Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Литература по Идеологии / Европейская перспектива Беларуси

.pdf
Скачиваний:
39
Добавлен:
31.05.2015
Размер:
8 Мб
Скачать
☆

Европейская идентичность как горизонт белорусского воображения

соответствующей публичной сферы, в рамках которой граждане могут реализовывать свои права за пределами нации-государства. Это также побуждает к осмыслению глобального измерения интеграции ЕС. Гражданство, управление и демократия должны рассматриваться как постили транснациональные по источникам и космополитические в практическом плане, что требует учёта культурных измерений глобализации.47

Согласно Ю. Хабермасу, «общеевропейскую публичную сферу нельзя представлять как проекцию известной нам структуры с национального на европейский уровень. Она будет возникать из взаимной открытости друг другу существующих национальных универсумов»48. Однако само понимание такого гражданского общества формируется с трудом и сложно отрывается от аналогий с национальным гражданским обществом и, соответственно, национальной гражданской идентичностью. Многими исследователями в качестве первого шага к такому обществу рассматривается развитие европейского публичного пространства и постнационального гражданства.

Понятие европейского постнационального гражданства, полагает Диленти, является более значимым идеалом, чем понятие «европейского единства», оно может предложить более нормативно обоснованную точку референции для европейской идентичности.49 Согласно А. Амину, новая идея Европы может базироваться на двух принципах. Во-первых, принципе гостеприимства, который Ю. Кристева этимологически связывает с исходным греческим определением этоса как обычая предоставления постоянного убежища. Такой принцип становится всё более важным в современной мультикультурной Европе. Во-вторых, принципе, проистекающем из сократовского понимания свободы как взаимной связи, составляющей основу идентификации и принадлежности. Быть ев- ропейцем – значит решать проблему взаимодействия между чужаками с целью конструирования общей публичной сферы и этоса солидарности. Этот процесс включает больше, чем взаимное признание другого в его/её инаковости, как к тому недавно призывали Хабермас и Деррида, говоря о Европе как «единстве в различии».50 Взаимная связь требует отказа от поиска того, кто первый назвал себя европейцем, а также от навешивания всякого рода ярлыков мигрантам и пр. Она означает, что европейскость есть не предопределённая культурная идентичность, но процесс становления европейцем через встречу различий. Принятие европейской идентичности оказывается полем осознанного выбора.51

Именно в этой связи проблема гражданства в последние годы вышла в центр европейских исследований. Речь идёт о том, что гражданство больше не может привязываться исключительно к национальной принадлежности. Формы постнационального гражданства предполагают включение и участие в структурах наций-государств, не требуя формальной принадлежности к национально

81

Григорий Миненков

определённым сообществам.52 Европейское гражданство выступает потенциальной основой коллективной идентичности Европы и идеи инклюзивного сообщества за пределами нации-государства.53 При этом, согласно Сойсал, нужно учитывать многообразие источников европейской гражданской идентичности, а также её тесную связь с культурной идентичностью. По словам Диленти, «мы ныне живём в эпоху, в которую стало невозможным возвращение к одной из великих грёз проекта модернити, а именно: к созданию единого принципа интеграции, способного объединить сферы экономики, политики, культуры и общества»54.

Данная проблема становится всё более острой в связи с нарастающей мультикультурностью и полиэтничностью Европы в результате миграции и необходимостью защиты прав на собственную культуру.55 Одновременно меняются представления об идентичности коренных европейцев, всё шире утверждается идея многообразия и текучести идентичностей. Именно поэтому на передний план выходит проблема гражданской транснациональной идентичности,

космополитической идентичности в целом. А. Мелуччи развивает в этой связи тему несогласованности современных конфликтов с традиционными формами репрезентации, и особенно политической репрезентации. В результате формируется скрытая сеть групп, мест встречи и кругов солидарности, глубоко отличающаяся от традиционного образа политически организованного актора. Солидарность, отмечает Мелуччи, принимает культурный характер и размещается на территории символического производства в повседневной жизни. Во всё большей степени проблемы индивидуальной идентичности и коллективного действия переплетаются: солидарность группы неотделима от личного поиска и повседневных эмоциональных и коммуникативных потребностей участия в сети.56 Старая европейская идея с этим справиться не может.

Всё это ставит вопрос о новой идее Европы, о том, каким образом Европа может стать действительно Европой, избегая ксенофобии, закрытости и т. п.57 Амин отмечает, что фигура беженца – сейчас массовая, но фактически бесправная фигура в Европе – должна способствовать радикальному переосмыслению традиционного подхода к наделению правами через национальное гражданство. В такой новой идее Европы принцип убежища, ненационального гражданства может стать смысловым ядром права на признание.58 С этим сочетается принцип гостеприимства, которое представляет собой не просто равнодушную толерантность, но безусловную ответственность за другого, предоставление другому пространства признания. Как отмечает М. Дикеш, «гостеприимство в этом смысле означает отказ от понимания хозяина и гостя как заранее предписанных идентичностей. Речь идёт о взаимном конститутивном признании друг друга, которое столь же реляционно и подвижно, как и все идентичности»59.

82

Европейская идентичность как горизонт белорусского воображения

В политическом плане это означает движение Европы к постнациональному политическому устройству в плане углубления и расширения (для резидентов, а не только граждан) конституционно защищаемых универсальных прав и, соответственно, развитие «конституционного патриотизма». Эти права должны базироваться, как показывает Сойсал, на личностном, а не территориальном начале, что соответствует современной социальной мобильности и движению идентичностей. Как отмечает К. Кэлхун, конституционный патриотизм, опирающийся на «тонкие идентичности и нормативный универсализм» и поддерживаемый режимом соответствующих прав, не «достигает такой солидарности, которая одинаково мотивировала бы всех индивидов». Для этого необходима активная, плюралистическая и агонистическая публичная сфера за пределами государства и режимов его правил, действующая как живое «царство культурной креативности, а также рационального дискурса, царство взаимодействия», в котором конструировались бы и выявлялись новые идентичности, интересы и солидарности.60 В ситуации глобализации гражданство оказывается индексом той степени, в какой общество скорее являет собой пространство для различий, чем институционализирует социальное деление.

4. А что же Беларусь?

Естественным оказывается вопрос: что всё сказанное означает для Беларуси? Ответ на данный вопрос может быть очень длинным, и он не прост. Действительно, сегодня много говорят о европейском пути Беларуси, но мало проясняется, что он, собственно, значит именно в контексте белорусской идентичности. Беларусь всегда стремилась в европейское пространство и начинала свою историю как европейская культура, но при этом постоянно, в силу самых различных исторических причин, оказывалась вырванной из этого пространства. Данную тенденцию отрыва от Европы сознательно поддерживает нынешняя белорусская власть. В итоге, на мой взгляд, сложилась парадоксальная ситуация: белорусам в сокращённой форме нужно пройти определённые этапы, уже пережитые Европой, с тем, чтобы претендовать на европейскую идентичность. И в этом смысле всё, что было сказано выше о процессах и перспективах европейской идентичности, существенно и для Беларуси. Но, с другой стороны, нам нужно подчеркнуть, вероятно, и более важный момент. Каждая страна становится европейской по-своему, по-своему же прочитывая европейский текст. Речь идёт о том, чтобы, оставаясь самими собой, стать понятными другим. Пока Беларусь скорее идёт в обратном направлении и в итоге… становится всё более непонятной самой себе.

83

Григорий Миненков

Попытки осмысливать процессы, происходящие в нашей стране, вне тенденций, характерных для современного мира, обречены на провал. Конечно, однозначно оценить происходящее в мире невозможно. Поэтому современная социальная теория предлагает самые различные концептуальные модели для решения данной задачи. Одной из самых радикальных является, например, социальная теория Ж. Бодрийара. Далеко не со всеми её выводами можно согласиться. Но именно радикальностью своих выводов и оценок Бодрийар побуждает нас серьёзно размышлять о реальных проблемах. При этом важно понять, что то, о чём пишет французский философ, происходит не только «где-то там», но так или иначе влияет на Беларусь, нравится кому-то это или нет.

Важно понять, что означают распространённые ныне суждения о «конце истории», в том числе в интерпретации Бодрийара. Интересны его слова: «Единственная вещь, которую мы пытаемся представить, – как избавиться от нашей истории, которая слишком тяжела, и к тому же начинается снова и снова. И мы мечтаем о любом событии, которое пришло бы извне, из другой истории. Это фантазия, секретная формула тысячелетия, которая могла бы все изменить вокруг. Что-то неизбежно, мы чувствуем это»61. Они сказаны по поводу конца тысячелетия. Но для Беларуси тысячелетие ещё не окончилось: страх перед будущим побуждает к попыткам заморозить время. Отсюда постоянные стремления найти чудодейственную формулу изменения, некую тайну национальной истории, причём независимо от связанных с этим политических коннотаций. Есть ли такая тайна? Или же эта тайна – мы сами и характер нашего действия?

Бодрийар полагает, что данные тенденции являются результатом глобализации. Поставим в этой связи вопрос: не является ли нынешняя ситуация в Беларуси, её неспособность сделать выбор проявлением страха перед историей, отражением неспособности адекватно ответить на вызовы глобализации? И в этой ситуации не начинает ли осуществляться попытка «уйти от истории», задержать прошлое и тем самым предотвратить будущее? Интересно в этой связи замечание Бодрийара: «Чем больше будущее избегает нас, тем больше поиск возврата к истокам, возврата к первичной сцене (как индивидуальной, так и коллективной) становится нашей навязчивой идеей. Как следствие, мы пробуем собрать свидетельства: свидетельства времени прошлого, человеческой эволюции»62.

Особенно ярко подобный поиск выражается в конструировании национальных идентичностей и в попытках сформулировать так называемую «национальную идею», выполняющую функцию отграничивания данной национальной идентичности от других. И именно при формулировании подобных идей чётко проявляется связь интерпретаций истории, или конструирования собственного прошлого, с политическими взглядами и практиками «конструкторов». А. Казакевич удачно раскрывает эту проблему на примере конструирования знания о

84

Европейская идентичность как горизонт белорусского воображения

Великом княжестве Литовском.63 Автор выделяет и подробно анализирует три принципа такого конструирования исторического знания: генеалогия, национальное присутствие, роль власти. Представляется, что на основе данных принципов можно анализировать любой процесс конструирования исторических истоков конкретной идентичности. Речь в данном случае чаще всего идёт об осознании своего места в мире, т. е. осознании своей особости и естественности своего государственного существования, на чём бы оно ни базировалось.

Ярким примером подобного подхода является концепция «русской идеи» русского мыслителя Вл. Соловьёва.64 Очевидно, что под влиянием такой концептуальной структуры начались и поиски «белорусской идеи». Достаточно в этой связи напомнить о концепции И. Абдираловича65. Абдиралович отмечает, что часто в реальной жизни форма подчиняет себе содержание, не давая ему свободно развиваться, хотя любые формы создаются самими людьми. Собственно, эта идея была сформулирована Гегелем и Марксом в виде концепции отчуждения. Необходима же, отмечает Абдиралович, следуя Гераклиту, «льющаяся», изменчивая форма, которая отвечала бы потребностям меняющейся жизни. В то же время, как можно понять из текста Абдираловича, «размытость форм» и делает белорусскую идентичность неопределённой. Задача – найти её устойчивую форму («белорусскую форму жизни»), что фактически противоречит концепту льющейся формы: как только белорусы вернутся на свой изначальный, вечный путь, форма должна приобрести устойчивость и неизменность. Но для этого требуется высокий духовный уровень людей, поскольку именно при низком духовном развитии они и подчиняют свою жизнь внешним формам: «Чем темнее душа, тем безраздельнее господство формулы».

Критикуя европейские формы, Абдиралович фактически следует традиционной для русской мысли критике европейского мещанства, моды, дисциплины, «канцелярии», опираясь на идею «переоценки всех ценностей» Ницше. Отсюда его вывод: «Не мёртвые формы, а сам человек – хозяин своей жизни. Он творит все формы жизни, они зависят от человека, а не человек должен оставаться под мёртвой властью прогнивших форм: религии, морали, законов, общих целей. Время понять, что жизнь управляет формами, а не наоборот, что сам человек, его великая, родственная солнечным лучам душа, её естественные стремления к свету, красоте, правде – содержание жизни, что в истинной независимой жизни нет места ни идеалам, ни жертвам». Именно такой облик должна принять «белорусская идея», точнее, «белорусский путь».

Очевидна противоречивость подобного мыслительного конструкта. Хотя Абдиралович и настаивает на движении, само это движение оказывается просто вечным возвращением на некий изначально существующий путь, от которого народ когда-то уклонился. Понятно, что в таком случае конструировать нечего:

85

Григорий Миненков

организм растёт сам, как растение из почки; нужно только создавать благоприятные условия для роста. Правда, в действительности подобный эссенциализм оборачивается, как правило, самым радикальным конструктивизмом. Судьба такого возвращения к истокам часто оказывается весьма трагичной. Вряд ли стоит подробно напоминать, какими результатами заканчивалось подобное конструирование национальных идентичностей для многих европейских народов в XX столетии.

Другой и, на мой взгляд, более адекватный и соответствующий современным тенденциям социальных изменений подход предлагает В. Акудович.66 Автор констатирует кризис идеи Беларуси, причины которого он видит в характере самой постановки данной проблемы, отмечая бесперспективность данного предприятия в силу ошибочности задаваемой системы координат. Акудович противопоставляет идею Беларуси и, дискурс Беларуси в контексте различения модерного и постмодерного подходов к белорусской идентичности. В отличие от эссенциалистской идеи Беларуси дискурс Беларуси выявляет открытость белорусской идентичности и в какой-то мере совпадает с идеей «льющейся формы» Абдираловича. Процитируем Акудовича: «Беларусь как дискурс Беларуси и Беларусь как идея Беларуси – это две концептуально враждебные позиции, два решительно несовместимых видения как реального, так и а-реального миров. Идея Беларуси – это обычный платоновский симулякр, которым не обозначается нечто реально существующее и который имеет смысл лишь применительно к а-реальности, и к тому же только в её логоцентрическом измерении… Дискурс Беларуси – это определённое измерение вечно движущегося существования, охватывающее все социокультурные феномены… В отличие от идеи Беларуси, выражающейся в некоторой сумме абсорбированных, систематизированных и статично зафиксированных знаков, дискурс Беларуси наперёд ничем не задан… Беларусь как дискурс, противостоя идее Беларуси как таковой, вместе с тем не отрицает всё то, что мы воплощаем в этой идее, чем мы её подкрепляем и обеспе- чиваем, – он отрицает только само понятие идеи и методологию её функционирования». Во многом близки к данной концептуальной структуре и идеи В. Булгакова, в частности, при анализе им концепта национального возрождения.67

Следуя Акудовичу и Булгакову, можно сказать, что осмысление белорусской идентичности и её границ требует сегодня нового типа мышления. Конечно, этот тип мышления должен включаться в контекст европейской идентичности, но последнюю не следует рассматривать как некую неизменную сущность, которую нужно только принять. Европейская идентичность есть дискурсивная формация, в которой в режиме диалога встречаются различные модели европейского дискурса. В этом контексте необходимо, согласимся с Булгаковым, отказаться от маргинальности и вторичности мышления, от комплекса неполноценности, за-

86

Европейская идентичность как горизонт белорусского воображения

висимости от внешних источников мысли; нужно, напротив, научиться вступать в равноправный диалог с другими типами мышления. Требуется конкретный и строгий анализ проблемы, а не просто жёсткие и в чём-то безответственные высказывания о «смерти народа». Ведь сразу возникают вопросы: о каком «народе» идёт речь? Существует ли этот «народ» как таковой? Или это только наша конструкция, которая оказалась не в ладах с реальностью, и тогда мы начинаем проклинать реальность? Кроме того, важно учитывать историю развития той или иной нации.

В этой связи весьма удачно роль исторического наследия в определении различия путей развития Украины и Беларуси после распада СССР показана в работе М. Нордберга и Т. Кузио68. Авторы видят истоки этих различий в различной степени развитости национального сознания – что обусловливается предшествующим историческим развитием украинского и белорусского наро- дов – более высокой в Украине и более низкой в Беларуси. Анализ, предложенный авторами, во многом дополняет подходы Акудовича с точки зрения того, как необходимо строить конкретный национальный дискурс, а не просто рассуждать о некой абстрактной «белорусской идее».

Подчеркнём, что в центре национального воображения, как и воображения любой иной идентичности, находится концепт границы. Граница как утверждение отличия от другого – это разрыв тождества, встреча и переход своего и чужого. Границы – это событие.69 При этом важно всегда иметь в виду политическое и культурное измерения границы, которые, стремясь в идеале к совпадению, никогда его не достигают. Модернити задаёт тенденцию конструирования политических и культурных границ в духе их фактического совпадения. Результатом стали катастрофы двух мировых войн, этнические чистки и т. п. явления. Причём, как показывает опыт, самое опасное начинается тогда, когда некоторая культура, пытаясь утвердить свою идентичность, всё время сосредоточена на установлении границы и, соответственно, своего отличия от других. Классическим сюжетом, отражающим названный феномен, является известная дилемма «Россия» и «Запад» и продолжающийся уже два столетия «спор» славянофилов и западников в России. Заметим, что нынешние белорусские власти перетягивают этот спор в границы белорусской культуры, пытаясь почти анекдотически представить себя антизападным форпостом, охраняющим ценности некой «славянской цивилизации». Продолжение названного спора в современной России вкупе с имперским сознанием перекрывает пути выхода российского общества к самодостаточному развитию.

«Запад» в данной конструкции – это не те или иные конкретные страны и общества, но исключительно «значимый другой», миф, фиксирующий границу собственной идентичности. Причём граница, как ни парадоксально, проведена

87

Григорий Миненков

«извне», поскольку «Запад» – это смысловая точка, а «Россия» – феномен производный и представляемый лишь в негативной форме, в категориях непринадлежности к «Западу». Фактически, хотя и с иными знаками, воспроизводится всё та же логика европоцентризма. При этом данная граница – как бы двусторонняя: она ограждает Россию не только для того, чтобы в неё не проникало западное, но и чтобы не тратилось, не терялось, «не расплёскивалось» своё. Этой же логике следует и вообразившая себя неким имперским центром белорусская власть. Сосредоточённость на границе тем самым обнаруживает незавершённость и закомплексованность соответствующей культуры. Отсюда же и смысл, который придаётся в конструировании русской (а сегодня и белорусской) идентичности войнам: они показали именно «другим», какие мы есть на «самом» деле, и при этом не просто защитили, но и расширили наши границы.

Иными словами, анализируя ту или иную культуру как совокупность «практик ограничивания», мы всегда должны исходить из той конкретной ситуации, в рамках которой порождаются культурные конструкты. Это – ситуация многочисленных голосов, реально существующих в том или ином обществе, позиционированных в соответствии с отношениями власти и авторитета. С этой точки зрения, замечает Дж. Фридман, культура не есть нечто там, в каком-то далёком от нас пространстве, которое мы стремимся схватить, какой-то текст или скрытый код. Это – относительно неустойчивый продукт практик производства смысла, многочисленных и социально размещённых актов приписывания смысла миру, многообразных интерпретаций как внутри определённого общества, так и между обществами.70 Это значит, что мы должны реконструировать культуру как поле практик и дискурсов, с которыми связаны конкретные социальные акторы и которые развиваются и изменяются в их взаимодействии. В каждом конкретном случае дискурсы и схемы, соответственно, конкретные границы являются результатом взаимодействия и в этом смысле оказывают обратное влияние на акторов. Именно с этой точки зрения может рассматриваться то, что обозначается как «европейская культура», и, соответственно, конструироваться белорусские дискурсы европеизма.

Иначе говоря, следует исходить из проективного характера культуры. Характерным признаком культуры является наличие схем воображения – и прежде всего воображения границ. Схемы объединяют то, что реально разделено, сводят к одному пункту то, что многообразно. Они показывают единство там, где его нет, и пытаются установить контроль над разделенной траекторией. Подобные схемы достигают определённой степени социальной убедительности, усваиваются многими акторами и становятся «истинными» благодаря действиям, обретая тем самым социальную власть определения, редко оспариваемую. Действительные основания этой власти состоят в том, что подобные схемы не являются

88

Европейская идентичность как горизонт белорусского воображения

«реальными», их необходимо подвергнуть проверке, приблизить к реальности, к «жизни». Чтобы быть успешными, такие попытки должны возобновляться снова и снова. Но в итоге они никогда не достигнут полного успеха – граница устанавливается логикой идентичности, что легко провоцирует на использование силы при конструировании границ.

Особое значение в этом контексте имеет концепт пограничья (borderlands). Этот термин первоначально использовался для описания регионов, расположенных вдоль политических, обычно национальных, границ, для которых характерен высокий уровень экономического, социального и культурного обмена. Постепенно он стал распространяться и на описание ментального, культурного или психологического пространств сначала в США (особенно популярен этот подход при анализе границ между США и Мексикой, США и Канадой), а затем и на геополитические дискуссии об этнической идентичности в Европе. Идея пограничья представляет собой попытку справиться с идентичностями, которые не соответствуют господствующим дискурсам этничности, расы и нации, понять противоречия, которые возникают в случае наложения правовой и политической «большой картины» на реальный жизненный опыт культуры, пересекающей границы.71 Приведём определение пограничья, предлагаемое И. Бобковым: «Термин пограничье определённым образом характеризует топику пространства; это пространство, прилегающее к границе, соединённое и связанное границей, пространство, для которого именно граница является организующим принципом, сущностью и центром притяжения. Пограничье лежит по обе стороны от границы, и его топологический статус парадоксален: пограничье приобретает определённую целостность через факт собственной разделённости, т. е. через динамическое событие разграничения, встречи и перехода Своего и Чужого, или Единого и Иного. Именно это динамическое событие соответствует тому, что в европейском мышлении называется сущностью, центром, принципом, первопричиной, Богом»72. Правда, здесь нужно подумать, насколько целесообразно использование термина сущность. Может, лучше говорить о практиках конструирования сущностей. Очевидно при этом, что на границе происходит не слияние культур и идентичностей, но балансирование между ними, движение между культурами. Именно так, возможно, стоит осмысливать белорусские культуру и идентичность.73

Согласно Х. Бхабха, пограничье сегодня есть не просто географическое понятие, но скорее способ восприятия ситуации культуры, положения в этой культуре «промежуточных» пространств конструирования идентичностей. «Эти пространства “между” становятся фундаментом для выработки стратегий само- сти – индивидуальной или коллективной, – которые порождают новые черты идентичности, новые зоны взаимодействия и попытки переосмыслить идею

89

Григорий Миненков

общества самого по себе».74 Тезис Бхабха нужно серьёзно осмыслить в плане интерпретации белорусского пограничья в контексте конструирования европейской идентичности. В центре подобного осмысления находится поиск ответа на вопрос: каким образом стратегии репрезентации и формирования (субъектов) возникают из разноречивых попыток самоидентификации сообществ, в которых взаимообмен ценностями, значениями и приоритетами действия далеко не всегда основывается на принципах равенства и сотрудничества, а порой и вовсе наоборот – на антагонизме, конфликтности и даже полнейшем взаимонепонимании?

Вернёмся в этой связи к концепции Абдираловича, согласно которой бытие на границе, колебания между Западом и Востоком и отсутствие при этом чёткого выбора и составляют своеобразие белорусской идентичности. Правда, автор, как представляется, несколько упрощает проблему. Ведь ни «Запад», ни «Восток» не представляют собой в реальности нечто единое. Это всегда конструкции, обусловленные временем и политическими задачами, и их нельзя толковать внеисторически. Здесь, сошлёмся на Бхабха, не может быть каких-то заранее предзаданных культурных качеств, жёстко зафиксированных традицией, но имеет место процесс постоянного конструирования, особенно в ситуациях исторических трансформаций. Прямо к ситуации белорусского пограничья относятся следующие слова Бхабха: «“Право” наделять значениями (в отношениях периферии и авторизованной власти) нисколько не определяется господством традиции; оно каждый раз артикулируется заново посредством проявления мощи традиции в условиях неопределённости и противоречивости жизни тех, кто “в меньшинстве”. Признание того, что привносится традицией, является лишь частичной формой идентификации. Посредством реструктуризации прошедшего и внесения в него иновременных культурных конструктов осуществляется изобретение традиции. Этот процесс затрудняет непосредственный доступ к изначальной идентичности и “унаследованной” традиции. Пограничные столкновения культурных различий могут как достигать консенсуса, так и вступать в конфликт. Они способны вносить сумятицу в наши определения традиционного и современного обществ, перекраивать устоявшиеся границы между индивидуальным и общественным, между высоким и низким, бросать вызов традиционному пониманию развития и прогресса»75.

В этой связи мы обращаемся к языку анализа границ идентичностей, разработанному в рамках постколониальных исследований. В частности, речь идёт о концептах гибридности и гибридных идентичностей. Во многом продолжая идеи С. Холла, Бхабха отмечает, что гибридная стратегия, или практика, открывает пространство согласования, в котором силы неравны, но их артикуляция допускает двойное толкование. Согласование делает возможным возникнове-

90