруживается, что территория и тер= |
версальность описания этого разнообразия через национальность |
риториальность создавали лишь один из множества семантических |
или территорию, представлена историками религии и конфессио= |
пластов в идеологии и практике империи и должны воспринимать= |
нальной политики28. Эти исследователи переносят внимание |
ся именно в этом качестве, а не в роли основы для изучения импер= |
с «формальной конфигурации» Церкви на местные практики |
ского разнообразия. |
и институциализацию религиозности, а также на имперские аспек= |
Таким образом, индианский сборник зафиксировал важ= |
ты изучения религии в российской истории. Возникающая кар= |
ную развилку в парадигмальном повороте последних лет: одно |
тина конфессиональной политики и религиозных идентичностей |
направление исследований (представленное сборниками, издан= |
демонстрирует важную роль религии в культурных и социальных |
: 394 : |
: 395 : |
И л ь я Г е р а с и м о в , С е р г е й Г л е б о в , Я н К у с б е р и д р .
процессах и в подержании разнообразия империи в эпоху модер= низации и национализма. Исходя из этого, Роберт Круз предла= гает концепцию «конфессионального государства» как метарамку для изучения его разнообразия, а Пол Верт утверждает, что «куль= турное разнообразие евразийских империй… упорядочивалось и институциализировалось при помощи конфессиональных кри= териев»29. Хотя применимость конфессиональной сетки для объ= яснения разнообразия в эпоху массовой политики и столкновений по поводу национального строительства нуждается в обосновании, предлагаемый упор на религию, религиозность и конфессию под= черкивает несводимость религиозного и конфессионального раз= нообразия к территориальной и национальной гетерогенности, тем самым еще более усложняя задачу выработки устойчивого структурного определения империи.
Таким образом, недавние исторические исследования Рос= сийской империи продемонстрировали ограниченную продуктив= ность поисков объективирующих маркеров «имперскости», будь то структура отношений центра–периферии, система имперского управления или организация территорий. Мы предлагаем извлечь урок из этого «когнитивного расстройства» имперских исследова= ний, сосредоточившись на исторической рефлексии по поводу им= перии и последовательном развитии когнитивного поворота в ос= мыслении империи как пространства различий и разнообразия.
Новая имперская история: империя и когнитивный поворот
Наша книга углубляет критический анализ феномена империи че= рез когнитивный поворот к империи как категории анализа и кон= текстообразующей системе языков самоописания имперского опы= та. Этот когнитивный поворот в осмыслении империи созвучен предложенному Роджерсом Брубейкером когнитивному повороту в области исследований национализма. Нам важно подчеркнуть эпистемологический вызов, связанный с попыткой теоретизации империи как аналитической категории, применимой для объясне= ния как прошлого, так и настоящего. Эти эпистемологические ню= ансы кажутся особенно важными на фоне нынешнего спроса на уни= версальное определение империи как со стороны социальных наук
Н о в а я и м п е р с к а я и с т о р и я и в ы з о в ы и м п е р и и
с их обобщающим подходом, так и глобализированного обществен= ного мнения. С нашей точки зрения, поиск такой универсальной ме= такатегории приводит к семантически избыточному определению империи как государственной формы, приспособленной для конт= роля обширного пространства и управления различиями. Такое определение имеет весьма ограниченный потенциал критическо= го осмысления и исторического остранения империи. Другая раз= новидность этого подхода концептуализирует империю как исто= рическую предтечу современных структур гегемонии, неравенства
иконфликта. Мы же предлагаем сосредоточиться на имперском опыте, то есть реальном или семантически сконструированном столкновении с различиями, и на тех аспектах неравенства и дис= баланса власти, с которым это столкновение обычно связано30. Раз= личия как норма социально=политической реальности и их вос= приятие оказываются в центре нашего проекта изучения истории Российской империи и наших размышлений о потенциале импе= рии как критической аналитической категории.
Вкачестве отправной точки мы выбираем не саму истори= ческую структуру политических, социальных и культурных разли= чий, а момент сигнификации, семиотического маркирования этих различий. Такой подход расширяет наше представление о приро= де империи путем «денатурализации» (термин Рональда Суни) ее политической и семантической реальности. Тем самым удается из= бежать опасности «реализма империи», то есть восприятия им= перии как более реальной и устойчивой исторической структуры, чем «разрушительный, неосуществимый идеал» национального государства. Опасность реализма империи в нашей области иссле= дований трудно переоценить. Под влиянием конструктивистских теорий национализма произошла «денатурализация» нации
инационального государства. Империя может занять ставшее вакантным место основополагающего элемента исторического процесса. Растущее разочарование в нормативной культурной
иполитической унификации может привести к неожиданному эффекту романтизации былого имперского разнообразия. Стрем= ление к универсальному определению империи в сочетании с рас= хожей идиомой имперского архаизма способствует ее эссен= циализации. Как нигде отчетливо эта тенденция проявляется в исторических исследованиях «периферийных империй», когда
: 396 : |
: 397 : |
И л ь я Г е р а с и м о в , С е р г е й Г л е б о в , Я н К у с б е р и д р .
нарратив отсталости и инаковости переплетается с негативными или позитивными оценками «имперского предназначения» или «имперского проклятия».
Когнитивный подход к империи также помогает разобрать= ся с концепцией империи как идеального типа, противоположно= го «нации». Согласно общепринятому мнению, «нация» предпо= лагает позицию, направленную на воспроизводство однородности, а империя является инструментом воспроизводства различий31. Эта схема упускает из виду взаимозависимость производства подо= бия и инаковости, на которую часто указывали теоретики нацио= нализма (включая Эрнста Геллнера, Бенедикта Андерсона и Род= жерса Брубейкера). Со времен позднего Просвещения и Гердера романтики=националисты не только восхваляли органичность
ицелостность своих наций, но также указывали на вездесущность различий в человеческом обществе. Среди главных идиом нацио= нализма на европейской периферии мы находим критику угро= жающей «Европы» и ее «модерности» и стремление защититься от них. Преобладающий сценарий развития «неисторических на= ций» Восточной и Центральной Европы включает в себя дистан= цирование от гомогенизирующих проектов «исторических наций»
инационализирующих имперских режимов, в то время как в Гер= мании и России поиск духовной целостности нации сочетался с отстаиванием особого исторического пути (Sonderweg). Действи= тельно, как проницательно отмечает Роджерс Брубейкер, вопрос заключается не в производстве различий, а в типе различия.
Описывая ситуацию, которую он назвал «недоразумени= ем в восприятии карты Модильяни», Брубейкер комментирует из= вестную метафору Эрнста Геллнера, сравнивавшего воздействие национализма на социальную реальность с художественным сти= лем Модильяни. Брубейкер пишет, что:
Пространственный аспект этой репрезентации — вид протяженных и одно= родных блоков, расположенных один подле другого, а не взаимопроника= ющих, — не должен интерпретироваться буквально; вовсе не обязательно, что это соответствует пространственным характеристикам того, что репрезенти= руется. Представление гетерогенности в стиле Модильяни как противопо= ставление однородных блоков не означает, что эти блоки территориально ло= кализованы. Эти составные части могут быть перемешаны в пространстве,
Н о в а я и м п е р с к а я и с т о р и я и в ы з о в ы и м п е р и и
поскольку их «отдельность» — ограниченность и внутренняя однород= ность — концептуально находятся не в физическом пространстве, а в социаль= ном и культурном32.
Для исследователей империи эта мысль Брубейкера озна= чает, что политику и восприятие, обусловленные нациецентрич= ной логикой, довольно просто принять за имперский механизм производства различий. Дело в том, что логика национализма и, более широко, модерная установка общественных наук и по= литики вовсе не чужды гетерогенности. Они также могут создавать и воспринимать плюрализм национальных притязаний на общую территорию, социальное пространство или государство. Важным различием между национальной и имперской когнитивной рам= кой является то, что дискурс национализма и модерный склад мышления могут помыслить соперников только в виде четко очер= ченных и внутренне однородных элементов культурного и соци= ального пространства. Для ясности и чтобы подчеркнуть специфи= ку нации как идеального типа, этот тип дискурса и политики можно назвать «стратегическим эссенциализмом» (используя термин Энн Стоулер). Он создает правильные и регулярные типологии, все эле= менты которых однопорядковы и потому сопоставимы между собой. Так, в логике стратегического эссенциализма различные элементы воображения и мифологии, форм социального и куль= турного статуса, ментальных карт территорий или внетерритори= ального мышления сплавляются вместе, порождая концепции на= ции, этнической группы, диаспоры, нацменьшинства, культурной группы — одной или нескольких (как в случае с национализиру= ющей политикой СССР). Общий знаменатель этого подхода сле= дует искать не в содержании так или иначе обозначенной группно= сти, а в специфике воображаемых и прочерченных границ группы.
Противоположная логика, составляющая отличительную черту империи как идеального типа, может быть названа по ана= логии «стратегическим релятивизмом». Под этим мы понимаем дискурс и взгляд, релятивизирующие замкнутую и внутренне од= нородную природу составных частей социально=политического пространства и государственного управления. Логика страте= гического релятивизма создает неправильные и нерегулярные типологии, элементы которых неоднопорядковы и неравномерны.
: 398 : |
: 399 : |