«Этнографическая фаза»: первая половина XIX в.
На мой взгляд, не только в 1917 г., но и на начальном этапе национального возрождения («гроховской» фазе «А» или «геллнеровской» этнографической фазе) украинское движение значительно опережало белорусское. И масштабы артикуляции украинской этничности, и собственно степень их артикулированности в значительной степени превосходят белорусские. Именно такое ощущение остается от сопоставления публикаций Д. Бантыш-Каменского («История Малой России», 1822), Н. Маркевича («История Малороссии», 1842), И. Бодянского («Истории Русов», 1828), А. Павловского («Грамматики малороссийского наречия», 1818), сборников этнографических и фольклорных материалов Н.Церетели (1819) и особенно М. Максимовича (1827), В. Залесского (1833), Й.Лозинского (1835) с аналогичными по содержанию и значению сборниками белорусских песен Я. Чечота (1837–1846), исторического очерка М. Без-Корниловича (1855), словаря И. Носовича (1870) или сборника документов И. Григоровича (1824). Этот вывод не основан на каком_либо строгом анализе, и мне хотелось бы, чтобы читатель просто поверил этому допущению. Тем более что существуют и другие примеры украинского лидерства. Именно лидерства. Если верить традиции анализа национализма, заложенной Х. Коном и продолженной Л. Гринфелд, то необходимо считать, что практически все формы национальных движений за редкими исключениями не оригинальны, их идея «импортируется» либо бюрократическим аппаратом, либо «старой» аристократией, либо «молодой» интеллигенцией [21, с. 19]. История народов Центрально-Восточной Европы почти полностью подтверждает этот тезис. Правда, мобилизующее воздействие оказывает не некая абстрактная идея, а конкретный пример, как правило, соседа. По мнению многих украинских авторов, в том числе Я. Грицака, для украинского движения таким примером были поляки. Белорусской историографией эта проблема исследована значительно меньше. Однако провоцирующее лидерство украинской литературы как одно из проявлений национальной мобилизации представляется очевидным. Публикация И. Котляревским «Энеиды» (1798, 1809), например, непосредственным образом способствовала появлению одноименной поэмы на белорусском языке, о чем свидетельствуют и текстуальные совпадения [6, с. 325]. Творчество Т. Шевченко оказало влияние на становление белорусской литературы [11]. Добавлю к этому, что в украинском движении, в отличие от белорусского, достаточно рано начала формироваться национальная идеология: опубликованная О. Бодянским «История Русов» имела откровенную антипольскую и антироссийскую направленность. Национальная идеология заняла четко очерченное место в программе созданного Н. Костомаровым Кирилло_Мефодиевского братства (1845–1847).
Наконец, украинское движение имело опыт участия в политической борьбе во время революции 1848 г. («Головна Руська Рада» во Львове). Существенным отличием украинского движения было наличие преемственности, прежде всего идеологической. Так, известно, что «История Русов», памятник идеологии автономистов конца XVIII в., как никакое другое произведение оказала сильное влияние на формирование сознания молодого Т. Шевченко [1, с. 26]. Преемственность проявлялась на академическом (П. Кулиш и Н.Костомаров были учениками И. Срезневского и М. Максимовича) и семейном уровнях (сын одного из участников «Руськой троицы» Маркияна Шашкевича – Владимир стал во главе национального движения в Галичине в начале 60_х гг. XIX в.) [1, с. 36, 76].
Я, однако, совсем не склонен представлять идиллическую картину украинского движения. Оно так же, как и белорусское, оставалось малочисленным, находившимся на периферии социальных интересов большинства населения. О чем свидетельствует, например, отсутствие внимания к национальной литературе даже в Галицийской Украине [1, с. 51].
Однако в целом существенно другое. Если позволительно называть П. Багрима «белорусским Тарасом Шевченко», то мне интересно не сравнение их талантов, а именно то, почему же на самом деле, в силу каких социальных условий Багрим так белорусским Шевченко и не стал.
Причины различий социальных условий жизни этих народов многообразны. Главная из них коренится в принципиальных различиях этносоциальной и конфессиональной структуры населения, по крайней мере на значительной части этнической территории Украины. Оно отличалось большей гомогенностью, большим удельным весом коренного населения. Согласно реконструкциям В. Кабузана и Г. Махновой, на Левобережье в конце XVIII в. украинцы составляли 98,1% населения, Слобожанщине – 85,9% [3, с. 31, 32]. Едва ли эта ситуация существенным образом поменялась к середине XIX в. Если считать конфессиональную принадлежность непосредственно сопряженной с этнической у католиков и иудеев (соответственно поляков и евреев), то удельный вес этих групп в Украине (соответственно 4,24 и 6,25%) был значительно ниже, чем в Беларуси, где католики составляли 17,9% (а поляки до 8%), иудеи – 10,4% населения. При этом 92% католиков и 79,5% иудеев были сосредоточены на Правобережье, где их удельный вес примерно соответствовал ситуации в Беларуси – 9,1 и 11,6%. В то же время доля католиков и иудеев в Черниговской губернии не превышала соответственно 0,1 и 2,15%, в Полтавской – 0,06 и 1,46%, Екатеринославской – 0,68 и 2,22%, Харьковской – 0,07 и 0,02% [9].
Различия касаются, в частности, соотношения еврейского и «христианского» населения в структуре основных городских сословий. Так, согласно Окладной книге за 1817 г., евреи составляли 13,9% купеческого сословия Украины (в Беларуси 72,8%) и 55,1% мещан (в Беларуси 78,9%) [8]. При этом ситуация в Волынской и Подольской губерниях была схожа с белорусской: евреи составляли 63,8% купцов и 87,3% мещан. А в Полтавской, Черниговской и Екатеринославской губерниях евреи составляли лишь 5,0% купцов и 17,6% мещан.
Следующее, не менее важное отличие – значительная численность формально свободного сельского населения, официально именовавшегося «малороссийским казачеством» (всего в 1817 г. 13,86% податного населения, или 496 тыс. мужчин). При этом в Полтавской губернии казаки составляли 42% податного населения, в Черниговской – 30, Екатеринославской – 16,3, Херсонской – 8,3%.
Согласно данным Окладной книги за 1834 г., численность «малороссийских казаков» почти не изменилась (498 тыс. человек), а удельный вес начал снижаться – до 12,35% податного населения. К 1858 г. почти все малороссийские казаки были превращены в казенных крестьян, что хотя и не означало значительного изменения их материального положения, однако в социальном отношении было достаточно чувствительным ударом.
Следующее отличие – это удельный вес крепостных крестьян. В целом вначале XIX в. он составлял 55,6% в Украине и 57% в Беларуси. Однако по регионам Украины эти показатели значительно различались. На Правобережье – от 86,9% в Киевской губернии до 61,4% в Подольской, на Левобережье – 47%, в Харьковской и Екатеринославской губерниях – 41% податного населения (по данным за 1817 г.). К 1834 г. появились уже заметные различия и между Украиной и Беларусью. Удельный вес крепостных крестьян в структуре податного населения составил соответственно 56,85 и 64,8%. При этом значительное сокращение процента крепостных крестьян произошло в Киевской и Волынской губерниях (до 73% от податного населения) [8]. К 1858 г. численность крепостного населения в Украине сократилась еще больше – до 44,24% , в том числе на Правобережье – в среднем до 58%, на Левобережье – до 37%, в Харьковской и Херсонской губерниях до 30 и 31% соответственно [4, с. 94]. Необходимо учитывать, что на Левобережье крепостное право было утверждено лишь в конце XVIII в. В то же время в Беларуси крепостные крестьяне составляли 61,8% населения, и этот показатель был самым высоким в европейской части империи при средних 37,5% [4]. Могилевская губерния по удельному весу крепостных (64,7%) уступала лишь Смоленской, где этот показатель был наивысшим (69,0%).
В целом процент крепостного населения по отдельным белорусским губерниям соответствовал аналогичным показателям нечерноземной полосы России. Однако на юге России крепостных было значительно меньше, а на севере этот показатель был вообще ничтожным, поэтому средние значения были меньшими, чем в Беларуси. В наиболее «литовской» по населению Ковенской губернии крепостные также составляли лишь 36,9% населения. Из всего этого несложно сделать вывод, что не только по сравнению с украинцами, но и в целом в контексте Центрально_Восточной Европы и России белорусы к концу 1850_х гг. оставались наиболее закрепощенным народом и, более того, уровень этого закрепощения даже возрастал.
Показателем социальной мобильности может считаться число крестьян в структуре городского населения. По этому критерию к середине 1850-х гг. Украина также значительно отличалась от Беларуси. И если в Волынской (6,23%) и Подольской (1,6%) губерниях положение было примерно подобным белорусскому, то на Левобережье и Слобожанщине ситуация была принципиально другой. В городах Полтавской губернии крестьяне составили 31,4% населения, Черниговской – 23,1, Харьковской – 56,5, Екатеринославской – 19,2%. В то же время в городах Минской губернии крестьяне составляли лишь 0,9% населения, Виленской – 1,8, Витебской – 2,4, Гродненской – 2,6, Могилевской – 6,9% [4].
Таким образом, по ряду чрезвычайно существенных показателей этно-социальной и конфессиональной структуры населения ситуация в Украине, и особенно на Левобережье, в значительно большей степени благоприятствовала зарождению национальной консолидации. Именно с этой точки зрения необходимо рассматривать социальную роль памяти о гетманщине. Не как наличие общего мифа, а как памяти о реальной ситуации, изменение которой привело к значительному ухудшению положения многочисленных групп населения – крестьян и казаков.
Другим, а возможно, и более значимым на этом этапе фактором стало наличие университетских центров (в Харькове с 1805 г. и Киеве с 1845 г.). Их существование создавало необходимую среду для формирования национальной идеологии. Не менее важно и то, что в совокупности с особенностями этно-социальной структуры наличие университетов обеспечило куда большие возможности для социальной мобильности лиц, непосредственно связанных с народной культурой. В данном случае достаточно показательно, что социальное происхождение П. Кулиша (из семьи вольных крестьян) и Н. Костомарова (сына русского помещика и украинки_крепостной) не стало преградой в их академической карьере [1, с. 36]; ситуация позволила не только раскрыться таланту Т. Шевченко, но и стать социально значимым явлением. Отсутствие таких условий в Беларуси с наглядностью проявилось в судьбе П. Багрима.
В целом же важнейшей причиной, тормозившей развитие как украинского, так и белорусского движения, стала модернизационная отсталость – исключительно низкий уровень охвата населения системой образования. По данным за 1856 г., доля учащихся в структуре населения Волынской губернии составляла 0,23%, в Подольской – 0,25, Полтавской – 0,44, Киевской – 0,5, Черниговской – 0,54, Екатеринославской – 0,92, Виленской – 0,52, Витебской – 0,34, Гродненской – 0,37, Минской – 0,33, Могилевской – 0,50%, в то время как, например, в Лифляндской губернии – 4,62% .