Вторым методологическим «столпом» моей работы является актор-сетевой анализ.

Актор-сетевой анализ был впервые разработан и применен на практике Бруно Латуром, и постепенно обрел довольно большую популярность. Наиболее любопытные для меня положения его теории содержатся в работе «Science in action»⁹В трудах Бруно Латура и иных ученых, работавших в сходном с ним ключе (Мишеля Каллона, Дональда Макклоски и др.) любая наука рассматривается в качестве некоего пространства соревнования между различными теориями и научными течениями. Применяя термины и понятия, введенные ими в научный оборот (такие как «Black Box», «Allies»), возможно рассмотреть историческую науку в постсоветской России как совокупность локальных групп исследователей, независимо друг от друга выбирающих инструменты и теории для своих исследований. Каждая такая локальная группа, использует свой, ограниченный теоретический набор, который во многом зависит в том числе от профессиональных и социальных сетей, в которые интегрирован каждый исследователь.

В концепции Бруно Латура наука представлена как поле жесткой конкурентной борьбы, где каждое сообщество ученых стремиться лоббировать свой собственный вклад в развитие науки, и превратить свои достижения в «черный ящик» (Black box)¹⁰, то есть общеизвестное знание, которое воспринимается как факт, знание, о котором среди ученых заключено согласие. В ходе этих попыток сами ученые вовлечены в так называемые «суды силы» (Trials of strength), в процессе которых пытаются доказать полезность и истинность своих исследований. В ходе данных конкурентных столкновений ученые выбирают себе «союзников» (Allies). Под данным словом подразумевается все, что способствует победе в «суде силы»: в том числе и факты, научные теории и методы.

Таким образом, используя подходы Бруно Латура, возможно представить сообщества ученых-исследователей как некие сообщества, вовлеченные в конкурентную борьбу. Данные группы, формирующиеся вокруг научных семинаров и альманахов, избирают в качестве «союзников» новейшие теории исторического знания, приемы выбора тематики и построения нарратива.

Мне импонирует такой подход, так как понимание ученого и групп ученых как одного из звеньев цепи в составе сообщества, членом которого он является, позволяет абстрагировано посмотреть на то, как их связи внутри структуры-сети, в которую он входит, влияют на процесс рецепции знания.

Таким образом, выбранные мною теоретические методики исследования позволяют мне объять предмет моего исследования в его динамике и правильно оценить роль разнообразных научных структур и сообществ исследователей в процессе рецепции.

Характеристика источникового корпуса. Основным источником для моей работы являются серийные и периодические издания.

Периодические издания – это форумы, предназначенные для того, чтобы исследователи обменивались как непосредственными итогами своих изысканий, так и результатами своей рефлексии по поводу тех, или иных актуальных проблем исторической науки. Соответственно, изучение материалов периодических изданий позволит лучше понять ход важнейших дискуссий, диалогов внутри сообщества историков.

Почему именно периодические издания так важны для изучения рецепции? Прежде всего, потому, что рецепция не происходит в вакууме. Идеи распространяются благодаря наличию определенных «социальных сетей», которые связывают между собой исследователей, локальные группы и сообщества ученых. Важнейшим условием рецепции становится коммуникация. Поэтому изучение с помощью печатных «следов» происходящих внутри корпорации историков дискуссий позволит лучше выявить и понять модели и особенности внутренних механизмов рецепции.

Исходя из вышеуказанной темы и логики внутренних структур источника, я считаю нужным сосредоточиться на определенных типах источников. Логика разделения их продиктована несколькими соображениями:

А) Состав авторов, рубрик и проблем, затрагиваемых на страницах периодических изданий, менялись медленно, и во многих случаях оставались неизменными на протяжении длительного времени.

Б) Целеполагание, состав и логика работы редколлегий сериальных и периодических изданий, способствовали сохранению определенных устойчивых структур организации печатного пространства, отбора материалов и в конечном итоге – определяли выбор той или иной модели рецепции новых теоретических идей.

Первый источник, которому я посвящаю свое внимание – это альманах «Одиссей. Человек в истории». Выбор именно этого издания представляется мне важным по той причине, что данный альманах обладает довольно почтенным возрастом – первый его выпуск датирован 1989 года. До этого для советской исторической традиции такой тип организации издания как альманах был не характерен.

В отличии от традиционной формы организации научной периодики в СССР – отраслевого журнала, выходящего с периодичностью 12 или 6 раз в год, альманах выходит всего один раз за год. В альманахе печатались материалы довольно разнообразные по содержанию и сюжетам: от истории питания в древней Месопотамии¹¹до попыток реконструкции массовых народных гуляний в СССР в 20-е годыXX столетия¹². В альманахе печатались материалы как по отечественной, так и по зарубежной истории, охватывающие разнообразные периоды истории. Также на страницах издания печатались статьи как теоретического, так и практического характера. Такой широкий географический и хронологический разброс свидетельствовал о претензиях нового издания на охват всего поля исторической науки, что контрастировало с основной массой исторической периодики в СССР, которая строго соблюдала отраслевые разграничения.

«Одиссей» важен для изучения рецепции также потому, что именно это издание внедрило такую форму организации периодического издания как альманах. В дальнейшем именно такую форму организации избирали новые издания, которые появлялись с середины 1990-х годов: как альманахи Ab Imperio (Казань, 2000), Диалог со Временем (Москва 1999), Историк и Художник (Москва 2004).

«Одиссей» – это издание, возникшее на основе семинара по исторической психологии, организованного при ИВИ РАН в 1987 году¹³. Данный семинар объединял уже сформированных исследователей, возрастом около 50-60 лет, которые испытывали определенные симпатии к идеям неортодоксальной советской гуманитаристики. Основной целью данного сообщества было сотрудничество и сближение между исследователями, принадлежащим к различным гуманитарным научным дисциплинам¹⁴.

Выбор данного альманаха в качестве объекта исследования обусловлен также тем, что данное периодическое издание впервые начало активное сотрудничество с представителями мировой исторической науки: это выражалось как и в рецепции тематики, характерной для немецкой и французской историографии, повышенным количеством ссылок в статьях на зарубежную историографию, большом количестве переводных статей и наличием исследователей-иностранцев в составе редакционной коллегии.

Таким образом, «Одиссей» – первое периодическое издание в СССР ориентированное на рецепцию зарубежной методологии исторической науки, что и обусловило его выбор в качестве источника моей работы.

Следующий источник моей работы – альманах «Казус. Индивидуальное и уникальное в истории». Данный альманах впервые вышел в 1997 году и является, с одной стороны, продолжением традиций, заложенных еще предшествующим ему изданием – «Одиссеем», а с другой он внес ряд новаций в структуре исторической периодики, которым наследовали впоследствии ряд иных изданий.

От «Одиссея» новое издание унаследовало, прежде всего, саму форму организации печатного пространства – форму альманаха. Также с Одиссеем его роднит ориентация на мировую историческую науку, внимание к теоретическим и методологическим проблемам. Но в тоже время самая главная особенность нового альманаха отличала его от «Одиссея»: ориентация на одно – единственное направление исторической науки.

Главное новшество, которое было привнесено коллективом авторов, задумавших «Казус» - попытка использовать единственную методологию исторического исследования. Его лидеры: Ю. Л. Бессмертный и М. А. Бойцов отказались от недостижимого идеала охвата всего поля исторической науки, решив углублять свои методологические поиски не экстенсивно (как делали это историки в «Одиссее», которые старались применять в исследованиях как можно больше новых подходов), но интенсивно – последовательно сосредоточившись на всех нюансах употребления нового микроисторического метода. Именно такой способ организации и работы научного периодического издания были подхвачены впоследствии множеством новых изданий, которые также предпочитали ограничиться статьями, использующих единую методологию: это, например, «Адам и Ева».

За изучаемый мною период вышло всего четыре номера альманаха, что было связанно с определенными проблемами с поиском издательств для данного альманаха, а также смертью главного редактора Ю. Л. Бессмертного, что вынудило на год отложить четвертый выпуск альманаха. Само издание позиционировалось его создателями как форум, где историки, заинтересованные возможностями микроаналитического подхода, высказывают свое мнение о его возможностях и используют его в своих практических исследованиях. Это были относительно молодые исследователи, данный альманах печатал даже «сырые» работы, в случае, если они имели определенный новаторский потенциал¹⁵. Именно новизна интерпретации была приоритетной при отборе статей.

Ядро сети исследователей, сложившейся вокруг журнала «Одиссей» составляли довольно молодые ученые: М. А. Бойцов, А. И. Куприянов, О. Е. Кошелева и О. И. Тогоева. Лишь немногие исследователи имели ко времени появления альманаха большой научный авторитет – прежде всего, это Ю. Л. Бессмертный. Объединяло их, помимо участия их в семинаре, посвященном истории частной жизни и повседневности в Средневековье¹⁶, еще и стремление к использованию новаторской методологии.

Третьим альманахом, выбранным мной стало издание выходившие в 1993-1994 годах – THESIS (аббревиатура расшифровывается как «теория и история экономических и социальных институтов и систем»). Оно интересно, прежде всего, потому, что это был первый и единственный журнал, ориентированный на прямую трансляцию новых идей, циркулирующих в западном сообществе историков-профессионалов. THESIS своей основной целью ставило перевод наиболее интересных статей, посвященных теории социальной истории и знакомство отечественного историка- профессионала с основными веяниями современной мировой теории исторической науки. Для этого типа серийных изданий характерно:

– Основной объем напечатанных статей – переводы статей и глав уже изданных в разнообразных мировых исторических изданиях.

– Подавляющее большинство публикаций носят подчеркнуто теоретический характер.

– В отличие от первых двух типов, редакция постоянно сопровождает блоки статей небольшими вступительными статьями, в которых частично объясняет логику отбора материалов.

– Ярко выраженный междисциплинарный характер печатных материалов.

Альманах был задуман еще на заре 1990-х годов. В период 1993 – 1994 годов вышло шесть выпусков, седьмой так и не был реализован, хотя и присутствовал в планах создателей. Главными редакторами и движущей силой были Полетаев А. В и И. М. Савельева. Также в состав редакционной коллегии были привлечены как российские ведущие историки, такие как Ю.Л. Бессмертный, так и наиболее известные представители западной социальной истории.

Выбор данного издания мною в качестве источника обусловлен его уникальностью (аналогов ему не существовало ни за рубежом, ни в российской науке), и особым целеполаганием, нацеленностью на прямой трансфер теории и методологии исторического знания.

Также следует оговорить, что в данной курсовой работе я не планирую задействовать другие периодические издания, но впоследствии я предполагаю проанализировать в дипломной работе. Эти издания скорее наследуют тем типам рецепции, которые были характерны для советской историографии. В данной работе я буду рассматривать лишь вышеупомянутые исторические альманахи, но в перспективе также должны быть изучены и издания данного второго типа.

Он характеризуется, прежде всего:

– Малым количеством статей, посвященных теории истории. Преимущественная форма рефлексии о теоретических проблемах исторического знания являются дискуссии в форме круглых столов.

– Относительно большими площадями, предоставленным публикациям исторических источников (в том числе и мемуарного, дневникового характера)

– Малым вниманием, уделяемым историографии. Ей, как и теории истории уделяется мало печатного пространства – обычно материалы такого характера подаются в конце журнала, как правило, при их печати используется кегль меньших размеров.

– Ориентацией на печать материалов практического характера.

– Малым количеством переводных статей.

К данному типу принадлежат в основном старые академические журналы, которые, начали выпускаться еще в СССР, и после его распада, скорее сохранили, нежели реформировали традиционную модель организации печатного пространства и соответствующую форму репрезентации западных идей.

Для репрезентации второго типа я предполагаю выбрать прежде всего старые академические журналы, на которые во многом ориентировались в организации остальные исторические сериальные и периодические издания (как в провинции, так и в столице). Остановиться следует, прежде всего, на тех изданиях, которые имеют наибольшее поле исследований и наибольший хронологический и географический охват: «Вопросы истории», и «Отечественная история». Эти издания интересны потому, что они во многом связанны с академическими структурами, имеют очень широкое поле исторических исследований, во многом сохраняют присущие советской историографии модели рецепции зарубежных исторических идей. Также это важно, с той точки зрения, что данные издания, дают некий «усредненный» тип рецепции. Тематика, разнообразие материалов, присутствие на их страницах различных категорий исследователей позволяет признать их репрезентативными для большей части исторической периодики в России.

Таким образом, я считаю, что описанный мною набор изданий позволит мне в наибольшей мере отразить заявленную мною тему.

Теперь необходимо выделить в вышеуказанных изданиях те типы статей, что меня интересуют меня в первую очередь.

Так в своем понимании процесса межкультурного трансфера я опираюсь на Германа Брандта и его книгу «Die Heilige Barbara in Brasilien»¹⁷, то для выявления интерференции разнообразных теоретических направлений мне необходимо наиболее пристальное внимание обратить на такие типы статей, в которых анализируются и трактуются зарубежные теоретические подходы и их положения. Удачным примером такой статьи может быть работа В. И. Стрелкова «К антологии исторического текста: некоторые аспекты философии истории Ф. Р. Анкерсмита»¹⁸. Данная работа сочетает в себе как определенные положения, усвоенные в ходе соприкосновения с мировой исторической наукой, так и некоторые паттерны, характерные исключительно для постсоветского историка-профессионала. Философия истории Анкерсмита при этом обретает совершенно иные оттенки, изменяется. Такие искажения чрезвычайно важны для исследования процесса межкультурного диалога, ибо благодаря им, становится возможным проанализировать ход и специфику происходившей рецепции. Другими примерами таких статей могут стать, например, чрезвычайно наглядный случай расхождения между российской и мировой исторической наукой: статья Тогоевой О. И.¹⁹, в которой она совершенно иначе проинтерпретировала случай из судебной практикиXVI столетия, нежели французская исследовательница К. Говар²⁰. Сюда же необходимо включить и многочисленные российские рецензии на зарубежную периодику и обзоры историографии, которые довольно часто выходили на страницах таких изданий как «Одиссей», «Вопросы истории», «Отечественная история».

Вторым важнейшим для меня типом публикаций в периодических и исторических изданиях являются «круглые столы» и дискуссии, материалы которых зачастую публиковались на страницах выбранных мною периодических и серийных изданий. Примерами таких материалов могут служить материалы дискуссий в Одиссее, которые проводились, в первые годы существования издания²¹, и продолжились после длительного перерыва в 1999 году²². Анализ высказываний, произведенных в ходе таких дискуссий, позволит понять, какие методические новшества были усвоены российским ученым-историком, и то, как в ходе культурного трансфера меняются изначальные положения той или иной теории или идеи.

Третья категория, интересующая меня в первую очередь, – статьи, посвященные практическим исследованиям конкретных исторических вопросов, то есть локальным историческим сюжетам. Тут мне будут интересны, прежде всего, статьи, имеющие большой и разветвленный ссылочный аппарат. Как характерный пример подобной статьи можно привести работу О. С. Воскобойникова²³. Такие статьи являются необходимым условием для анализа авторской политики употребления ссылок на зарубежные издания. Проследив основные тенденции употребления ссылок, возможно сделать определенные выводы о характере и изменениях рецепции западных идей.

Четвертый тип статей, представляющих для меня интерес, это статьи переводные. Анализ того, что переводилось может многое сказать о «проблемных местах» отечественной исторической науки и механизмах отбора статей для перевода, которые в это время функционировали в научном сообществе.

Таким образом, отобранные мною периодические и серийные издания в качестве источников дадут возможность проследить процесс рецепции и изменения в российской историографии, связанные с взаимодействием между ней и мировой исторической наукой.

Обзор Историографии. Прежде чем приступать к анализу историографии, следует определить, что в данном случае подразумевается под термином «историография». Как явствует из названия, моя работа носит характер анализа процессов рецепции и трансляции знания, происходивших в отечественной исторической науке на протяжении 1988 – 2002 годов. Поэтому я считаю необходимым разделить весь корпус работ на две неравные части: материалы периодических и сериальных изданий, которые будут источниками моей работы, и так называемая историография второго порядка, которая собственно и выступает в моей работе в роли «историографии».

Под историографией второго порядка понимаются специальные работы, анализирующие историографический процесс в России в конце 1980 - х годов – начале 2000-х. Важное значение при этом для меня будут иметь не только исследования, посвященные непосредственно взаимодействию отечественной и зарубежной исторической науки, статьи, анализирующие динамику развития и специфику исторических периодических изданий, но и историография посвященная общему развитию исторической науки в это время.

Историография, в которой анализировались бы пути развития исторической науки – довольно обширна, но в то же время ей присущи серьезные пробелы и недостатки. Работ, посвященных непосредственно анализу особенностей исторических периодических изданий, в интересующий меня период времени – крайне мало. Фактически этой теме в российской исторической науке внимание уделяли всего три автора: Борис Евгеньевич Степанов, Антон Вадимович Свешников и Наталья Дмитриевна Потапова.

Эти исследователи репрезентируют два совершенно разных подхода к проблематике исследования периодических исторических изданий. Б. Е. Степанов и А. Н. Свешников, которые довольно часто писали статьи в соавторстве²⁴, больше внимания обращают на проблему функционирования исторического дискурса в периодических изданиях²⁵, коммуникативные стратегии того или иного издания²⁶, модели отбора и размещения материалов, затрагивая при этом и проблемы рецепции западной теории истории, в частности междисциплинарности и исторической антропологии²⁷. Чаще всего их статьи строятся по схеме: «тезис – примеры подтверждающие приведенный тезис», то есть представляют собой ряд утверждений, подкрепляемых выдержками, цитатами и ссылками на периодику. Свое внимание они концентрируют на ряде исторических изданий: прежде всего, это альманахи «Одиссей», «Казус», «Диалог с историей», то есть издания новаторские по своей сути, пытавшиеся применить и привить на российском грунте определенные теоретические идеи, почерпнутые из мировой исторической науки. Также определенное внимание уделено Б. Е. Степановым университетской исторической периодике и периодике региональных сообществ историков²⁸. Значительно меньше внимания в статьях обоих авторов уделено освещению деятельности академических изданий – таких журналов как, например, «Вопросы истории». Таким образом, Степанов Б. Е. в своих работах предлагает скрупулезный анализ существующих в периодике дискурсов и моделей построения журнального пространства.

Немного иной подход к проблематике предлагает Потапова Н. Д. Ее, прежде всего, интересуют старые издания, связанные с академической средой, то есть такие журналы как «Вопросы истории», «Отечественная история», исследованию которых она посвятила несколько статей²⁹. Также внимание она уделяет таким журнальным форумам как «Родина», «Независимое литературное обозрение»³⁰и т. д. Для ее работ характерно внимание к устойчивым структурам и моделям организации журнального пространства, что выражается в усиленном интересе к использованию статистики, подсчетов различных параметров исторического дискурса³¹, функционирующего в периодических исторических изданиях. Потапова Н. Д. особенное внимание уделяет характеристике того сообщества авторов, которые сформировались в периодических изданиях, постоянно при этом иллюстрируя свои наблюдения статистическими данными. В частности, она характеризует сообщество исследователей по половому признаку, региональной принадлежности, возрасту и по множеству иных параметров³². Такие внушительные статистические экскурсы обладают довольно важной функцией – они не только иллюстрируют размышления автора, но и позволяют посмотреть на процессы, происходящие в периодике под несколько иным углом и лучше понять причины развития периодического издания по выбранной им траектории. Потапова Н. Д. строит свой нарратив, совмещая при этом схемы «тезис – статистика» или «тезис – пример, подтверждающий тезис». Сильными сторонами статей Потаповой является не только то, что она активно использует статистику, но и интерес к тем ученым, которые являются авторами публикаций, выходящих в исторической периодике. Интерес Потаповой к сообществу исследователей, в отличие от статей Б. Степанова, в которых исследуется скорее безличностный научный дискурс, является скорее положительным моментом. Хотя сама исследовательница практически не уделяла внимания тем альманахам, которые я рассматриваю в своей работе, тем не менее, ее подход к изучению периодического научного издания мне импонирует.

Остальные авторы писали о проблематике развития периодических исторических изданий лишь от случая к случаю, нередко ограничиваясь при этом всего лишь одной статьей. Как правило, публикации данного типа появлялись в преддверии каких либо важных для российского сообщества историков дат, юбилеев. Публикации такого рода обладали двоякой функцией: с одной стороны – они подводили итоги определенным периодам и событиям, с другой стороны – они становились своеобразными «местами памяти», которые способствовали артикуляции определенных традиций, сформированных в сообществе историков-профессионалов, актуализации пережитого ими опыта. Что характерно, такие публикации появились, чрезвычайно рано, первым примером такого рода стала статья Е. М. Михиной в альманахе «Одиссей» за 1993 год³³, посвященная первым годам работы семинара по исторической психологии. Другие характерные примеры такого рода публикаций есть статьи Харитоновича³⁴, Свешникова и Степанова³⁵, посвященные юбилеям альманаха Одиссей, статья Тогоевой О. И. и Бойцова М. А., посвященная альманаху Казус³⁶, и. т. д.

Второй тип историографических работ не касается непосредственно заявленной мною тематики, но тем не менее, имеет важное значение, так как освещает общий контекст – развитие исторической науки в 90-х годах XX столетия.

Рефлексия о «кризисе исторической науки», о смене приоритетов началась довольно рано, еще в период перестройки, то есть едва ли не с самого начала процесса изменений в исторической науке. Первые обзорные работы, касающиеся анализа развития перестроечной историографии, начали выходить в 1991 – 1992 годах. Характерный пример такого типа литературы – книга Бордюгова Г. А. и Козлова В. А. «История и конъюнктура» (1992)³⁷. В данной работе авторы анализируют основные точки зрения, сложившиеся среди историков и публицистов вокруг «острых тем» советской истории: противостояния Троцкого и Сталина, культа личности «Вождя Народов», творческого наследия Бухарина и. т. д. В соответствии с названием авторы подают свою собственную точку зрения на происходившие изменения в историографии в 1988 – 1991 годах. Данная книга являет собой характерный пример литературы подобного направления: авторы констатируют многие особенности поздней советской историографии: пассивность, отставание в историографических исследованиях, субъективизм и конъюнктурность. Авторы данной монографии, как и авторы других подобных работ³⁸были увлечены поиском «подлинной научности», «объективности» и негативно относились к «конъюнктуре» и особенно подверженной данному недугу публицистике. Хотя в работах данного плана вопросы взаимодействия отечественных историков с западной исторической наукой затрагиваются лишь «по касательной», тем не менее, такого типа работы дают определенные сведения о «контексте» - историографической ситуации на рубеже 1980-х – 1990-х годов, описывают сложности кризисного периода, который и вынудил обратиться постсоветского историка к опыту мировой исторической науки.

В 1990-х – 2000-х годах продолжалось исследование позднесоветской историографии, которое в это время перешло на новый качественный уровень. От констатации отдельных примечательных черт ученые перешли к выявлению структуры историографического дискурса в 1988 – 1992 годах. Авторы начали выделять направления: разнообразие появившихся тогда концепций, взглядов и мнений позволило исследователям выделять в спектре разнообразных историографических направлений той поры такие, как «формационно-ортодоксальный» и «либеральный» (В.В. Согрин)³⁹; «шестидесятнический», «радикалистский» и «традиционалистский» (А.Н. Сахаров)⁴⁰и прочие. Как можно увидеть, изучение проблематики перестроечной историографии впоследствии перешло на новую ступень. Ученые стали вычленять определенные стадии, начался процесс осмысления историографического процесса в целом, а не по отдельным частям, чем грешила часто историография 1990-1993 годов.

Помимо данного типа работ, посвященных развитию историографии в период 1988-1992 годов, интерес представляют работы, анализирующие отдельные течения в российской историографии и процессы, происходящие в ней в целом, начиная с 1993 года по 2002. Авторов статей подобного рода интересовали не процесс рецепции сам по себе, не историческая научная периодика, хотя данные темы все же определенным образом освещались. Важнейшим явлением, репрезентирующим данный подход можно считать коллективный сборник статей под редакцией Г. А. Бордюгова, вышедший в 1996 году⁴¹. Впоследствии вышли также сборники в 2003⁴²и 2011⁴³годах. В качестве авторов сборников были привлечены люди уже сделавшие себе имя в науке. По замыслу авторов идеи данного сборника, с помощью собранных в нем статей должны были быть освещены все стороны развития научного сообщества историков в России: от взаимоотношений с властью до взаимодействия с сообществами ученых-русистов в различных странах. Наибольший интерес для моей тематики представляют статьи, освещающие появление и развитие новых направлений в исторической науке: таких как гендер⁴⁴, или историческая антропология⁴⁵. Хотя проблематике восприятия иностранных идей отечественной историографией в подобных статьях уделялось уже достаточно внимания, авторов интересовали в основном возможности российского материала для реализации новых подходов. В статьях делался обзор уже проделанного, но при этом констатировались и трудности, «проблемные места», не охваченные исследованиями. Авторы зачастую указывали на недостатки работы историков (особенно корили они фрагментацию знания, отсутствие стремления к синтезу исторического знания), констатировали небрежное отношение к терминологии и зачастую искаженное восприятие западной методологии отечественными учеными. Сборники вызвали довольно неоднозначную реакцию: на них вышли довольно едкие рецензии⁴⁶, хотя критика все же была направлена на те статьи из сборников, которые не имеют прямого отношения к моей теме.

Также в это время стали выходить статьи и помимо вышеупомянутых изданий, посвященные отдельным проблемам рецепции западных идей в отечественной историографии, например, как статья С. Неретиной⁴⁷, И. Жеребкиной⁴⁸, З. Хоткиной⁴⁹и других.

Наиболее популярной формой историографии стали именно статьи. Что же касается более «крупных» форм, то их количество довольно мало. Наиболее интересной для меня в этом ряду является книга Л. Р. Хут⁵⁰, посвященная изучению проблем развития методологии в российской исторической науки. Некоторое внимание при этом она уделяет и периодическим изданиям. Определенным образом она опиралась на статьи и работы, выходившие до этого, но в то же время сделала несколько важных, хотя и не бесспорных наблюдений о характере рецепции западной методологии, которые можно суммировать в следующих пунктах:

– Интерес российских историков к мысли классиков историографии⁵¹.

– После распада Советского Союза произошел выход позитивистской историографии из андеграунда, и началось бурное развитие именно такого рода исследований⁵².

– Научной периодике принадлежит наиболее значительное место в процессе рецепции западной методологии и теории истории⁵³.

– Распространение исторической антропологии была наиболее важной новацией в сфере методологии исторической науки⁵⁴.

– Российское понимание исторической антропологии было особенным своим повышенным вниманием к индивиду и человеческой личности⁵⁵.

Данная книга важна для меня как труд, подводящий и систематизирующий разные точки зрения на развитие научной периодики в период конца 80-х – начала 2000-х годов.

Также необходимо рассмотреть и зарубежную историографию. К сожалению, приходится констатировать, что проблемы исторической периодики мало интересовали зарубежных ученых-русистов. Их внимание скорее привлекали «крупные формы»: прежде всего монографии историков из России, на которые они писали большое количество рецензий. Обзоров развития исторической периодики в Российской Федерации, как правило, не проводилось. Это связано скорее с тем, что российская историческая наука еще довольно слабо присутствует в зарубежном историческом печатном пространстве, что отмечается и в различного рода литературе⁵⁶. Такая ситуация «отсутствия» исторических работ российских авторов в зарубежных печатных изданиях обусловлена тем, что российская историческая наука не сильно была интересна зарубежному историку. Это и обусловило непопулярность темы российских периодических изданий в зарубежной историографии. Поэтому я ограничусь лишь краткой характеристикой общего взгляда зарубежного историка на развитие историографии в России.

Прежде всего, общую характеристику развитию развития исторической науки, можно найти в двух номерах журнала «Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History»: Volume 2, № 2, 2001⁵⁷;Volume 12, № 4, 2011⁵⁸, где зарубежные авторы дают сжатые характеристики основным процессам в российской историографии спустя 10 и 20 лет после распада СССР. На основе данных номеров журнала, а также рецензии Бена Эклофа⁵⁹в основном отмечаются такие важные черты присущие развитию российской историографии как:

–Успешная работа на источниковедческом поприще⁶⁰. Советская историография была задавлена историографическим прессом, и поэтому наиболее успешными были источниковедческие штудии. Такиея тенденции продолжились и постсоветской исторической науке.

–Сообщество российских историков-профессионалов резко дистанцировалось от политических дебатов конца 1990-х годов и резко дало крен в сторону профессионализации⁶¹, стараясь защитить те идеалы профессионального историка, которые были общеприняты в советской науке.

– Российские историки начали старательно изучать ранее запретные и непопулярные в историографии такие темы как, например, история церкви. В то же время избавление от идеологического пресса позволило к старым и хорошо изученным темам, как революции 1917 года подойти по-новому: более объективно.

–Советская историография сильно отставала от общемировой. Успехи в рецепции западной методологии были фрагментарными: более или менее успешно произошла рецепция советскими историками идей Школы Анналов и некоторых методов квантитативной истории⁶². В постсоветский период данные тенденции сохранились, хотя и была проделана огромная работа по переводу и усвоению основных теорий исторической науки, дистанция между российской и мировой исторической науками все равно сохранилась. В зарубежной исторической науке сложилось представление, что она превосходит российскую, хотя последняя и делает определенные успехи⁶³.

Таким образом, в результате у нас оказывается довольно пестрая и неоднозначная картина. Почти отсутствуют работы синтезирующего плана, в то время как большинство исследователей сосредоточили свое внимание на локальных проблемах (не случайно среди корпуса историографии второго порядка преобладающей формой работ есть статья). Некоторым сюжетам уделяется львиная доля внимания: это прежде всего проблемы рецепции идей и методологии французской школы Анналов и итальянской микроистории, западной русистики, намного менее радужная ситуация складывается с остальными историографическими направлениями. Такая неоднородность может быть признана серьезным недостатком историографии по проблемам рецепции западной методологии исторической науки. В тоже время есть некоторые успехи – довольно неплохо изучено развитие альманахов «Одиссей» и «Казус», в историографии применено на практике немало интересных и многообещающих подходов к изучению периодических научных изданий.

Цель. Изучить модели рецепции и трансляции западной методологии истории, существовашиев альманахах «Одиссей», «Казус» и THESIS.

Задачи: 1) Выделить модели рецепции и трансляции методологии исторического знания, существовавшие в альманахах«Одиссей», «Казус» и THESIS.

2) Проследить особенности рецепции методологии исторического знания в альманахе «Одиссей», выделить этапы данного процесса.

3) Проследить особенности рецепции методологии исторического знания в альманахе «Казус»

4) Проследить механизмы и принципы отбора и трансляции методологии исторического знания в альманахе THESIS.

Структура исследования: состоит из введения, 3 разделов, списка использованных источников и литературы и приложения (24 таблицы).

Глава 1. Рецепция западной методологии исторической науки в альманахе «Одиссей. Человек в истории».

Альманах «Одиссей» был довольно популярной темой статей различных исследователей. Освещались различные аспекты существования данного альманаха прежде всего в статьях Б. Е. Степанова и А. В. Свешникова. Эти исследователи изучили немало тем: коммуникативную стратегию данного альманаха⁶⁴, изменения представлений о профессиональном каноне авторов данного альманаха⁶⁵и. т. д. Также о данном альманахе выходили юбилейные статьи⁶⁶. Данные работы, хоть и касались проблем рецепции западной методологии лишь по касательной, все-таки содержат в себе ряд важных наблюдений, прежде всего о ориентации авторов альманаха на междисциплинарность, и методологию французской школы Анналов.

Альманах «Одиссей» стоит особняком среди изданий подобного рода. Он уникален своим почтенным возрастом (выходивший с 1989 года журнал является более старым, нежели подобные ему «Казус» и «Диалоги со временем»), но и рядом нововведений, некоторые из которых впоследствии были заимствованы вышеупомянутыми изданиями.

Это, прежде всего, выражалось в следующем:

– Довольно необычным ходом для советской историографии было привлечение в редакцию ученых, сделавших себе имя в мировой науке, таких как Жак Ле Гофф, вошедший в состав редакционного совета еще в 1989 году. Наличие таких солидных исследователей как он, Войцех Взожек и Натали Земон - Девис в составе редакции должно было придать большей солидности изданию, привлечь читателей к данному альманаху.

- Другой новацией редакционной политики стало большое количество статей по историографической тематике. Освещались различные течения мировой исторической науки от сверхпопулярной в позднем СССР Школы Анналов⁶⁷до немецкойAlltagsgeschichte⁶⁸.

- Статьи альманаха по содержанию и форме, выбору тематики разительно отличались от статей на из традиционных советских периодических изданий, таких как «Вопросы истории». Отличался формат, периодичность, но наиболее важное различие было в ином: в «Одиссее» впервые стали превалировать статьи с большим количеством ссылок на иноязычную литературу, что отражает принципиальное различие в направленности рецепции. Если в традиционных академических изданиях рецепция идей и теорий происходила скорее вертикально: от учителей к ученикам, от ученых старшего поколения к молодым, но в целом не выходя из определенного ареала, очерченного границами СССР и странами соцлагеря, то в «Одиссее» процесс рецепции был построен на иных принципах. «Одиссей» ориентируется на модель горизонтальной рецепции – то есть идеи активно транслируются из иных ареалов, а связь с традицией, которая так активно оберегалась в журналах подобным «Отечественной истории», здесь наоборот – ослабевает. «Одиссей», таким образом, становится площадкой для межкультурного трансфера и диалога.

Но все же не вышеперечисленные признаки альманаха стали причиной его успеха. Наиболее важной причиной успеха данного издания в среде профессиональных историков стало то, что коллектив авторов данного издания представлял из себя сеть, состоящую из исследователей, связанных между собой личными связями и научными взглядами. Данное сетевое сообщество смогло завоевать свой авторитет за счет грамотного подбора «союзников»⁶⁹- в том числе и теорий и методик, с помощью которых данное сообщество ученых собиралось обосновывать свои претензии на «истину», на изложение событий прошлого в соответствии со стандартами современной исторической науки.

Формировалась данная сеть посредством сращивания двух семинаров: семинара по исторической психологии, основанного А. Я. Гуревичем в 1987 году, и группы по исторической демографии, сформировавшейся вокруг Ю.Л. Бессмертного при институте всеобщей истории РАН⁷⁰.

Изначально ядром редакции и первыми авторами альманаха стали именно люди, делавшие доклады на семинаре по исторической психологии: Л.М. Баткин, еще весной 1987 года на семинаре прочитавший доклад «Письма Элоизы к Абеляру: личное чувство и его культурное опосредствование»⁷¹, С. С. Неретина «Загадки как способ преображения чудесного»⁷², Г. С. Кнабе – то есть исследователи, которые довольно часто впоследствии печатались на страницах альманаха. Также на этом семинаре впервые показали себя и другие исследователи, печатавшиеся несколько реже, чем вышеперечисленные: это Е. П. Копосов, Ю. П. Малинин, П. Ю. Уваров и многие другие. Как правило, выступление на семинаре давало исследователю возможность влиться в данную корпорацию и позволяло впоследствии печататься на страницах альманаха. Начиная с 1993 года, в альманахе начали активно печататься исследователи, вовлеченные в группу под руководством Ю.Л. Бессмертного, которая называлась «Новая демографическая история». Это были прежде всего такие исследователи как И. С. Лучицкая, А. И. Куприянов, М.А. Бойцов⁷³. Их проникновение в круг авторов альманаха происходило при непосредственном участии Ю. Л. Бессмертного.

Всех ученых, входящих в состав постоянных авторов альманаха, можно разделить на четыре группы. Прежде всего, из этого коллектива следует выделить наиболее авторитетных исследователей, это А. Я. Гуревич, главный редактор альманаха, Л. М. Баткин и Ю. Л. Бессмертный – один из наиболее часто печатавшихся в период между 1989 и 2001 годом авторов. Вокруг них группировались их ученики – такие исследователи как Д. Э. Харитонович –это – вторая группа исследователей. Следующую группу представляли собой историки, которые были крепко связаны личными контактами и узами сотрудничества с ведущими фигурами альманаха Ю.Л. Бессмертным и А. Я. Гуревичем, но сформировались как ученые без их посредства – С. В. Оболенская, М. Ю. Парамонова, А. Л. Ястребицкая, С. И. Лучицкая и другие. Четвертая группа состоит из авторов – иностранцев, входивших в состав редколлегии и редсовета – прежде всего это Жак Ле Гофф и Войцех Взожек, которые не только позволяли переводить и печатать свои статьи, но и помогали отбирать наиболее интересные работы для перевода и публикации.

Существование такого сплоченного сетевого сообщества исследователей позволило альманаху быстро завоевать серьезный авторитет, известность и популярность в научной среде, которые издание, несмотря на катастрофически снизившиеся тиражи⁷⁴, с течением времени не растеряло.

Собственно, настало время перейти непосредственно к предмету исследования. Рецепция западных идей в альманахе «Одиссей» в 1998 – 2002 году распадается на три примерно равных периода:

1) 1989 – 1992 годы, или период «Проникновения» (Permeabilität).

2) 1993 – 1997 годы, или переходной этап

3) 1997 – 2002 годы, или этап «Инсертции» (Insertion). При именовании периодов рецепции я пользовался терминологией Германа Брандта⁷⁵, который разработал периодизацию для одного из вариантов культурного трансфера. Он исследовал процессы вытеснения традиционных религиозных культов Латинской Америки христианством, но при этом создал универсальную периодизацию процесса инкультурации. Данная периодизация вполне может использоваться и для характеризации процесса развития рецепции в периодических и серийных изданиях, который можно понимать как процесс инкультурации, то есть процесс усвоения российским ученым зарубежных норм построения нарратива, выбора тематики, и т. д.

Герман Брандт выделял несколько этапов в «культурном трансфере»⁷⁶:

1) Этап Конвивенции (Konvivenz), или «сосуществования».

2) Этап Проникновения (Permeabilitaet).

3) Этап Инсертции (Insertion).

Периоды развития рецепции в журнале «Одиссей» я выделял, основываясь на анализе таких факторов как:

А) Наиболее упоминаемые в статьях альманаха термины. Динамика изменения терминологии.

Б) Динамика выбора авторами статей альманаха тематики своих статей.

В) Изменения в составе сети исследователей.

Альманах явился первым провозвестником и первым успешным примером перехода от периода «конвивенции» мировой и советской исторической науки к периоду «проникновения» (Permeabilität). Под термином «конвивенция» (Konvivenz) подразумевается почти автономное сосуществование двух или больше культур, взаимодействие и трансфер между которыми почти не происходят. Термин «Конвивенция» подходит к описанию ситуации взаимодействия между советской и мировой исторической наукой до периода конца 80-х годов, когда контакты рядового историка (особенно в провинции) с коллегой - иностранцем были весьма затруднены. Термин «проникновение» (Permeabilität) описывает состояние взаимодействия двух культур, во время которого начинается активный процесс культурного трансфера. При этом импульсы культуры - донора начинают активно «проникать» в тело иной культуры, но при этом не затрагивая основных структур, функционирующих в культуре - реципиенте.

Естественно, выделить хронологические рамки такого этапа как «проникновение», намного сложнее, нежели этапа «сосуществования». В некоторых периодических и сериальных изданиях он начался значительно раньше («Одиссей»), в иных – со значительным опозданием («Отечественная история»).

Третий этап, названный Германом Брандтом «Инсертцией» (Insertion), характеризуется полным доминированием культуры - донора над культурой - реципиентом, структуры которой подвергаются эрозии и интегрируются в рамки новой культуры.

В соответствии с данной периодизацией Германа Брандта я разделяю процесс рецепции, наблюдаемый в альманахе «Одиссей» на три этапа, выделяя особый второй этап 1993-1997 годов как совмещающий в себе черты, присущие периоду проникновения и периоду инсертции.

Для первоначального этапа существования альманаха характерно несколько черт:

А) Повышенное количество переводных статей, что подчеркивает роль альманаха как средства трансляции идей.

Б) Большое количество статей, посвященных обзорам развития зарубежной историографии.

В) Синкретичность: альманах совмещает как черты присущие классической советской исторической науке и нетрадиционному советскому гуманитарному знанию (на страницах альманаха огромное внимание уделяют Лотману, Бахтину, Библеру и. т. д.), так и идеи и терминологию почерпнутую из зарубежного наследия.

Г) Источник культурного трансфера был строго локализирован. Теория исторического знания черпалась почти исключительно из Европы: прежде всего из Франции и ФРГ.

Д) Трансфер моделировался с целью пополнения компендиума теоретического знания и разрушении некоторых догм, характерных для советской исторической науки.

Для альманаха Одиссей на начальном этапе существования характерно большое количество журнальных площадей, отданных под переводы. Переводились прежде всего статьи родом из Франции и ФРГ, особенно того направления, на которое ориентировалась редакция «Одиссея», т. е. Школы Анналов. Здесь можно назвать статьи Жоржа Дюби⁷⁷, Карло Гинзбурга⁷⁸, Эрнста Геллера⁷⁹, членов редсовета Жака Ле Гоффа⁸⁰, Войцеха Взожека⁸¹, Михаила Рихтера⁸², и других. Налицо явная диспропорция в отборе материалов для перевода: фактически на страницах альманаха были представлены работы историков лишь из двух стран Европы: Франции и ФРГ. С одной стороны это обусловлено заинтересованностью редакции Одиссея в рецепции практик, которые использовала Школа Анналов и немецкая социальная история. Идеи Школы Анналов серьезно воздействовали на двух исследователей, которые, в свою очередь, оказывали решающее влияние на развитие альманаха: Юрия Львовича Бессмертного и Аарона Яковлевича Гуревича. Кроме того, именно представители Школы Анналов оказались первыми зарубежными учеными, с которыми их российские коллеги смогли наладить тесный контакт, о чем свидетельствует совместная конференция советских ученых и исследователей из Франции в 1989 году. Кроме того, нельзя не отметить, что идеи третьего поколения Школы Анналов с их преимущественным вниманием к изучению культуры и менталитета, были довольно близки идеям, которые высказывала нетрадиционная советская гуманитарная наука в своем стремлении уйти от изучения экономики и политической истории посредством исследования культурных практик. Данное сходство отмечали также на страницах альманаха⁸³. Естественно, такое подобие определенно влияло на то, что идеи Школы Анналов находили много сторонников в рядах советских историков. Историография ФРГ была интересна также тем, что уже тогда существовали довольно тесные связи между историками из двух стран: русисты из Германии были традиционными партнерами исследователей из СССР. Кроме того, в ФРГ работал Лев Зиновьевич Копелев, интегрированный в немецкую историческую науку, и в то же время сохранивший связи с коллегами в СССР. Наличие исследователя, интегрированного в обе исследовательские корпорации историков - советскую и европейскую, позволило активно транслировать методологические подходы, бытовавшие в немецкой исторической науке в советскую историографию. С другой стороны ученые – историки не так хорошо знали англоязычную историографию, что подтверждается анализом ссылок на литературу: на первоначальном этапе существования альманаха ссылки на историографию США и Великобритании уступали как качественно (мало ссылок на новейшую литературу), так и количественно ссылкам на литературу из ФРГ и Франции⁸⁴.

Статьи для перевода отбирались по двум критериям:

1) Статьи, которые совмещают в себе методологию и приемы нескольких направлений историографии. Статьи такого типа находятся на «стыке» разнообразных течений исторического знания. Отбор именно таких статей соответствует установке «Одиссея» на использование междисциплинарной методологии научных исследователей, и менее строгие дисциплинарные рамки. Например: статья Жоржа Дюби «Куртуазная любовь и перемены положения женщин во второй половине XII»⁸⁵, опубликованная в номере за 1990 год, касается истории ментальности, так и к гендерной истории.

2) Статьи междисциплинарного характера: например статья Эрнста Геллера «Две попытки уйти от истории»⁸⁶касается как проблем философии, так как в ней подробно рассматриваются идеи Людвига Виттгенштайна, так и антропологии, так как вторая часть статьи посвящена Брониславу Малиновскому. Но в то же время Геллер остается историком и рассматривает понимание обоими учеными проблем «исторического».

Такой отбор материалов в целом отвечал заявленному редколлегией стремлению создать междисциплинарное издание, которое способствовало бы сближению точек зрения различных ученых⁸⁷.

Также вполне объяснимо большое количество статей по историографической тематике. Одной из основных целей альманаха было ознакомление своих читателей с основными течениями мысли мировой исторической науки. Даже название, взятое в честь основного героя «Одиссеи», отражало идею «плавания» и «странствий» среди безбрежного моря исторической науки.

После первого номера альманаха, где печатались в основном статьи, имеющие скорее практический характер, в Одиссее – 1990 вышло много обзорных статей, посвященных развитию историографии за рубежом. Это работы Л. М. Репиной⁸⁸и С. В. Оболенской⁸⁹. Статьи имели в основном обзорный характер, то есть информировали читателя о процессах происходящих в историографии, и давали очень сжатую характеристику наиболее знаковым историографическим работам. В дальнейшем такие обзоры стали выходить регулярно.

Отличительной чертой издания стала его синкретичность. Начавшийся активный процесс культурного трансфера привел к интерференции (Interferenz), то есть наложению друг на друга в данном альманахе трех исследовательских традиций: советской историографии, «диссидентских» или «независимых» практик исследований нетрадиционной гуманитарной советской исторической науки, и мировой исторической науки. Для первого этапа культурного трансфера, который можно назвать этапом «Проникновения» (Permeabilität), характерно постепенное, но не столь интенсивное проникновение концептов, признаков и черт одной культуры в другую. Причем культура воспринимающая (культура-реципиент), приспосабливает воспринятое в рамках трансфера к себе и ее идентичность остается цельной.

Идентичность регулярных авторов «Одиссея» -скорее сходна с идентичностью ведущих представителей нетрадиционной советской гуманитарной науки, представленной Бахтиным, Московско-Тартусской семиологической школой и рядом иных фигур. То, что ученые, сгруппировавшиеся вокруг «Одиссея» ориентировались прежде всего на них, можно хорошо разглядеть на примере анкет опубликованных в номере за 1990 год⁹⁰. Уже сама постановка вопросов для анкет⁹¹носит говорящий характер: постоянное упоминание таких словесных оборотов как «личности», «типы культур», «культурно-исторические эпохи», «культурные феномены», говорит о явном влиянии нетрадиционной гуманитарной науки. Что касается самих ответов на вопросы анкеты, то некоторые авторы прямо заявляют о своей ориентации на неортодоксальную советскую гуманитаристику: например, Л. М. Баткин, подводя итоги дискуссии о личности и индивидуальности в Одиссее (1990 г.), охарактеризовал себя как «бахтинца»⁹², а Неретина С. С. прямо заявила о своей ориентации на идеи Библера⁹³. Стоит также отметить, что для главного редактора альманаха Гуревича А.Я. в период 1980-х годов также характерно увлечение идеями Бахтина. Например, если сравнивать текст первого издания книги А. Я. Гуревича «Категории Средневековой культуры», вышедший в 1972⁹⁴со вторым изданием, вышедшим в 1982 году⁹⁵, то окажется, что текст первой редакции книги подвергся значительной правке и изменениям под влиянием сочинений М. Бахтина, которогоАрон Яковлевич не раз упоминает в тексте второй редакции:

«М. М. Бахтин подчеркивает тесную связь интерпретации времени действия героя художественного произведения с его путем, вообще с топографическими координатами. Справедливость этого понимания для средневековой литературы с особой ясностью выявляется в «Песни о Нибелунгах». Ее пространственно-временной «континуум» весьма своеобразен и вместе с тем показателен для средневековой поэтики⁹⁶».

Наиболее сильно влияние М. М. Бахтина чувствуется в правке, которой подверглась глава из «Категорий средневековой культуры» - «Пространственно-временные представления Средневековья.» (Во второй редакции изменилось название на «Средневековый хронотоп»⁹⁷). Сам термин «хронотоп» был с легкой руки М. М. Бахтина введен в язык гуманитарной науки после выхода его труда в сборнике «Вопросы литературы и эстетики» в 1975 году. Сама работа Михайла Михайловича про хронотоп занимала в данном сборнике едва ли не центральное место⁹⁸.

Но не только неортодоксальная советская гуманитаристика оказывала влияние на авторов альманаха. Также определенную роль в их рассуждениях играла ортодоксальная марксисткая методология истории. Это выражалось скорее в присутствии во внутрижурнальном дискурсе характерных для совестской историографии паттернов, таких как усиленное цитирование трудов Маркса и Энгельса⁹⁹, которое полностью исчезает после 1992 года, определенное стремление рассматривать исторические процессы как нечто целостное и стремление к широким обобщениям.

Третий фактор, оказывающий сильнейшее влияние на авторов альманаха – результаты рецепции зарубежной методологии исторической науки. На первоначальном этапе это выражалось в проникновении в тексты заимствованной терминологии и некоторых избранных подходов. В частности на страницах альманаха появлялись заимствованные понятия «ментальность», «иной» и. т. д. Новые подходы – такие как изучение «особенностей ментальности», «восприятия чужого», в основном демонстрировались в трудах признанных метров, таких как Ю. Л. Бессмертного и А. Я. Гуревича.

Поначалу решающее влияние на рецепцию западных теорий исторической науки оказывала попытка перестройки и реорганизации теоретического багажа ортодоксальной советской исторической науки. Исследователи, являвшиеся авторами статей альманаха «Одиссей», пытались расширить теоретические рамки советского варианта исторической науки за счет его пополнения идеями, заимствованными из-за рубежа. Примеров этому можно найти достаточно.

Например, А. Я. Гуревич в своей статье «Смерть как проблема исторической антропологии…»¹⁰⁰, прямо говорит о необходимости расширять методологический арсенал советского историка, привлекая в качестве «союзника» М. Вовеля¹⁰¹. Охарактеризовав Вовеля как ученого – марксиста и противопоставив его подход к проблематике смерти исследованиям Ф. Арьеса, Гуревич, тем самым, конструирует две противоположности. На одном из полюсов находится Ф. Арьес, высказавший ряд довольно спорных, по мнению Гуревича, утверждений, на другом - М. Вовель, ученый-марксист, подход которого намного более совершенен, так как он не отделяет отношение людей к смерти от их социальной организации и общества. Таким образом, М. Вовель в данной статье становится своеобразным примером совмещения в практике исследователя двух разных подходов - служа наглядным примером того, как историк марксисткой ориентации может изучать менталитет и культуру, и свидетельством того, что такое положение вещей не есть чем-то противоестественным. Уделяя столь большое внимание М. Вовелю и его идеям, Гуревич тем самым укрепляет свое положение в научном мире и способствует в конечном итоге укреплению позиций того неформального сообщества историков, кристаллизированного вокруг альманаха «Одиссей». Образ историка-марксиста, который фокусируется на проблемах культуры, и не чужд обновлению исторической теории, довольно сильно похож на самого А. Я. Гуревича.

Такой тип рецепции, когда громкие имена западных историков используются для лучшего убеждения читателей, для укрепления положения в научной среде сообщества исследователей, сформировавшегося вокруг альманаха «Одиссей», довольно характерен для раннего периода существования альманаха.

Например, Ю. Л. Бессмертный в своей статье, опубликованной в 1991 году¹⁰², делает подробный разбор течений, существующих в «Школе Анналов», в частности опираясь на Б. Лепти и Ж. Гренье. Ю. Бессмертный подробно рассматривает их критику подхода Лабрусса к экономической тематике, Гренье и Лепти подвергают усиленной критике моноказуальные объяснения Лабрусса, приходя к итоговому выводу, что экономические причины не могут быть исчепывающим обьяснением любого события¹⁰³. Далее Ю. Л. Бессмертный не раз приводит сходные суждения французских исследователей:

«…Объяснительные гипотезы, используемые при интерпретации разных исторических вариантов, никоим образом не должны при этом сводиться к одной-единственной; в исторических моделях комплексность и множественность (complexification) должны предпочитаться единообразности и уникальности (simplification)…»¹⁰⁴

Важно также отметить особенности употребления терминологии в альманахе «Одиссей» в 1989-1992 годах. Довольно часто употребляемыми терминами были «культура», «индивид», «личность», «диалог культур», «повседневность». В тех ситуациях, когда в 2000 году авторы статей в альманаха предпочли бы говорить о «микроуровне» или «микроанализе», в 1989 году они предпочитают говорить о изучении «повседневного», «индивидуального», «уникального» и. т. д. Термины скорее говорили о готовности исследователей в период 1989-1992 годов изучать процессы развития культур, нежели экономики и политики, обращаться к проблемам скорее находящимся на стыке дисциплин.

Обратившись к рассмотрению ссылок на иноязычную литературу на страницах альманаха, следует также отметить две немаловажные черты:

А) В большинстве своем ссылки на иноязычную литературу – либо немецкоязычные, либо франкоязычные. Ссылки на английскую и американскую литературу пока в заметном меньшинстве.¹⁰⁵Причина данному явлению, как мы отметили, в ориентации данного сетевого сообщества исследователей на французскую теорию исторической науки и некоторые направления социальной истории в ФРГ (напримерAlltagsgeschichte).

Б) Большинство ссылок на зарубежную историографию – приходится на литературу 1960-х-1970-х годов, то есть отстоят от времени написания статьи на 20-30 лет¹⁰⁶. Объяснить это можно тем, что постоянные авторы статей в 1989-1992 годах не слишком хорошо были знакомы с новейшей литературой, выходящей за рубежом. Также такая разница между появлением на свет иноязычного исторического труда и его цитированием отражает установку авторов альманаха наBig Names и классические историографические труды.

Таким образом, для первого этапа существования альманаха, который охватывает период с 1989 по 1992 годы, характерна строго локализированная рецепция: внимание авторов было сосредоточено почти исключительно на историографии французской и немецкой. Авторы альманаха старались сохранить свою тематику и научную ориентацию, а с помощью рецепции старались лишь дополнить компендиум своего теоретического знания, в целом не отбрасывая привычной терминологии, способов построения нарратива и теоретических основ исследования.

На втором этапе, который начинается с 1993 года, рецепция приобретает более цельный и активный характер, что выражалось в следующем:

А) Авторы альманаха окончательно разрывают отношения с марксизмом, что выражалось в исчезновении ссылок на труды классиков: К. Маркса и Ф. Энгельса, и в радикальном постулировании разрыва с предыдущей традицией, который наиболее ярко был выражен в статье - манифесте Копосова о ментальности советского историка¹⁰⁷, доклад которого в 1990¹⁰⁸году на семинаре по исторической психологии вызвал жаркую дискуссию среди его коллег по семинару.

Б) Авторы альманаха начинают перенимать западную историографическую тематику и способы организации статейного пространства.

Наиболее яркий пример данному явлению – процесс восприятия проблематики «свой-чужой». В первых номерах (до 1992) года данная проблематика фактически отсутствовала: единственным исключением является статья С. В. Оболенской «Образ немца в русской культуре XVIII-XIX столетия»¹⁰⁹, вышедший в выпуске за 1991 год. С 1993 года дихотомия «свой-чужой» все более интересует исследователей, печатавшихся в альманахе. Для понимания механизма данного процесса следует указать на важное обстоятельство: первая статья, напечатанная в номере альманаха 1993 года, полностью посвященном вышеупомянутой проблематике, принадлежит перу Л. З. Копелева¹¹⁰.

Л.З. Копелев, выполнял роль своеобразного передатчика теорий и идей из одного научного сообщества (историков-профессионалов в ФРГ) в иное (сообщество историков в СССР). Лев Зиновьевич был наиболее подходящим посредником для такой трансляции идей, так как был интегрирован сразу в две научные среды: до 1980 года он проживал в СССР и именно там он сформировался как исследователь, но с 1980 года он оказался в ФРГ. Изначально филолог-германист, профессор Вуппертальского университета¹¹¹, с 1982 года он занимается преимущественно исторической тематикой: в 1982 году им был основан «Вуппертальский проект по изучению представлений немцев и русских друг о друге»¹¹², который представлял собой сплоченную вокруг фигуры самого Л. З. Копелева группу исследователей. Этой же группой исследователей была основана книжная серия «Западно-восточные отражения» (West-östliche Spiegelungen), которая концентрировалась на проблемах изображения и отображения «чужого». Копелев и авторы West-östliche Spiegelungen оперировали понятиями «образ», «символика», «знак», «инаковость», центральными темами их трудов становились образы «чужого», образы «врага», представления и стереотипы о немцах и русских, бытовавшие в обеих странах.

На рубеже 80-х - 90-х годов Л.З. Копелев неоднократно посещает Москву, в ходе этих визитов он укрепляет контакты с разнообразными учеными, в числе которых оказываются и историки, входившие в сеть ученых-исследователей, формирующуюся вокруг нового альманаха «Одиссей». Это была С. В. Оболенская, историк-германист, которая переводила статьи Л. З. Копелева для альманаха и довольно быстро заинтересовалась такой тематикой как «свой-чужой». Результатом стала упоминавшаяся статья «Образ немца в русской культуре XVIII-XIX столетия», рассматривавшая устойчивые паттерны восприятия одного народа другим, то есть статья имела отчетливо «копелевский» оттенок. Данная тематика была до этого момента совершенно не характерной для Оболенской, известной до этого работами по политической истории Германии XIX столетия. Такой тематический поворот – свидетельство рецепции западных подходов к выбору проблематики исторической работы, отбору источников и некоторых теоретических положений. Данная статья становится продолжением разработки проблем, затронутых в серии «West-östliche Spiegelungen» в ином историческом периоде, а именно: книге «Deutsche und Deutschland aus russischer Sicht 11.-17. Jahrhundert»¹¹³, сборнике статей, который рассматривал образ немцев, сформировавшийся на территориях России вXI – XVII столетиях. Оболенская продолжает разрабатывать данную проблематику и в дальнейшем – на страницах «Одиссея» появляются ее статьи, например: «Германия глазами русских военных путешественников 1813 года¹¹⁴». Также тематику взаимоотношений «свой» - «чужой» подхватывают С. И, Лучицкая, отметившаяся начиная с 1993 года рядом публикаций на данную тематику¹¹⁵, постоянно затрагивая проблематику и символику «инаковости» мусульман в сочинениях европейских средневековых хронистов¹¹⁶. Данной проблематикой стал заниматься В. К. Ронин¹¹⁷, затрагивая к примеру проблематику «чуждости» эмигрантов первой волны в бельгийском обществе 1920-х – 1930-х годов¹¹⁸. Таким образом под влиянием рецепции российские исследователи начинали менять привычную для них проблематику и переключались на освоение более актуальных в мировой историографии тем.

С. В. Оболенская среди всех остальных исследователей, входящих в состав сети, сформированной вокруг журнала «Одиссей», оказалась едва ли не наиболее восприимчивой к транслируемым в российскую научную среду подходам и методикам. С ней связан еще один пример успешной рецепции западного подхода к исторической проблематике. Под влиянием Роже Шартье, С. В. Оболенская обращается к проблематике народных практик чтения. В 1997 году в Одиссее выходит ее статья «Народное чтение и народный читатель в России XIX века¹¹⁹», где она рассматривает реакции крестьян на чтение вслух им литературы. Хотя как на непосредственный толчок к обращению ее к данной проблематике она называет книги Дж. Брукса¹²⁰, и Громыко¹²¹, все же использование такой терминологии как «народное чтение», «народный читатель» указывает на третий источник вдохновения: книгу Роже Шартье¹²² на которого она также не раз ссылается в тексте статьи¹²³. Роже Шартье – еще один историк, с которым исследователи – члены сетевого сообщества сформированного вокруг альманаха завязали тесные контакты еще в 1989 году, когда он присутствовал в Москве на конференции «Школа Анналов»: вчера и сегодня»¹²⁴. Как и в случае с Копелевым, личный контакт с зарубежным исследователем оказывается решающим фактором для российского историка в выборе им тематики и терминологии, тем толчком к началу процесса рецепции, который был необходим российскому ученому. Оказавшись перед лицом необходимости выбора из множества разнообразных теорий, российский историк выбирает, руководствуясь личными знакомствами и рекомендациями зарубежных коллег, с которыми у него уже существовали контакты.

Именно данное обстоятельство сильно влияет на успех или неудачу трансляции той, или иной теории исторической науки, на то, найдет ли отклик в среде российских историков серия переводных статей, или нет. Примером такого провала, причиной которому стало отсутствие контактов с зарубежными исследователями и оторванность такой тематики от сложившихся в России исследовательских практик, стала попытка на страницах «Одиссея» поднять проблему изучения истории ведьм и ведовства. Первая попытка актуализации данной проблематики относится к 1990 году, когда в альманахе была напечатана статья Карло Гинзбурга «Образ шабаша ведьм и его истоки»¹²⁵, но данная статья не нашла отклика среди авторов Одиссея, статей о ведовстве, написанных пером российского историка в период 1990-1996 годов почти не существует. Вторая попытка реанимации данной тематики произошла в 1996 году, когда вышел перевод статьи Герда Шверхоффа «От повседневных подозрений к массовым гонениям»¹²⁶, после чего к данному вопросу на страницах альманаха не возвращались.

Помимо такой тематики как, исследование семантики «свой-чужой», изучения практик чтения, чрезвычайно популярными становились такие направления как «новая интеллектуальная история» и «микроистория», которой было в этот период посвящено несколько переводных статей.

В) Для второго этапа также характерно то, что строго локализированные рамки знания автора – участника сети, сформированной вокруг альманаха стали расширяться. Теперь не только историография ФРГ и Франции широко представлена на страницах альманаха, интерес историков – авторов альманаха начал распространяться на английскую и американскую историографию, о чем говорит постоянно возрастающее количество ссылок в статьях на англоязычную литературу. Особенно внимание исследователей из России начала привлекать релятивистская американская историография, дискуссии о которой опубликованы в выпусках альманаха за 1996¹²⁷год. Авторы статей стали ссылаться на новейшую историографическую литературу, нередко – англоязычную.

Г) Диссонанс в понимании терминов. Различные авторы обращаются к совершенно противоположным научным традициям, при этом наделяя понятия разным смыслом, и называя одним и тем же термином совершенно разные научные течения и направления.

Прежде чем приступать к рассмотрению данного диссонанса, следует оговорится, что в своем понимании таких неопределенных понятий как, например, «постмодернизм» я руководствовался прежде всего пониманием смысла данных терминов Ежи Топольски¹²⁸и Артура Данто¹²⁹, что они изложили в своих интервью.

Наиболее интересными примерами данных разночтений являются несколько статей, являющие яркие примеры таких изменений. Это статья Г. И. Зверевой «Перспективы постмодернизма»¹³⁰и Л. П. Репиной «Вызов постмодернизма и перспективы новой культурной и интеллектуальной истории»¹³¹.

Г. И. Зверева в своей статье рассматривает постмодернизм как последствие развития недоверия к идеалам научности и норме научности как к тому, что «…обнаруживает функции власти и репрессии¹³²». Данная фраза указывает на источник вдохновения Зверевой – книгу М. Фуко «Надзирать и наказывать»¹³³. Вторым идейным истоком постмодерной парадигмы для Зверевой является Жак Деридда, с его идеями деконструкции, и абсолютизацией текстуального. Французский постструктуралист пишет о пересмотре традиционного образа гуманитария, – который в современных условиях занимается не изучением реальности, но исключительно исследованием текста¹³⁴. Третий вдохновитель постмодернистов в изложении Г. И. Зверевой – это Ролан Барт с его концепцией «смерти автора»¹³⁵.

Мнение автора о постмодернизме, на мой взгляд, является полностью сформированным под влиянием французского постструктурализма, Г. И. Зверева невольно ставит знак равенства между постмодернизмом и постструктурализмом. Однако, понимая «постмодернизм» «по-французски», как «постмодернизм в истории» автор статьи понимает «новую интеллектуальную историю», не учитывая, по моему мнению, что она и французский постструктурализм – это довольно разные течения, возникшие совершенно независимо друг от друга, несмотря на определенную схожесть в идеях. Тем не менее, Зверева навязывает, по моему мнению, данному направлению в исторической науке, методы ему совершенно не свойственные, например идеи Жака Деридда, когда утверждает что для «новой интеллектуальной истории» не существует ничего кроме текста¹³⁶, что критика историографии построена на «деконструкции авторского текста»¹³⁷, что конечно же, является преувеличением. Более того, Зверева присоединяет к «новой интеллектуальной истории» авторов, которые никогда не работали в данной традиции, в частности, Хейдена Уайта, книга которого «Метаистория» написана в абсолютно структуралистском ключе. Хейден Уайт работал в совершенно иначе, нежели перечисленные автором Ф. Р. Анкерсмит, Л. Госсем, Д. Ла Карпа и прочие классики «новой интеллектуальной истории», хотя и оказал на них сильнейшее влияние и оказался в конечном итоге непосредственным их предшественником.

Таким образом, Г. И. Зверева находит для обозначения данного течения в историографии правильный термин, но наполняет не совсем верным содержанием, приписывая данному течению методы и идеи изначально присущие французскому постструктурализму.

В следующей статье – Л.П. Репиной «Вызов постомернизма и перспективы новой интеллектуальной истории» ситуация прямо противоположная – автор использовала не совсем подходящий термин «постмодернистская историография»¹³⁸, но при этом адекватно передала основные черты присущие тому направлению, которое называлось термином «новая интеллектуальная история».

В иной статье Н. Н. Ионов¹³⁹под влиянием М. Фуко «постмодерной историографии» и вовсе неприсущее «новой интеллектуальной истории» повышенное внимание к «иному», забвение «себя» и усиленное чувствование «чужого»¹⁴⁰. Такие черты также были более свойственны скорее поструктурализму, нежели взращенным в США «новым интеллектуальным историкам», которые выступали скорее как критики текстов, написанных историками.

Суть этих проблем довольно точно выразила в своей статье Ляпустина Е. В.¹⁴¹Она писала о том, что многие методы мировой исторической науки вообще не подлежат «копированию», так как были порождены специфической историографической ситуацией¹⁴². «Копируя» и заимствуя идеи и методику, историки теряют «контекст» той идеи, благодаря которой они и появились на свет.

Следует констатировать, что в силу открытости любой школе и любой новаторской методике в российской исторической науке проявлялось то, что следует назвать интерференцией или же «накладыванием» различных влияний. В сознании историков, в результате влияния зарубежных историографических течений происходило «смешивание» различных идей. Теория и понятия предстают на страницах альманаха не артикулированными, российские исследователи не совсем еще понимают все тонкости идейных новаций в мировой исторической науке, зачастую принимая подобное за одно и тоже, как это произошло в случае постструктурализма и новой интеллектуальной истории.

Е) Динамика употребления терминов говорит о том, что российский историк начал знакомится с широким кругом зарубежной литературы. В текстах статей начали появляться такие понятия как «нарратив», «микроанализ», «репрезентация», которые постепенно стали теснить уже освоенные и привычные «ментальность», «культуру» и «социум». Объемные и целостные понятия, свойственные советской историографии, все больше заменялись терминами, напрямую заимствованными из западной историографии, более узкими и специфическими.

В альманахе «Одиссей» новые термины предсказуемо стали появляться на страницах переводных статей. В статье Ганса–Юбера Бахорски (ФРГ)¹⁴³появились такие термины как «дискурсивное поле»¹⁴⁴, «семантическая оппозиция»¹⁴⁵, «double-bind ситуация»¹⁴⁶, термин П. Бурдье «хабитус»¹⁴⁷, и многие другие.

В статье Пола Хайэмса¹⁴⁸впервые звучит «казусный» подход. Постепенно данную терминологию подхватывали и российские исследователи.

Ж) Другой важнейшей чертой историографии в период между 1993 и 2002 годом стала интерференция или «накладывание» волн различных культурных влияний. Новые течения в историографии постоянно накладывались друг на друга и на уже сформированные советской историографией исследовательские идеалы и установки, поэтому, несмотря на активное рецептирование, российский историк все еще оставался постсоветским. В частности, это довольно хорошо можно разглядеть на ряде примеров.

В альманахе за 1993 год выходит статья Пола Хайэмса, посвященная случаю довольно уникальному и не имеющего аналогов: с божественной помощью к невинно пострадавшему в ходе судебного поединка вернулось зрение. Пол Хайэмс трактует данный случай как искусственно сформированное средневековым монахом повествование, доказывающее, что данное чудо совершено с помощью Св. Вульфстена¹⁴⁹. Если в центре внимания английского автора оказался нарратив, конструирование события, то автор послесловия к данной статье Д. Э. Харитонович¹⁵⁰увидел нечто совершенно иное. Прежде всего, он стремился сосредоточиться на социальном значении события, описанного в статье Пола Хайемса, на том, какие паттерны средневекового сознания помогает выявить данный «казус». Д.Э. Харитонович при этом размышляет как представитель советской исторической психологии, руководствуясь тем пониманием «ментального», которая установилась еще в советской историографии. Д. Э. Харитонович вполне допускает, что события, описанные в статье Пола Хайэмса, то есть сам факт поединка и ослепления действительно могли быть на самом деле, допускает существование определенной «прозрачности» исторического нарратива. Д. Э. Харитонович применяет к толкованию данного казуса антропологический подход – поведение средневековых англичан в его толковании есть доказательство мифомагического восприятия ими окружавшего мира¹⁵¹. Таким образом английский и российский историк подходят к толкованию одного и того же с разных сторон под воздействием различныхbackground`ов. Пола Хайэмса интересовал, прежде всего, сам авторский нарратив, историческая реальность для него – находится на втором плане. Такое внимание к тексту – следствие лингвистического поворота, произошедшего уже к концу 1980-х годов в мировой историографии. Д. Э. Харитонович обращается к темам исторической реальности под действием того варианта исторической антропологии, что исповедовал А. Я. Гуревич и традиций советской исторической психологии.

Другим примером того, как действовал в исторических статьях background их авторов, стало непростое отношение главного редактора альманаха А. Я. Гуревича к релятивизму в историографии. Впервые против излишней субьективизации исторического нарратива (прямого воздействия лингвистического поворота и новой интеллектуальной истории) на страницах альманаха он выступил в юбилейной статье, посвященной 70-летию Ю. Л. Бессмертного¹⁵². Здесь он назвал некоторые утверждения, звучащие на страницах «Анналов», безответственными: в частности, тезис о том, что историк сам «конструирует» свой источник, и «изобретает» историю¹⁵³. Гуревич видит историка не конструктором систем взаимосвязанных гипотез (такие идеи высказывались на страницах «Анналов» уже в конце 1980-х), но скорее комментатором исторического документа, выступая тем самым с идеей скорее характерной для позитивистской историографии. Гуревич с сожалением отмечал, что в текстах историков-анналистов игра ума приобретает двусмысленную свободу по отношению к историческому материалу¹⁵⁴. Против субьективизации исторического повествования он выступает и впоследствии: например в 1997 году в статье «Апории современной исторической науки» он четко обрисовал свою позицию неприятия смешивания в историческом труде собственно исторического повествования иfiction¹⁵⁵. Идеи релятивистов не находили отклика в умах старого поколения историков, сформированных как исследователи в период существования СССР, но зато нашли отклик среди их молодых коллег.

В период 1993–1997 годов происходят важнейшие перемены в структуре самой сети исследователей. Именно в этот период она довольно сильно расширяется количественно. Как уже говорилось, в состав постоянных авторов входят исследователи, связанные с организованным под руководством Ю. Л. Бессмертного «Центром исследования частной жизни и повседневности» – это С. И. Лучицкая, М. А. Бойцов и Уваров П. Ю. В альманахе происходит определенное расслоение: исследователи, группировавшиеся вокруг А. Я. Гуревича, оказались менее восприимчивыми к новациям, нежели недавно влившиеся в состав данной корпорации ученые. Исследователи, которых можно условно назвать «новыми», укрепляли свое научное положение в данном сообществе, избирая себе в качестве «союзников», которые способны помочь им завоевать уверенное положение в составе данной научной корпорации, новейшие теории исторического знания и соответствующую им терминологию. Представители «старых», то есть исследователи, делавшие доклады еще на семинаре по исторической психологии, занимали более взвешенную позицию. Они полагали, что возможности подходов и методик исследований, использовавшихся в советской гуманитаристике, и идей Школы Анналов отнюдь еще не исчерпали своих возможностей. Исследователи, печатавшиеся в альманахе с 1989 года укрепляли свое положение с помощью защиты проверенных научных методологий, которые на первичном этапе существования альманаха позволили завоевать данному изданию популярность и авторитет в сообществе российских историков.

Примером таких разногласий, может быть статья А. Я. Гуревича «Апории исторической науки: мнимые и подлинные»¹⁵⁶иллюстрирующее его отношение к новациям в исторической науке. Данная статья является ответом на рассуждения Г. С. Кнабе, изложенные в статье, напечатанной в 1993 году¹⁵⁷. А. Я. Гуревич резко обозначает свое неприятие проникновению литературных приемов построения нарратива в исследовательскую практику историков, называя смешивание литературной и исторической прозы недопустимым явлением¹⁵⁸. На возможное замечание о том, что член редакционной коллегии альманаха «Одиссей» Натали Зенон Девис в своей книге «Women on the margins. Three Seventeenth Century Lifes» (1996) допускает вымышленный разговор с историческими персонажами, которых она описывает, Гуревич отвечает, что данный раздел довольно четко отделен от остальных разделов книги¹⁵⁹. Тем самымFiction и Science отделены друг от друга, но никак не смешиваются друг с другом. Историк, находящийся в постмодерном дискурсе, по мнению А. Я.Гуревича, не способен породить ничего кроме фикции и вымысла¹⁶⁰.

Гуревич А. Я. позиционирует себя как противник «метафоризации»¹⁶¹истории и, на мой взгляд, склонен преувеличивать недостатки микроисторических практик, полагая, что для историка важен не «казус», но скорее всестороннее изучение контекста события¹⁶². Раскритиковал он также и квантитативную историю¹⁶³. Какую же альтернативу он предложил? Это, прежде всего, «история частной жизни»¹⁶⁴в стиле Ж. Дюби и Ф. Арьеса, а заканчивается статья оптимистичными словами:

«…Историко – антропологический метод, открывающий доступ к глубинам исторического бытия, оказывается, выдерживает натиск их [постмодернистов] критики…¹⁶⁵»

В то же время «новые» оказывались проводниками новых зарубежных теорий, постоянно применяя почерпнутые в результате рецепции методы и терминологию в своих собственных статьях. Так М. А. Бойцов повествует о «изобретении» средневековой традиции коронования¹⁶⁶, о «кинематографичности»¹⁶⁷средневековой процессии, В. П. Визгин пишет о преимуществах концепта «эпистемологического разрыва»¹⁶⁸, который он почерпнул из сочинений Башляра, и т. д.

Таким образом, второй этап рецепции западных идей в альманахе «Одиссей» по праву может считаться переходным, так как именно в период 1993 – 1997 годов совпало несколько важных процессов: преобразования в самом сетевом сообществе исследователей, сформировавшегося вокруг альманаха, распространение синкретичной терминологии и изменение тематики альманаха, расширение хронологических и локальных рамок рецепции. Исторический альманах сохраняет многие черты рецепции характерные для 1989 -1992 годов, но постепенно они поддаются эрозии и ближе к 1998 году исчезают.

Третий этап, началом которого следует назвать 1998 год, и который продолжался до 2002 года и далее. Данный этап можно назвать, пользуясь терминологией Германа Брандта, этапом «внедрения». Напомню, что именно на данном этапе в результате массированного культурного трансфера происходит эрозия основных структур воспринимающей культуры. Привносимые культурные паттерны постепенно занимают доминирующее положение в культуре – рецепиенте, а изначально ей присущие – забываются.

Данный этап характеризуется несколькими важными изменениями:

– В 1998 году за редкими исключениями (Л. М. Баткин, А. Я. Гуревич) происходит почти повсеместный отход от употребления терминологии, присущей первоначальному периоду существования альманаха. Авторы альманаха теперь говорят о «нарративах»¹⁶⁹и «метаисторической позиции историка»¹⁷⁰, изучают взаимодействие «акторов»¹⁷¹, функционирование «дискурса»¹⁷². Это говорит о том, что на протяжении периода 1993 – 1997 годов российскими историками, представленными в «Одиссее», была проделана большая работа по ознакомлению с важнейшими теоретическими новациями в мировой исторической науке и их восприятию. Совершенно изменилась и политика рецепции среднестатистического автора альманаха: теперь это историк знакомый не только с идеями Школы Анналов, но включивший в свой теоретический багаж идеи французских постмодернистов (прежде всего Мишеля Фуко), с интересом следящий за развитием идей Хейдена Уайта, Франка Анкерсима и других классиков релятивистского направления историографии, знающий об истории понятий и микроистории.

Теперь автор альманаха довольно неплохо разбирается в теоретических «ответвлениях» мировой исторической науки, о чем свидетельствует постепенное отмирание постоянного для первых выпусков альманаха типа статей – обзоров главных теоретических «новинок», возникавших в той или иной историографии – в 1998-2002 годах в альманахе почти не появляются статьи такого типа. Вместо этого предпочтение отдается переводу статей, которые имели практический характер, применяя теоретические практики к конкретному историческому материалу.

Причин этому несколько:

– Наиболее очевидно то, что среднестатистический автор статьи в альманахе, как правило, стал знать на один иностранный язык больше. Если в номерах за 1989-1992 годы историк ссылается на литературу, как правило, на 2 – 3 иностранных языках, то в 2002 году вполне обыденным явлением стало использование статьи с ссылками на литературу на четырех языках¹⁷³.

– Усилия по трансляции и ознакомлению с теоретическим разнообразием мировой исторической науки в период 90-х годов не прошли даром. Именно в этот период вышло большое количество переводов и критических обзоров статей, которые помогли постсоветскому историку сориентироваться в этом потоке новой информации.

– Изменилась политика обращения к зарубежной историографии. В период 1989-1992 годов основная масса ссылок шла на литературу вышедшую в период 1960-х – 1970-х годов¹⁷⁴, то есть на два, а то и три десятилетия ранее написания статьи автором. В 1998-2002 году ситуация меняется – теперь основная масса ссылок идет на литературу второй половины 80-х – 1990-х годов¹⁷⁵. Это говорит о том, что историки – постоянные авторы альманаха за период 1990-х годов все-таки смогли знакомиться с новейшей литературой, которая выходит в данный период за рубежом синхронно.

– Разногласия и расхождения в мнениях между «старыми» и «новыми» в альманахе продолжали сохраняться, разные группировки внутри сети неизменно занимали противоположные стороны в дискуссиях, материалы которых стали регулярно печататься на страницах альманаха. Например, в выпуске за 1999 год темой круглого стола была роль пиршества и питания в истории. Наиболее спорной оказалась статья Т. С. Кондратьевой «От царской подачи к кремлевскому распределителю»¹⁷⁶, где автор проводила довольно смелые обобщения, находя сходство между системой дарения в Московском царстве и закрытой системой распределения «спецпайков» в СССР. Против таких обобщений выступили Л.М. Баткин¹⁷⁷, и Гуревич А. Я., в то время как П. Ю. Уваров наоборот, поддержал Т. С. Кондратьеву, заметив, что обширные обобщения вполне допустимы в трудах по антропологии, где они не встречают особенных возражений, но в исторических трудах такие обобщения почему-то всегда встречают отчаянное сопротивление¹⁷⁸. Л.М. Баткин, как видный представитель «старых», довольно часто в таких дискуссиях выступал своеобразным «прокурором» в отношении «новых», которые постоянно выступали с сообщениями, где старались адаптировать почерпнутые в зарубежной литературы идеи и теории к своей профессиональной тематике. В частности в альманахе за 2000 год он подверг серьезной критике попытки Юрганова А. Л. рассуждать о возможной сослагательности в российской истории¹⁷⁹.

«Старые» продолжали отстаивать свои идеалы, как, к примеру, это делает А. Я. Гуревич в своей статье «Подводя итоги…»¹⁸⁰, где он вновь выступает апологетом социальной истории в стиле Марка Блока и Фернана Броделя, в то же время заявляя о своем неприятии нигилизма в отношении исторической науки, признание раздробленности ее на мелкие части¹⁸¹

В это время «новые», то есть люди, появившиеся в альманахе благодаря посредничеству Ю. Л. Бессмертного, и позже продолжали активно воспринимать разнообразные западные теоретические новации, что сказывалось также и на тематике. Например, И. С. Лучицкая под влиянием идей западной историографии обратилась от изучения образов «свой –чужой» к изучению визуальных источников – иллюстраций к средневековым хроникам.

Визуальный поворот стал одним из важнейших трендов в развитии альманаха в 1998 – 2002 годах. Печатались в альманахе не только переводы статей, активно использовавшие изображения как источник¹⁸², но и статьи российских авторов¹⁸³. Более того, визуальные источники становились темами статей и ученых-русистов¹⁸⁴. Другое модное направление в 1998–2002 – власть и ее репрезентация, символика властных отношений, рассматривавшаяся нередко на визуальных источниках¹⁸⁵.

Г) Репрезентация исторического материала в изложении российских историков в «Одиссее» становилась все менее отличимой от той, которая предлагалась в работах зарубежных историков. Постепенно точки зрения постсоветских исследователей и их коллег из США и Европы сходились, что было обусловлено тем, что более молодые историки, нежели поколение создателей альманаха, уже имели совершенно иной теоретический багаж, в основном состоящий из почерпнутых на западе исследовательских идей. Несмотря на остававшееся своеобразие толкования исторического материала¹⁸⁶, авторы альманаха в целом усвоили полученные в ходе рецепции методы и приемы исследования и начали успешно применять к разрабатываемым ими темам.

Таким образом, на завершающем этапе рассматриваемого нами периода, который охватывает 1998–2002 годы, рецепция западных идей приняла более полный характер. Воспринятые концепты фактически вытеснили изначально присущие сетевому сообществу, сформировавшемуся вокруг «Одиссея», теоретические установки. Фактически ближе к 2002 году заканчивается процесс полного обновления компендиума теоретического знания – то, что в 1989 году воспринималось как нечто естественное и не поддающееся сомнению, в 2002 году воспринимается как устаревшее и неактуальное. Использование терминологии и тематика статей говорит о том, что авторы альманаха стали намного более осведомленными в зарубежной историографии. Характерные для 1990-х годов зачастую не совсем отражающие суть рассматриваемого концепта трактовки российских историков уходят в прошлое, теперь историки предпочитают применять воспринятые идеи на практике. Авторы альманаха выпускаю отныне статьи весьма сходные со статьями на аналогичную тематику, выходящие за рубежом.