Литература по Идеологии / Европейская перспектива Беларуси
.pdfЕвропа и европейское наследство вплоть до конца XIX века
Кеплера и Галилея ещё связана отчётливым образом с античной theoria как моментом заботы о душе. Однако всё больше в самой науке, и прежде всего в математике, проявляется дух технического овладения [миром], универсальность совершенно иного типа – формализующая универсальность, которая незаметно делает результаты предпочтительней содержания, а господство – пони- мания. Эта наука всё больше раскрывает свой характер как техника, и поэтому всё больше склоняется к технологии и применению. И чем больше этот способ мышления пробивает себе дорогу, тем очевиднее уход на задний план остатков «метафизического» мышления, которое в XVII веке ещё господствует в европейской философии, когда французские и голландские мыслители, а также мыслители, на которых они повлияли, ещё раз попытались достигнуть старых целей новыми средствами. В XVIII веке Франция и Испания возглавляют радикальное движение Просвещения, которое во Франции к этому времени было уже секуляризировано.
Достаточно правдоподобным кажется то, что идея революции, идея радикального переворота в человеческих отношениях, возможность жизни без иерархии в равенстве и свободе произрастают из действительности Нового Света, и успех революции в британских колониях лежит у истоков революционного способа мышления как основополагающего характера современной эпохи вообще.5 Франция переняла этот способ мышления напрямую у Америки и придала ему в ходе собственной революции хотя и не в полной мере, но откровенно социальный характер, обнаруживающий, что ничто не сможет избежать потрясения. Французское радикальное Просвещение, борющееся против основ авторитета духовенства, оказалось неспособным, как этого тогда многие ожидали, остановиться перед зданием общественного и государственного устройства. Связь промышленности, технологии и капиталистической организации привела в Англии и в западной части континента к прорыву индустриальной революции. В результате прыжок к богатствам мира приобретает новое значе- ние – ведёт к созданию небывалого военно-технологического превосходства, которому неевропейский мир не может ничего противопоставить. С этого времени мировой рынок функционирует не только во имя благосостояния Европы, но и во имя материальной мощи Европы. Первым ошеломляющим проявлением этой мощи становятся революционные наполеоновские войны, посредством которых Франция как европейский центр пытается утвердить универсальное значение на новом, светско-рациональном, фундаменте, уничтожая тем самым последние иллюзорные остатки Римской империи. Континентальной Европе вместе с Англией удаётся защитить себя не иначе, как посредством открытого обращения к российской власти, которая на длительный период становится арбитром в разрешении европейских вопросов и проектировщиком европейской
251
Ян Паточка
политической системы, самым выгодным образом используя европейские конфликты и неудачи. Ослабив конкурентов в лице северо-восточных государств Европы XVII века – Швеции и Польши – и неуклонно вытесняя последнюю со сцены; используя при поддержке набирающей силу Пруссии конфликт между нею и династией Габсбургов – двух, оставшихся на почве Римской империи мощных игроков, и тем самым подспудно уничтожая исторические организмы восточной части империи (такие, как Богемское государство), Россия на пороге XIX века образует в сердце Европы преграду на пути первой волны американизации, которая на тот момент успела захлестнуть революционную и постреволюционную Европу. В результате, во второй декаде XIX века Австрия и Прус- сия – две наследницы Европы – впервые сталкиваются на европейской арене, но пока не как политические противники, а только как принципы.
По поводу того, кто станет наследником Европы – Америка или же Россия, однажды высказался Гегель. Однако конкретность его размышление о будущем приобрело только тогда, где эта проблема была рассмотрена с точки зрения стремления к общественному равенству и рациональной организации, и пионером такого рассмотрения был де Токвиль.6 В этом смысле европейский способ мышления переняли раньше и глубже именно Соединённые Штаты, а не Россия, что и понятно, поскольку Соединённые Штаты были европеизированной Америкой, а американизированная Европа – постреволюционной Европой. Более глубокого отношения восточного мира к Европе, аналогичного пониманию Токвилля, западный мир ждал долго и, по существу, ждёт до сих пор. Но прежде чем перейти к разговору о Европе XIX века как о поле битвы, уже попавшем в тень будущего с новыми пространствами и новыми силами, выросшими из Европы и поставившими под вопрос её будущее, мы должны упомянуть ещё об одной попытке рефлексии и постановки под вопрос самого принципа Просвещения. Эта попытка дала о себе знать на немецкой почве, на почве распадающейся Римской империи. Прежде всего, речь должна идти о прусском пространстве, в котором Просвещение существовало в форме военного государства, рационально использующего традиционные структуры, а следовательно, в форме парадоксального синтеза старого и нового.
Сила и глубина Просвещения заключались в использовании того, что было оставлено без внимания старым, обращённым вовнутрь par excellence и ориентированным на человека знанием, а именно – в новой идее активного, эффективного, ориентированного на результаты и постоянно обогащающегося знания. К этому знанию нельзя уже ни легковесно отнестись, ни просто связать его со старыми европейскими принципами разума и веры. С другой стороны, невозможно ни удовлетвориться синтезом, осуществляемым только под углом зрения непосредственной применимости – как это было в англосаксонских
252
Европа и европейское наследство вплоть до конца XIX века
землях, ни прийти к радикальным ампутациям, если не иметь намерения следовать французским революционным путём. Восходящая к Канту немецкая философия и родственная её тенденциям мысль вообще попыталась ещё раз осуществить «поворот» европейского духа. Просвещение должно быть принято, но только как метод постижения природы, т. е. царства закономерностей, которые не затрагивают истинного существа вещи; там, где этот феноменальный мир проанализирован в своей феноменальности (то есть с точки зрения сущности), снова вступает в права старый европейский принцип заботы о душе, философской созерцательной theoria, которая освобождает нас для [бытия в] духовноморальной сфере – области собственного укоренения и назначения человека. После совершения этого прорыва, который не перечёркивает Просвещение, но ограничивает и ослабляет его значение для человечества, в том же направлении прилагаются усилия немецкого искусства, поэзии и музыки. Своего апогея они достигают в философии – в соединении абсолютного идеализма и метафизической радикальности, которую мы не собираемся здесь рассматривать более подробно. Эта духовная Германия предлагала себя Западной Европе как страну, в которую после кризиса революционной анархии может вернуться дух и где он может выздороветь, в чём нуждается свобода для того, чтобы укорениться в реальности через её понимание. Однако духовный универсум, сам по себе лишённый силы, порождает двусмысленные мыслительные формы, пригодные для использования в реальной борьбе за европейское наследство: идею духовной индивидуальности (которая будет служить дальнейшему укреплению партикуляризации и национальному расколу Европы), идею диалектики (которая будет использована для дальнейшей революционной борьбы) и идею государства как божества на земле, не терпящего ограничения суверенности. Таким образом, эта величественная немецкая попытка приводит к усилению тех тенденций европейского раскола, против которых она изначально была направлена. Немецкие философские проекты, сильные и действенные в виде критики, в виде духовных позиций, ограничивших область воздействия Просвещения, оказались неспособными разрешить политические и социальные проблемы в рамках просвещенческой проблематики и на практике деградировали до простого средства борьбы за политическую и социальную реальность.
После наслаждения свежим воздухом, который принесли революции и послереволюционные наполеоновские войны, Европа возвращается, прежде всего под давлением имперской России, к дискредитированной, не внушающей доверия «легитимности». Поскольку в борьбе против французской деспотии необходимо было апеллировать к партикуляризму региональных традиций и к спонтанности народов, это только видимое возвращение даёт толчок новым, пёстрым и отчасти хаотичным процессам, которые собирательно можно обо-
253
Ян Паточка
значить как «национализм», «национальные движения». На западе Европы, где издавна существовали централизованные и унифицированные в языковом отношении государственные образования, эти движения естественным образом образовали единство с фактической потребностью промышленной революции в государственной защите предпринимательства и спекуляций, в результате чего государства попали под влияние буржуазного капитализма. Центральная же и центрально-восточная Европа с завистью наблюдала за этим процессом, который являлся для неё образцом, в то время как принципиальный универсализм революционного радикализма [Западной Европы] начал искать прибежище в сфере социальной революции и в возникающем социализме. Все эти тенденции создают пёстрые и зачастую эклектичные смеси, единственным содержанием которых является неприятие status quo.
Принимая во внимание, с одной стороны, революции и наполеоновскую эпоху, а с другой – Россию, европейская публицистика в это время развивает понятия «мировая мощь» и «мировая государственная система».7 Между тем Россия, которая с успехом защищается от первых попыток пошатнуть своё имперское состояние посредством западных влияний, разрабатывает собственные, по преимуществу позаимствованные из византийского имперского христианства политические категории. Эти категории венчаются идеей о наследовании приходящей в упадок Европе, Европе в состоянии распада. Идея сохраняется на протяжении всего XIX столетия, включая в себя и пригодные для этой цели европейские мотивы. В сущности, в российском мышлении существует согласие по поводу европейского наследия, которое должно достаться российскому государству, потому что оно предопределено к этому. Различие в трактовках здесь возникает только касательно средств, необходимых для присвоения этого наследия. Старый петровский концепт состоит в том, чтобы использовать Европу, не подчиниться ей и овладеть ею, и этот концепт содержит в себе как возможность более интенсивного присоединения к Западу, так и закрытость в себе в ожидании удобного момента. – Такие европейские публицисты, как Мозес Хесс, Хакстхаузен, Фаллмерайер, взор которых был прикован к России и её возрастающему влиянию в Европе, но, особенно, консервативные католические авторы, такие как Йорг, Марло и Константин Франц, ещё не отошедшие от состояния ностальгии по Римской империи германской нации, придерживаются в своих выступлениях определённых тенденций европеизма, а именно – стремления к европейскому единству, по крайней мере в форме солидарности западных государств по отношению к российскому колоссу. Франц указал также на сходство выявленных тенденций с традиционализмом, содержащимся в позитивизме Конта (с его «позитивной политикой» он не был знаком). Однако эти начинания, к которым в 1860-е присоединяется американский либерал Юлиус Фрёбель,
254
Европа и европейское наследство вплоть до конца XIX века
не стали организующей силой в сравнении с преобладающими тенденциями европейской реальности.
В буржуазно-капиталистической Европе определяющие силы европейского Запада, то есть Просвещение, наука (естествознание и история) и техника, переплетались с партикулярной реальностью национального государства. На континенте образцом выступала Франция (времён третьей кайзерской империи), которая сыграла судьбоносную роль в движении к партикулярности. Сюда же можно отнести и её эфемерные успехи, как, например, создание раздираемой недоверием друг к другу коалиции европейских государств для противостояния России в Крымской войне или частичное и временное поражение России. Эти успехи усыпляли внимание Европы и создавали видимое доверие друг к другу [национальных] государств, опирающихся на собственный промышленный, технический и научный перевес сил.
Исходный универсализм радикального Просвещения преобразуется, как мы уже сказали, в социалистическое мышление и социалистическое движение. Особенно с того момента, когда он приходит к «гегелевскому преодолению мышления Гегеля»8 Марксом: Маркс не перестает обличать неискренность, половинчатость, нелогичность и, особенно, цинизм и нравственный хаос, порождённые в европейских странах буржуазно-либеральным status quo. Прусское решение немецкого вопроса, вытеснившее Францию из центра Европы и вновь поместившее туда Германию, которая приняла новый облик по образцу западноевропейского национального государства, ещё более усилило слабости французского варианта. При этом прусская Германия наследовала дисгармоничные элементы феодальной традиции, которая так и не была ослаблена реальными общественными преобразованиями, а также консервативный восторг по отношению к русскому колоссу, которому Пруссия была обязана всей своей «карьерой», сделанной и в Германии, и в Европе. И всё это связано с пониманием необходимости быстро переориентироваться в направлении проблемы «щита и меча» юго-восточной Европы. Национальное государство, определяемое как защита развивающегося промышленного производства, обнаруживает здесь свою внутреннюю противоречивость – и гораздо отчётливее, чем на европейском Западе. Это обусловлено тем, что усиление промышленного могущества означает одновременно рост того, что тогда было обозначено «четвёртым сословием» с присущими ему самосознанием и несгибаемой организацией. Берущий здесь свой исток и всё более обостряющийся конфликт ведёт к социальному напряжению, неведомому до этого времени, и к увековечиванию господства «твёрдой руки», обеспеченного бисмарковской коалицией 1879 года, над подавляющим большинством населения. (Известен тезис Е. Галеви9, что один из истоков военного конфликта 1914 года необходимо искать в стремлении преодолеть это
255
Ян Паточка
внутреннее напряжение посредством мобилизации общества для достижения международных политических целей и высвобождения пространства для немецкой хозяйственной и организационной энергии.)
Из этого следует, что в Европе XIX века углубляется политический кризис именно там, где вопросы кажутся уже решёнными: таковы немецкий вопрос, итальянский вопрос. Их кажущееся решение, вместо того чтобы успокоить Европу, в действительности только усилило тенденции к партикуляризации и сделало их смертоносными в узком европейском пространстве. К тому же с течением времени обостряется социальный кризис, и незаменимый промышленный пролетариат всё более настойчиво начинает предъявлять счёт. Именно в этот момент предлагается «выход», который некоторыми считался вершиной мировой государственной дальновидности: ввести европейские проблемы в глобальные рамки, распространить разделение Европы на разделение мира. В результате этот «выход» только выявил до сих пор латентные антагонизмы и послужил средством для включения пространства всего мира в опасное для жизни предприятие, ведомое европейской конкуренцией. И это произошло в тот самый момент, когда неевропейский мир начал осознавать возможность научиться у современной Европы масс, Европы всеобщего избирательного права и больших бюрократизированных партий искусству увеличивать свой собственный политический вес и стоять на своих собственных ногах в противовес той же Европе.
Третий и самый глубинный момент состоял в том, что всё более отчетливо осознавался моральный кризис современной Европы. То, что европейские государственные институты, политический и социальный каркас основываются на чём-то таком, чему общество в реальной практике уже давно отказывается доверять и следовать, было выражено в заострённом виде только в революционном радикализме и стало составной частью его преобразовательной программы. Однако сам радикализм, в измерении его «веры», держался идейных дериватов, взятых из европейского наследства, понять которые настолько же сложно, насколько сложно разобраться с представлениями, от которых они производны. Бог мёртв, однако материальная природа, которая с закономерной необходимостью производит человечество и способствует прогрессу, является никак не меньшей фикцией. Она не содержит в себе никакой инстанции, которая могла бы установить контроль над человеком в его индивидуальном стремлении к эскапизму, то есть к приспособлению в этом случайном мире в качестве «последнего человека», «имеющего свою маленькую радость днём и свою маленькую радость ночью»10. Один герой Достоевского выразил это следующим образом: небытие существует, всё дозволено! То, чему противостоял Достоевский, обращаясь к традиционной России с её изломанной душой и к индивиду, который покоряется великим градом, издевающимся над ним и требующим от него просветления,
256
Европа и европейское наследство вплоть до конца XIX века
достигаемому благодаря страданию, Ницше выражает с особой остротой для европейской современности. Ницше пишет: будем правдивыми, посмотрим
влицо фактам, мы – нигилисты, мы не убедим себя в обратном – только так мы будем в силах преодолеть тот моральный кризис, который стоит за всем остальным и всё в себе содержит. «То, о чём здесь повествуется, – это история двух последующих столетий. Я описываю то, что приходит и что не может не прийти: восхождение нигилизма. Эту историю можно рассказывать уже сегодня: её творит сама необходимость. Эта будущность говорит уже в тысячах знамений, эта судьба провозглашается везде, для этой музыки все уже навострили уши. Вся наша европейская культура уже издавна движется с мучительным напряжением от одного десятилетия к другому, как будто дорастая до катастрофы: беспокойно, насильственно, поспешно; как течение реки, которая стремится к своему устью – впасть в море, течение, которое уже не осмысливает себя, которое боится самоосмысления».11 Для Ницше нигилизм возникает именно там, куда Достоевский призывает вернуться: в христианском обесценивании этого мира посредством «истинного» мира, в обесценивании жизни, воли, поступков посредством морали и заповеди «ты должен». В таком случае необходимо избавиться от всего потустороннего и от всех уловок, которые превозносят истину над действительностью, необходимо изо всех сил утверждать жизнь и действительность. Действительность, однако, должна пониматься как самопреодоление, возрастающая сила; так будет создана новая ступень существования – человек, избавленный от всех имеющихся на настоящий момент возможностей отступить и найти убежище, от всех слабостей, сверхчеловек, поселившийся в неизбежной, поскольку вечной, действительности.
Выступление Ницше против современной европейской цивилизации как нигилистичной, конечно, само нигилистично, а прохождение через нигилизм он считает выражением своей прямоты и своей заслугой. Его радикализм привлекает и сегодня, даже если сам титанизм индивидуальности кажется уже комичным. Предложенная же Ницше критика прогресса и Просвещения как крипто-нигилизма действенна до настоящего времени. Поэтому диагностика европейского общества XIX века как нигилистического вбирает в себя все тогдашние кризисы: кризис политический и социальный заключаются в кризисе моральном.
Достоевский предлагает в качестве выхода возвращение к византийскому христианству, Ницше – «вечное возвращение того же самого». Однако собственный фундамент и христианства, и нового открытия вечности делает очевидным всё-таки повторение того, что уже было действительностью когда-то, в самом начале европейской эпохи: действительность души как того в нас, что находится
вотношении к той бессмертной, непреходящей компоненте универсума, кото-
257
Ян Паточка
рая делает возможной истину и вместе с ней – бытие-в-истине отнюдь не сверхчеловека, а подлинного человеческого существа.
Перевод с чешского Павла Прилуцкого
Выполнен по: Patočka J. Kacířské eseje o filozofii dějin // Patočka J. Péče o duši, Sebrané spisy. Sv. III. S. 13–144; OIKOYMENH, Praha, 2002. S. 89–103.
Примечания
1Ср.: Hegel G. W. F. Die Verfassung Deutschlands. In: Hegel G. W. F. Werke in 20 Bänden, I. Frühe Schriften. Frankfurt/Main, 1986. S. 478. Идея европеизма в католической версии дала о себе знать в йенском романтизме, главным образом, в работе Новалиса Christenheit oder Europa (1799). Здесь также содержится идея новой миссии Германии, которую перенял затем Гегель в Феноме-
нологии духа, разумеется, уже без католической направленности.
2См.: Dempf А. Sacrum imperium. Muenchen, 1929 (особенно ч. II, гл. 1: Grundbegriffe der christlichen Geschichtstheologie).
3См.: Strauss L. Philosophie und Gesetz. Berlin, 1935. S. 113 ff (особенно в связи с Платоном, Ибн-Синой, Ибн-Рушдой и Маймонидом).
4Клод Леви-Стросс обозначил опыт, ознаменованный 1499 годом, как наивысший эксперимент в измерении встречи человека с самим собой; одновременно он показал, насколько брутально протекал этот эксперимент и какой катастрофой обернулся он для неевропейского американского населения.
См.: Lévi-Strauss C. Tristes Tropiques. Paris, 1955.
5Так представляет это Х. Арендт в работе: Arendt H. On Revolution. London, 1963.
6См.: Tocqueville А. La Démocratie en Amérique. Paris, 1835–40.
7См.: Groh D. Russland als Weltmacht. In: Orbis scriptus. Muenchen, 1966. S. 331 ff.
8De Waelhens А. La philosophie et les experiences naturelles. Den Haag, 1961. S. 13.
9Ср.: Halévy Е. L’ère de tyrannies: études sur le socialisme de la guerre. Paris, 1938.
10См.: Nietzsche F. Also sprach Zarathustra. In: Sämtliche Werke (Kritische Studienausgabe), hrsg. von G. Colli, M. Montinari. Bd. 4. Berlin/München, 1980. S. 20.
11Nietzsche F. Nachlass. November 1887 – März 1888. 11/411. In: Sämtliche Werke… Bd. 13. S. 189 (Wille zur Macht, Vorrede № 2).
258
Европа и европейское наследство вплоть до конца XIX века
Об авторе
Ян Паточка родился 1 июня 1907 в Турнове (северо-восточная Богемия), изучал романистику, славистику и философию в университетах Праги, Парижа и Берлина. Определяющим для его становления было пребывание во Фрайбурге в 1933, где он проходил обучение у Э. Гуссерля и М. Хайдеггера. Паточка выступил соучредителем Пражского философского кружка, в рамках которого происходило распространение идей феноменологии в Чехии. Короткое время, в период войны, Паточка преподавал в Карловом университете. С 1950-го и вплоть до самого конца жизни, за исключением короткого периода «Пражской весны», коммунистическим режимом Паточке была запрещена преподавательская и публицистическая деятельность. Однако благодаря своим легендарным «подпольным семинарам» 1960–70-х Паточка оказывал большое влияние на студентов, которые собирались вокруг него. Ян Паточка был одним из основателей и активистов движения за права человека Хартия 77. Он умер 13 марта 1977, вскоре после опубликования декларации Хартии 77, в Праге, после серии допросов. Осмысление значения его произведений для историко-политического самопонимания Европы осуществляется до сего дня.
(По материалам Людгера Хагедорна, перевод с немецкого Ольги Шпараги.)
Полную библиографию работ Я. Паточки см. здесь: http://www.ajp.cuni.cz/biblio.html#1970.
259
Ян Паточка
Войны XX-го века и XX-й век как война
Первая мировая война породила целый ряд объяснений, которые отразили стремления людей понять это чудовищное событие, хотя и осуществлённое людьми, но при этом превосходящее горизонт понимания каждого отдельного человека и всего человечества, – событие в определённом смысле космическое. Мы пытались вместить это событие в наши собственные категории, обращаться с ним так, как мы только умеем, то есть, в сущности, опираясь на способ мышления XIX века. Вторая мировая война не вызвала ничего подобного; в своих непосредственных причинах и по своей форме она была, может быть, даже слишком (на первый взгляд) ясной, и глав- ное – она не закончилась, а перешла в какое-то странное состояние, которое выглядит и не как война, и не как мир. В то же время революцияa, которая как-то позволяла комментировать это состояние, не позволяла набраться духу для произнесения слова, которое «разделяло бы каждую вещь согласно её бытию и говорило, как вещи существуют»1. Кроме того, укрепилось убеждение, что должно существовать некое истинное, то есть марксистское, объяснение Второй мировой войны, нечто сокрытое в идейных арсеналах партии, которая направляет ход истории. То, что подобное объяснение не существует, никем не принималось в расчёт…
Я не ставлю задачу критиковать отдельные формулировки, предложенные для интерпретации Первой мировой войны. Однако я обратил бы особое внимание на то, что во всех этих интерпретациях, независимо от того, идёт ли речь о борьбе
aПаточка имеет здесь в виду захват власти в Чехии коммуни-
стами в 1948 году. – Прим. Людгера Хагедорна.
260
