Литература по Идеологии / Европейская перспектива Беларуси

Незавершённое приключение под названием Европа

возвращения к активной службе, как только экономика восстановится после кратковременного спада) в настоящее время превращаются в «уволенных по сокращению штата» (то есть в людей, в которых не нуждаются для сохранения баланса в экономических отчётах; в людей, в отсутствие которых жизненный уровень нации будет намного выше, чем с ними). В отличие от тех, кого переводили в «резервную трудовую армию», попадание в категорию «уволенных по сокращению штата» скорее выглядит как пожизненное заключение без права досрочного освобождения, чем временное невезение. Заокеанские разгрузочные земли для произведённого дома излишка уже недоступны, в то время как перспективы переработки этих излишков дома, мягко говоря, туманны. Существующие в наше время перерабатывающие ресурсы, изначально созданные для других целей, просто не справятся с новыми задачами. Они не обладают достаточной силой для работы такого масштаба. Накопление произведённых дома «уволенных», их повторное принятие в общество потребления, в котором они были, как «дефектные», негодными потребителями, высланными и отнесёнными в категорию «низших слоев общества», также невозможно. Не похоже, что можно заручиться общественной поддержкой в вопросе возвращения резервных производителей к активной службе.

Великое европейское изобретение – «социальное государство» (обычно

ошибочно называемое «государством всеобщего благосостояния», или état providence) – зародилось в контексте суверенного государства, которое полно-

стью управляло «национальной экономикой» и распоряжалось финансами. Оно выразило намерение основать законность государства на страховании граждан от последствий повсеместного сокращения, исключения и отвержения. Социальное государство обещало внести уверенность и безопасность в жизнь, которой в ином случае управляли бы хаос и случайность. Если несчастный спотыкался и падал, то рядом всегда оказывался кто-то, готовый помочь ему опять встать на ноги.

Сегодня социальное государство отступает на задний план. Оно возникло как локальное дополнение к глобальной, внешней и экстенсивной индустрии по «переработке и замещению излишка» (waste disposal-and-recycling). Оно и воспринималось как такое дополнение, будучи задуманным для решения глобальных проблем, связанных с излишком. Точнее, оно должно было подчистить управляемую массу «человеческих излишков» после того, как «глобальные методы» завершили свою работу. Социальное государство не должно было заменить собой такие «глобальные методы», а также не должно было брать на себя весь суммарный объём остатка, как только «глобальные методы» окажутся недоступными. И менее всего оно обязывалось брать на себя «человеческий излишек», как и находить для него место, «излишек», производимый ещё в боль-

231

Зигмунт Бауман

шем количестве в других странах, вступающих сейчас в стадию модернизации. С возникающими на современном этапе проблемами социальное государство не в состоянии справиться. Простое расширение средств обслуживания здесь уже не поможет.

Европа, однако, должна как-то приспособиться к постоянному (возможно, даже неустранимому) присутствию большой массы людей, надолго выброшенных за пределы экономического круговорота, людей, ненужных в качестве производителей и бесполезных как покупатели. Сегодня таких людей называют «внеклассовыми». Это имя присваивается той категории людей, для которых закрыт путь к успеху. Считается, что причиной является неспособность или нежелание перестроиться. Если проблема в отношении «людей из низших слоёв общества» состояла в том, чтобы повысить низкий статус или поощрить попытки самим выкарабкаться из низов, используя собственную находчивость

иусердие, то проблема, связанная с «внеклассовыми» людьми, состоит в том, чтобы удержать их на безопасном расстоянии от «обыкновенных» людей и избежать убытков. Проблема «низших слоёв» превратилась одновременно в социальную и политическую проблему. В общем и целом, в проблему закона и порядка. «Человеческий излишек» был переквалифицирован и перемещён из сферы социальной в область уголовной и исправительной политики, туда же направились общественные фонды, выделенные для решения проблем.

Все эти перемены и неудачи, которые являются раздражающими и болезненными внутри Европы и на её глобальных аванпостах, усугубляются в частях мира, «европеизированных» совсем недавно, которые только сейчас (на уже «заполненной» планете, без доступных «свободных пространств») сталкиваются с прежде не известным феноменом «избыточного населения». Ни соседние, ни дальние страны не будут привлекать этот избыток, так же как невозможно будет, как это было раньше, заставать их принять и разместить его у себя. Те, кто «поздно вступил в (порождённую Европой) эпоху модерна» (latecomers to modernity), оставлены вариться в собственном соку и искать локальные решения для глобально возникшей проблемы.

Племенные войны и резня, увеличение числа «партизанских армий» и откровенных бандитских группировок, быстро сменяющих друг друга и уничтожающих в ходе этого процесса «избыточное население» (обычно безработных

имолодёжь, не имеющую перспектив), – это один из вариантов «локального решения глобальной проблемы», которым пытаются воспользоваться те, кто «поздно вступил в эпоху модерна». Сотни тысяч людей изгоняются из своих домов, уничтожаются или вынуждены спасать жизнь бегством, покидая разрушенные и опустошённые страны. Вполне возможно, что наиболее активно развивающейся индустрией на пространстве «припозднившихся» является мас-

232

Незавершённое приключение под названием Европа

совое производство беженцев. Недавно британский премьер-министр, предчувствуя или вторя настроениям, преобладающим в остальной части испуганной и обеспокоенной Европы, предложил этот как никогда избыточный продукт индустрии выгрузить «около их родины», временно создав постоянные лагеря (обманчиво названные «безопасными укрытиями»), для того чтобы удерживать «локальные проблемы» на локальном уровне и пресекать в зародыше попытки «опоздавших» последовать примеру пионеров модерна, искавших глобальные (и исключительно эффективные) решения для локально созданных проблем. Но сделано это должно быть, по меньшей мере, не за счёт Европы.

Важно, однако, отметить, что попытки сдержать прилив «экономической миграции» в Европу не могут и скорее всего не смогут достичь стопроцентного успеха. Продолжительное страдание приводит миллионы людей в отчаяние, а в нашу эпоху глобализированного криминала мы едва ли можем надеяться на уменьшение числа преступников, жаждущих заработать доллар или несколько миллиардов, превращая безысходность в капитал. Поэтому миллионы мигрантов странствуют по маршрутам, когда-то проложенным людьми, выброшенными европейской теплицей модерна, – только в другом направлении и без помощи армий завоевателей, торговцев и миссионеров. Истинное значение результата этого процесса и его многочисленных влияний до сих пор не выявлено, осознать его нам ещё только предстоит.

В данный момент Европа и её заморские филиалы (такие как Соединённые Штаты и Австралия) начинают искать решение новых и неизвестных прежде проблем при помощи тех средств, которые нечасто использовались в европейской истории. Это скорее внутренние, чем внешние средства, центростремительные вместо центробежных, имплозивные вместо эксплозивных. Эти средства походят на ограничения, которые направлены против нас самих, – барьеры, которые увенчаны рентгеновскими аппаратами, и замкнутый круг телевизионных камер, всё увеличивающееся количество служащих в иммиграционных бюро и пограничников снаружи, сеть иммиграционных законов по натурализации, направленных на содержание беженцев в строго охраняемых и изолированных лагерях или на возвращение назад задолго до того, как появится возможность потребовать статус беженца или политического заключённого. Короче говоря, эти средства ведут к закрытию собственных дверей, в то же время делая очень мало, если вообще что-то, для исправления ситуации, которая и вынудила это закрытие.

233

Зигмунт Бауман

Наоми Кляйнo отметила ещё более сильную и более распространённую тенденцию (которая возникла в ЕС, а затем распространилась и на США), ведущую к укреплению этой «многоярусной региональной крепости».10 «Неприступный континент образован союзом государств, объединивших усилия для вытягивания подходящих торговых скидок у других стран, в то время как общие внешние границы патрулируются в целях сдерживания прилива людей. Но если материк на самом деле хочет оставаться крепостью, то необходимо впустить пару бедных стран за свои стены, чтобы было кому делать грязную работу и таскать тяжести».

НАФТА – внутренний рынок США, расширенный для включения Канады и Мексики (как отмечает Кляйн, «после нефти иммигрантская рабочая сила становится топливом № 2 для юго-западной экономики» США), в июле 2001 был дополнен так называемым «планом Surp», согласно которому мексиканское правительство установило жесткий контроль над своей южной границей, тем самым эффективным образом остановив поток обнищавших людей, текущий из стран Латинской Америки в США. После этого сотни тысяч мигрантов были остановлены, взяты под стражу и депортированы мексиканской полицией, прежде чем успели достичь границы. Что касается крепости Европа, отмечает Наоми Кляйн, то «Польша, Болгария, Венгрия и Чехия являются крепостными постмодерна, занятыми на низкооплачиваемом производстве, где одежда, электроника и машины производятся за 20–25 процентов от затрат, необходимых для их производства в Европе». Внутри континентальной крепости установлена «новая социальная иерархия» в попытке решить загадку квадратуры круга – найти баланс между очевидным противоречием и не менее важными постулатами: между герметичными границами и свободным доступом к дешёвой, неприхотливой и покорной рабочей силе, готовой принять и исполнять всё, что ей будет предложено; или между свободной торговлей и потворством антииммиграционным настроениям – баланс, за который, как за соломинку, пытается ухватиться правительство, ответственное за ослабление суверенитета государств-наций. «Как можно оставаться открытым для бизнеса и закрытым для людей?» – вопрошает Кляйн. И отвечает: «С лёгкостью. Сначала надо расширить периметр. Потом ограничить возможности». Капиталы, которые Европейский Союз весьма охотно и не торгуясь перевёл в страны Восточной и Центральной Европы, подавших заявку на присоединение, были ассигнованы на укрепление их восточных границ.

oНаоми Кляйн (Klein) – канадская журналистка, автор ряда книг и статей. Её книга No Logo многими была воспринята как манифест антиглобалистского движения.

p«Юг» (исп.).

234

Незавершённое приключение под названием Европа

***

Самое время вернуться к нашему вопросу: означает ли всё это, что вековое европейское приключение близится к своему завершению? Лепениес, судя по всему, именно так и думает. По крайней мере, уже во фрагменте, процитированном выше, он обратил внимание своих слушателей на тот факт, что Европа, по крайней мере в долгосрочной перспективе, потеряла не только ориентиры, но и желание их восстановить или создать новые. Он предупредил, что потеря качеств, которые всегда были торговой маркой Европы, лишило её статуса привлекательного примера для других обитателей планеты. Можно даже продвинуться на шаг дальше Лепениеса, предположив, что Европа потеряла зрение (дальновидность). Хуже того, Европа потеряла порыв и волю к приключениям. Во всяком случае, создаётся именно такое впечатление, когда слушаешь людей, избранных европейскими государствами, чтобы говорить и действовать от их имени. Читая текст Маастрихтского соглашения – документа, обрисовавшего будущее Европы и цель, над воплощением которой трудятся сегодня полмиллиарда евро- пейцев, – вряд ли кто-то будет переполнен «конституционным патриотизмом» того типа, в котором Юрген Хабермас обнаружил возможную обезвреженную версию национальных и общественных чувств, или каким-либо другим сильным чувством, за исключением скуки… Если этот или последующий «Договор о вступлении» является современным эквивалентом «Коммунистического манифеста», «Декларации прав человека и гражданина» или «Американской декларации независимости», то остаётся мало надежд на возможность следующей главы европейского приключения, на Европу как закваску общей человеческой истории…

Европейцы вместе с американцами и японцами сегодня являются самыми страстными и неутомимыми путешественниками. «Количество миль на человека в год», приходящееся на европейцев, наверно, многократно превышает число, которым могут похвастаться жители других континентов. Но Европа нацелена вовнутрь себя. Обращение к остальному миру больше не является её миссией. Сейчас это место туристических поездок. Но только при условии, что там быстро обслуживают, официанты улыбаются, удобства в полном порядке, снабжение хорошего качества, а цены умеренны. Туристы редко вступают в разговоры с местными жителями. Если они и спорят, то большей частью по поводу цен на рынках. Основой отношений туристов и коренного населения является не что иное, как обслуживание-за-деньги. Мы встречаемся как покупатели и про- давцы – конечно, с улыбкой, но, знаете ли, ничего личного… По окончании сделки мы разойдёмся, и каждый из нас уйдёт своим путём… Торговля – вот что объединяет нас, и давайте оставим всё остальное там, где оно и должно быть – в

235

Зигмунт Бауман

тишине. То, что ты и я можем предложить друг другу, имеет рыночную стоимость, и кто такие мы с вами, чтобы подвергать сомнению решения рынка?

Не все европейцы (или американцы) путешествуют по миру как туристы. Многие едут в дальние страны, чтобы продавать. В некоторых случаях продуктом для продажи выступает собственная страна или континент, а также право рассматривать и обращаться с остальным миром как собранием туристических мест и торговых представительств. Наоми Кляйн как раз и описывает один из таких опытов. Перед Шарлот Бирс, заместителем по общественной дипломатии и общественным вопросам, администрация США поставила задачу «тщательно изучить имидж Соединённых Штатов в других странах»11: «Когда Бирс была в Египте в январе 2002 года с целью улучшить образ Соединённых Штатов среди тех, кто в арабском мире формирует общественное мнение, дело не заладилось. Мухаммед Абдель Хади, издатель газеты Al Ahram, покинул встречу с Бирс, разочарованный тем, что она, казалось, больше внимания уделяет неопределённым американским ценностям, чем конкретной политике США. “Как бы вы ни старались им объяснить, – сказал он, – они всё равно не поймут”».

Кляйн указывает на то, что США придерживаются принципа односторонности в сфере международного права, на увеличение неравенства в распределении богатства в планетарном масштабе, на наступление на иммигрантов и нарушение прав человека, чтобы сделать вывод, что «проблема Америки не в её бренде, а в её продукте». «Если они разгневаны, а таких несомненно миллионы, то это потому, что они видят, как политики США не выполняют своих обещаний». То, что «они» видят и принимают к сведению, это не только удобные кроссовки Nike и соблазнительные куклы Барби, ставшие представителями американских (западных) ценностей в мире. «Они» знают из личного опыта, «что начало пути кроссовок Nike» может быть «обнаружено на унизительных полулегальных фабриках Вьетнама, а небольшой комплект одежды для Барби – в детском труде на Суматре…». И это только несколько примеров деятельности многонациональных корпораций, которые, будучи защищёнными борьбой, ведущейся за распространение американских (и западных) ценностей, «весьма далеки от выравнивания глобального поля при помощи работы и технологий для всех, они используют наиболее бедные страны на планете … для получения невообразимых доходов»12. Мало кто на земле не слышал послания о демократии и свободе, которое повторяется при каждом удобном случае и без оного. Но если те, кто истолковывает эту весть, исходят из поведения «посланников», то их можно простить за то, что они понимают «свободу» как эгоизм, а «демократию» – как «право сильного». Их можно простить за косые взгляды, которые они бросают на посланников, и особенно на пославших их, кого они подозревают ответственными за этот обман.

236

Незавершённое приключение под названием Европа

Можно понять, почему они настаивают на таком переводе, который отвергает явное содержание послания. Они прекрасно знают из собственного повседневного опыта, что капитуляция перед властью мирового рынка, который объявляется условием демократии и свободы, беспощадная конкуренция, которую эта власть ставит на место дружественного сотрудничества и поддержки, и последующая массовая приватизация и дерегулирование лишают их рабочих мест, ферм, домов и общины и мало что дают взамен – ни школ, ни больниц, ни электричества, ни питьевой воды, более того – ни человеческого уважения, ни перспектив возможного улучшения ситуации в обозримом будущем. Таким образом, рынок претендует на глобальное доминирование. Процитируем Наоми Кляйн в последний раз: «Армии голодающих, уволенных людей, в чьих услугах больше не нуждаются, чей стиль жизни сброшен со счетов как “отсталый”, чьи основные потребности остаются неудовлетворенными. Ограда социального исключения может сбросить со счетов целую индустрию, им ничего не стоит списать со счетов целую страну, как это случилось с Аргентиной. А в случае с Африкой целый континент был изгнан в глобальный теневой мир, стёрт с карты и из новостей. Он проявляется только во время конфликтов, когда на его жителей глядят с подозрением как на потенциальных членов народного ополчения, предполагаемых террористов или антиамериканских фанатиков»13.

Рассматривать жертвы безудержной глобализации финансовых и потребительских рынков в качестве первой и основной угрозы безопасности, а не в качестве людей, которым необходима помощь и которые имеют право на компенсацию за разрушенную жизнь, в определённом смысле выгодно. Во-первых, это позволяет избавиться от угрызений совести. Ведь речь идёт о врагах, «презирающих наши ценности» и не выносящих вида мужчин и женщин, живущих в условиях свободы и демократии. Во-вторых, это позволяет перенаправить те фонды, которые иначе были бы «потрачены впустую», на уменьшение неравенства и ослабление враждебности, на укрепление военного производства, продажу оружия и увеличение прибыли акционеров, улучшая тем самым статистику занятости и поднимая уровень оптимизма. Наконец, что не менее важно, это укрепляет слабеющую потребительскую экономику, преобразуя распространённый страх в отсутствие безопасности в побуждение купить небольшую крепость на колёсах (например, абсолютно ненадёжный как снаружи, так и внутри, работающий на газе и всё ещё дорогой «Хаммер» или спортивный внедорожник) или устанавливая непопулярные, но выгодные «права на бренд» или «права на интеллектуальную собственность», под предлогом предотвращения получения доходов, которые могут быть извлечены при помощи нарушения этих прав террористическими ячейками.

237

Зигмунт Бауман

Это также позволяет правительствам избавиться от раздражающей необходимости демократического контроля, выдав политический и экономический выбор за военную необходимость. Америка, как всегда, берёт инициативу в свои руки, но за ней пристально наблюдают идущие по пятам европейские правительства. Недавно Уильям Беннетq в своей книге, удачно названной Почему мы сражаемся: моральная чистота и война с терроризмом, очень точно подметил, что «угроза, с которой мы сегодня сталкиваемся, является и внешней и внутренней. Она внешняя, поскольку существуют государства и группы, желающие атаковать Соединённые Штаты, и внутренняя, поскольку обусловлена наличием людей, пользующихся этой возможностью, чтобы продвинуть лозунг “Осуди Америку первым”. Этот страх обусловлен или ненавистью к американской идее свободы и равенства, или непониманием этих идей и того, как их воплощают»14. Беннет убеждён, что доминирование идеологического глянца над практикой уже достигло полного размаха. Взять хотя бы «Патриотический акт США», недвусмысленно направленный на людей, чья политическая деятельность защищена конституцией, и тем самым легализирующий скрытое наблюдение, обыски без ордера, равно как и другие способы вторжения в частную жизнь, а кроме этого заключение в тюрьму без обвинения и предание военному трибуналу.

Неудивительно, что Европа и её разбросанные по миру отпрыски всё более погружаются в самих себя. Мир больше не выглядит манящим. Он оказался недружелюбным, предательским, дышащим ненавистью. Этот мир необходимо сделать безопасным для нас, туристов. Это мир, постоянно находящийся в состоянии «войны цивилизаций», мир, в котором любой шаг сопровождается риском. Туристы, осмелившиеся пойти на этот риск, должны быть начеку и оставаться бдительными. Но самое главное, они должны держаться безопасных убежищ, обозначенных и защищённых троп, проложенных ими в этой дикой местности для собственного использования. Забывший эти наставления действует на свой риск и страх и должен быть готов выдержать неминуемые последствия.

В ненадёжном мире безопасность – это название игры. Это основная цель игры и её высшая ставка… Это ценность, которая на практике, если не в теории, «отталкивает» все остальные ценности, включая ценности наиболее дорогие «нам» и ненавистные «им», и являющиеся основной причиной «их» желания нанести «нам» вред. В таком ненадёжном мире, как наш, личная свобода слова и действия, право на частную жизнь, доступ к истине и все те вещи, которые обычно мы связываем с демократией и под знаменем которых идём на войну, должны быть приведены в порядок и взвешены. По крайней мере, это то, чем руководствуется официальная версия, подтверждённая практикой. Правда состоит

qУильям Беннет (William J. Bennett) – американский политик, с 1985–88 – ми- нистр образования.

238

Незавершённое приключение под названием Европа

втом, что мы не можем эффективно отстаивать наши свободы дома, отгораживаясь от всего остального мира, уделяя внимание только внутренним делам…

Есть веские причины полагать, что в глобализированном мире, когда положение каждого повсюду обусловливает положение других и в свою очередь определяется положением других, невозможно «сепаратно» владеть свободой и демократией – в одной отдельной стране или нескольких избранных странах. Судьба свободы и демократии в каждой стране определяется и устанавливается на мировом уровне – и только на этом уровне их можно защитить с реальными шансами на долговременный успех. Ни одно государство, даже хорошо вооружённое, уже не в силах решительно и безоговорочно защитить определённые внутренние ценности, отворачиваясь от мечтаний и стремлений тех, кто находится за его пределами.

Но мы, европейцы и потомки европейцев, осевшие в бывших заморских колониях, отворачиваемся. Мы держимся за наше богатство и умножаем его за счёт бедного внешнего мира. Достаточно привести всего лишь несколько примеров. Если 40 лет назад доход 5% самой богатой части мирового населения был

в30 раз больше, чем доход 5% самой бедной части, то спустя 15 лет это цифра увеличилась до 60, а в 2002 достигла 114. Жак Атталиr в книге Путь человека15 отмечает, что половина мировой торговли и большая часть мировых инвестиций составляют доход всего 22 стран, в которых проживает не более 14% мирового населения, в то время как 49 наиболее бедных стран, в которых проживает 11% населения мира, получают менее 1% от мирового продукта – практически столько же, сколько составляет суммарный доход трёх самых богатых людей планеты. 90% всего мирового капитала находится в руках 1% жителей планеты. Танзания за год получает прибыль в USD 2.2 млрд, которые нужно разделить на 25 млн человек. Доход банка «Goldman Sachs» составляет USD 2.6 млрд в год, которые приходятся на 161 владельца акций. Европа и Соединённые Штаты тратят каждый год USD 17 млрд на корм скоту, в то время как, согласно мнению экспертов, не хватает всего USD 19 млрд, чтобы решить проблему голода в общемировом масштабе. Джозеф Стиглиц как-то напомнил министрам торговли, готовящимся к встрече в Мексике16, что средняя денежная субсидия на корову

вАмерике «равна уровню бедности в 2 доллара, на которые пытаются прожить миллиарды людей». В то же время дотации на хлопок в размере USD 4 млрд, выплаченные Америкой 25 тысячам обеспеченных фермеров, «обрекают на нищету 10 миллионов африканских фермеров и намного превосходят скупую помощь, предоставляемую Соединёнными Штатами некоторым из пострадавших

rЖак Аттали (Jacques Attali) – французский экономист, 1981–1991 – советник президента. В 1991 стал первым президентом Европейского банка реконструкции и развития.

239

Зигмунт Бауман

стран». Периодически приходится слышать, как Европа и Америка публично обвиняют друг друга в «несправедливых сельскохозяйственных правилах». Однако, как подмечает Стиглиц, «ни одна из сторон не желает идти ни на какие уступки». И это несмотря на то, что ничто, кроме существенных уступок, не убедит других перестать смотреть на бесстыдное проявление «грубой экономической власти США и Европы» иначе, как на усилия отстоять привилегии привилегированных, защитить богатство богатых и удовлетворить их интересы, которые, по мнению остальных, сводятся к накоплению всё большего и большего богатства.

***

Что ж, в третий и последний раз позвольте мне повторить вопрос: закончилось ли историческое время европейского приключения, а точнее, время для Европы как приключения (adventure)?

Мне кажется, что никогда до этого Европа так не нуждалась в смелости (needed to be adventurous) как сейчас. И никогда ранее наша планета, которую привилегированная и богатая Европа делит с несчастной и обездоленной частью человечества, не нуждалась в смелой Европе так, как сейчас. Она нуждается

вЕвропе, обращённой за свои пределы; в Европе, настроенной критически к существующей сегодня тенденции к бездействию и самоизоляции; в Европе, соверщающей усилие для того, чтобы преодолеть нынешнее состояние и, кроме того, нынешнее состояние остального мира. Короче говоря, мы нуждаемся в Европе, выполняющей миссию планетарного значения.

8 марта 1994, обращаясь с речью к Европейскому парламенту, Вацлав Гавел,

впоследующем президент Чешской Республики, сказал, что Европа нуждается

вхартии, которая определила бы, что означает быть Европой или быть европейцем. Она нуждается в «хартии европейской идентичности» для наступающей эры, эры планетарной борьбы за то, чтобы обрести контроль над неизбежной и

неуклонной унификацией [человечества]. Я сказал бы, что мы нуждаемся в манифесте европейского raison d’êtres в эру глобализации.

Одной из групп, последовавшей призыву Гавела, был «Союз “Европа” Германии» («Europa-Union Deutschland»t), в результате чего 28 октября 1995, во время 41 союзного конгресса в Любеке17, была принята «Хартия европейской идентичности». После ожидаемой преамбулы, посвящённой «Европе как общности судьбы», следуют два раздела, заслуживающие более пристального внимания. В первом разделе речь идёт о «Европе как общности ценностей»; здесь перечисляются такие ценности, как толерантность, человечность и братство, в качестве

240