Finis europae (витгенштейн)

Сосуществование имперского духа со знамениями кризиса и упадка на­ шло различные выражения в европейском дискурсе последних двух сто­ летий, зачастую принимая форму рефлексии либо на тему конца европей­ ской гегемонии, либо — кризиса демократии и торжества массового об­ щества. На всем протяжении этой книги мы утверждали, что в период современности правительства Европы развивали не имперские, а импери- алистические формы. Идея Империи, тем не менее, сохранялась в Евро­ пе, а отсутствие ее реального воплощения постоянно вызывало сожале- ние. Европейские споры об Империи и причинах ее упадка интересны нам

ПОРОЖДЕНИЕ И РАЗЛОЖЕНИЕ

347

по двум основным причинам: во-первых, в центре этих споров стояла тема кризиса идеала имперской Европы, и, во-вторых, этот кризис бьет именно по тому скрытому содержанию определения Империи, которое связано с идеей демократии. Другой момент, который мы должны иметь здесь в виду, — это позиция, с какой велись споры: точка зрения, принимающая историческую драму упадка Империи с позиций опыта коллективного существования. Тема кризиса Европы превратилась в дискурс об упадке Империи и переплелась с темой кризиса демократии, а также с вопросами о формах сознания и сопротивления, порождаемых этим кризисом.

Алексис де Токвиль, возможно, был первым, кто представил проблему в таком ключе. Его исследование массовой демократии в Соединенных Штатах с присущим им духом инициативы и экспансии привело его к горькому и пророческому признанию невозможности для европейских элит и дальше оставаться главенствующей силой мировой цивилизации3. Уже Гегель ощущал нечто весьма похожее: «Америка есть страна будущего, в которой впоследствии... обнаружится всемирно-историческое значение; в эту страну стремятся все те, кому наскучил исторический музей старой Европы»4. Однако Токвиль осмыслил этот переход намного глубже. Причина кризиса европейской цивилизации и ее имперских практик заключается в том, что европейской добродетели — или ее аристократической морали, оформленной в институтах суверенитета эпохи современности — не удается идти наравне с жизненными силами массовой демократии.

Смерть Бога, которую начали осознавать многие европейцы, в действительности была свидетельством того, что Европа утратила роль центра планеты, причем осмыслить это они могли лишь на выработанном современностью языке мистицизма. От Ницше до Буркхардта, от Томаса Манна до Макса Вебера, от Шпенглера до Хайдеггера, Ортеги-и-Гассета и многих других авторов, творивших на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков, это прозрение стало постоянным рефреном, повторяемым с такой горечью5! Появление масс на социальной и политической сцене, исчерпание культурных и производственных моделей современности, угасание европейских империалистических проектов и конфликты между нациями на почве нужды, бедности и классовой борьбы — все это выступало необратимыми признаками упадка. Это была эпоха господства нигилизма, поскольку безысходным было само время. Ницше поставил окончательный диагноз: «Европа — это больной»6. Две мировые войны, опустошившие ее территорию, торжество фашизма и теперь, после краха сталинизма, возвращение самых ужасных призраков национализма и нетерпимости — все это служит подтверждением того, что эти догадки, в сущности, оказались верны.

На наш взгляд, единственной хорошей новостью оказывается то, что в

348

ЗАКАТ И ПАДЕНИЕ ИМПЕРИИ

противовес старым европейским державам возникла новая Империя. Кому хочется и дальше видеть этот блеклый и паразитический европейский правящий класс, который последовательно переходил от anciert regime* к национализму, от популизма к фашизму, а теперь стремится к всеобщему неолиберализму? Кому хочется и дальше видеть те идеологии и те бюрократические аппараты, которые питали и поддерживали разлагающиеся европейские элиты? И кто до сих пор может оставаться на стороне тех систем профсоюзов и тех корпораций, которые напрочь лишены всякого жизненного духа?

Наша задача здесь — не сокрушаться о кризисе Европы, скорее, она со­ стоит в том, чтобы в ходе его исследования выявить те элементы, что, под­ тверждая данную тенденцию, указывали бы, однако, на возможное сопро­ тивление, обозначали границы положительной реакции и альтернативы. Эти элементы часто возникали почти вопреки желанию теоретиков кри- зиса, современниками которого они были: именно сопротивление обес­ печивает прыжок в будущее — реальное и должное будущее, заявившее о себе в прошедшем, своеобразное будущее, заранее явленное в прошед- шем. В этом смысле, болезненное исследование причин кризиса европей­ ской идеологии может стать обнаружением новых, открытых возможнос- . тей. Именно поэтому важно проследить, как развивался кризис Европы, по­ скольку обличение кризиса не только у таких авторов, как Ницше и Вебер, но также и в общественном мнении эпохи позволило увидеть чрезвычай- но значимую позитивную сторону событий, содержавшую в себе осново­ полагающие особенности новой мировой Империи, становящейся сегодня реальностью. Силы, породившие кризис старого имперского мира, зало­ жили основания новой Империи. Недифференцированная масса, которая одним своим присутствием способна была уничтожить современную тра­ дицию с ее трансцендентной властью, оказывается теперь мощной произ­ водительной силой и неисчерпаемым источником возрастания стоимос­ ти. Новая витальность, очень близкая к варварским силам, похоронившим Рим, воскрешает поле имманенции, открытое нам смертью европейского Бога. Любая теория кризиса Европейского Человека и упадка идеи евро- пейской Империи в той или иной мере является признаком новой жиз- ненной силы простых людей, или, как мы предпочитаем говорить, жела- ния масс. Ницше провозглашал это с горных вершин: «Я впитал в себя дух Европы — теперь я хочу нанести ответный удар!»7 Преодоление современ- ности означает преодоление барьеров и трансценденций европоцентриз­ ма и переход к решительному принятию имманентности как единствен­ ной области теории и практики политики. После начала Первой мировой войны те, кто участвовали в великой бойне, отчаянно пытались осмыслить кризис и совладать с ним. В о з ь м е м свидетельства Франца Розенцвейга и Вальтера Беньямина. Для них обо-

ПОРОЖДЕНИЕ И РАЗЛОЖЕНИЕ

349

их своеобразная светская эсхатология была инструментом, позволяющим получить доступ к опыту кризиса8. После исторического опыта войны и страданий, а также, возможно, в смутном предчувствии Холокоста, они пытались найти надежду и свет спасения. Однако обойтись без обращения к диалектике, пусть и вопреки своим намерениям, им не удалось. Конечно, диалектика, которая проклинала диалектику, объединившую и освятившую европейские ценности, оказалась внутренне пустой и теперь целиком определялась в негативных терминах. Однако апокалиптическая картина, в которой этот мистицизм искал освобождения и спасения, также во многом предопределялась кризисом. Беньямин с горечью признавал это: «Прошлое несет в себе потайной указатель, отсылающий ее [историю] к избавлению... А если это так, то между нашим поколением и поколениями прошлого существует тайный уговор. Значит, нашего появления на земле ожидали. Значит нам, так же как и всякому предшествующему роду, сообщена слабая мессианская сила, на которую притязает прошлое. Просто так от этого притязания не отмахнуться»'.

Этот теоретический опыт сформировался именно там, где кризис современности проявился наиболее остро. На этой же почве другие авторы стремились порвать с остатками диалектики и ее способностью объяснения. Однако нам кажется, что даже самые глубокие мыслители того времени не способны были порвать с диалектикой и преодолеть влияние кризиса. По Максу Веберу, кризис суверенитета и легитимности может быть разрешен только посредством прихода к власти политиков, наделенных иррациональным даром харизмы. По Карлу Шмитту, диапазон суверенных практик можно прояснить, лишь обратившись к «решению». Однако иррациональная диалектика не может разрешить или даже ослабить кризис ре-альности10. И внушительная тень эстетизированной диалектики стоит даже за хайдеггеровским представлением о пастырской задаче в мире разрозненного и разорванного бытия.

Подлинным прояснением ситуации мы более всего обязаны французским философам, которые перечитали Ницше по прошествии нескольких десятилетий, в 1960-х годах1'. Их новое прочтение было связано с переориентацией позиции критики, которая произошла тогда, когда стало появляться осознание конца действенности диалектики и когда осознание это подтвердилось в новых практических и политических опытах, сосредоточенных на производстве субъективности — производстве субъективности как власти, как установления автономии, которую невозможно свести к какому-то абстрактному или трансцендентному синтезу12. Не диалектика, но неприятие, сопротивление, насилие и позитивное утверждение бытия теперь обозначали отношения между местом кризиса в реальности и адекватным ответом на него. То, что во время кризиса 1920-х годов казалось противостоянием трансценденции и истории, спасения и разложе-

350

ЗАКАТ И ПАДЕНИЕ ИМПЕРИИ

ния, а также мессианства и нигилизма, теперь стало онтологически опре­ деленной позицией, находящейся за пределами и противостоящей любым остаткам диалектики, а следовательно, находящейся по ту сторону диалек-

тики. Это был новый материализм, который отрицал всякую трансценден-

тную составляющую и стал основой радикальной переориентации образа мысли.

Чтобы понять глубину этого перехода, следовало бы сосредоточить внимание на осознании и предвосхищении его в творчестве Людвига Витгенштейна. Ранние работы Витгенштейна дали новую жизнь главным темам европейской мысли начала XX века: условия жизни в духовной пус- тыне и поиск смысла, сосуществование мистицизма тотальности и онто­ логического стремления к производству субъективности. Новейшая исто­ рия с ее драмой, сначала лишенная какой бы то ни было диалектики, за- тем была освобождена Витгенштейном от всякой случайности. История и опыт стали тем пространством, где в отчаянной попытке обнаружить в кризисе логику субъект был материализован и заново возвращен к жизни. Во время Первой мировой войны Витгенштейн писал: «То, как все обстоит, есть Бог. Бог есть то, как все обстоит. Только из сознания уникальности мо­ ей жизни возникает религия — наука — и искусство». И далее: «И это со­ знание есть сама жизнь. Могла бы существовать этика, если бы не сущест­ вовало ни одного живого существа, кроме меня? Если этика должна быть чем-то основополагающим: да! Если я прав, то для этического суждения недостаточно того, что мир дан. Тогда мир в себе не является ни добрым, ни злым... Добро и зло входят только через субъекта. А субъект не прина­ длежит миру, но есть граница мира». Витгенштейн разоблачает Бога вой­ ны и пустыню вещей, где отныне добро и зло неразличимы, вследствие че­ го мир достиг предела тавтологической субъективности: «Здесь видно, что строго проведенный солипсизм совпадает с чистым реализмом»13. Однако предел этот созидателен. Альтернатива в полной мере дана тогда и только тогда, когда субъект полагается вне мира: «Мои предложения служат про­ яснению: тот, кто поймет меня поднявшись с их помощью — по ним — над ними, в конечном счете признает, что они бес-смысленны. (Он должен, так сказать, отбросить лестницу, после того как п о д н и м е т с я по ней.) Ему нужно преодолеть эти предложения, тогда он правильно увидит мир»14.

Витгенштейн осознает конец всякой диалектики и всякого смысла, заклю-

ченных в логике мира, а не в ее крайнем, субъективном преодолении. Трагическая траектория этого философского опыта позволяет нам уло­ вить те составляющие, которые сделали восприятие кризиса современнос- ти и упадка идеи Европы (отрицательным, но необходимым) условием оп- ределения грядущей Империи. Голоса этих авторов были голосами вопию­ щих в пустыне. Некоторые из представителей этого поколения оказались в лагерях смерти. Другие придали кризису постоянный характер посред-

ПОРОЖДЕНИЕ И РАЗЛОЖЕНИЕ

351

ством иллюзорной веры в советскую модернизацию. Оставшиеся, большая группа этих авторов, бежали в Америку. И их голоса действительно были голосами вопиющих в пустыне, но их единичные, разрозненные догадки о существовании жизни в пустыне дают нам инструменты, позволяющие осмыслить перспективы масс в новой реальности постсовременной Империи. Эти авторы первыми определили условие полной детерриториа-лизации грядущей Империи, причем сами они уже жили в ней так же, как массы живут в ней сегодня. Негативность, отказ от участия, обнаружение пустоты, пронизывающей все вокруг — это означает безоговорочное помещение себя в имперскую реальность, которая определяется кризисом. Империя — это пустыня, а кризис здесь неотличим от хода истории. Если в эпоху античности кризис Империи считался результатом естественной цикличности истории, а в период современности кризис очерчивался рядом апорий времени и пространства, то теперь образы кризиса и практики Империи стали неотличимыми друг от друга. Однако теоретики кризиса XX века учат нас, что в этом лишенном территориального и временного измерения пространстве, где создается новая Империя, и в этой пустыне смысла открытое признание кризиса может привести к осуществлению сингулярного и коллективного субъекта, к власти масс. Массы освоились с отсутствием пространства и точно установленного времени; они мобильны и гибки, и они воспринимают будущее только как множество возможностей, простирающихся во всех направлениях. Грядущая имперская вселенная, слепая к смыслу, исполнена многогранной тотальностью производства субъективности. Упадок перестал быть грядущей судьбой, а превратился в сегодняшнюю реальность Империи.