Различные мнения о книге н.Я. Данилевского «Россия и Европа»

Восторженно принял мысли Данилевского Н.Н. Страхов. Книгу «Россия и Европа» он назвал катехизисом или кодексом славянофильства – так полно, точно и ясно, по его мнению, в ней изложено учение о славянском мире и его отношении к остальному человечеству. Она завершает собой целый период в развитии науки, и в частности эта книга, по словам Страхова завершает и совмещает в себе славянофильское учение. Но в тоже самое время книга не порождена славянофильством в литературно-историческом смысле, она не продолжает имеющие начала, а напротив, полагает новые, включая положения славянофилов как частные. Страхов считает, что Данилевский первый отверг наличие единой нити в развитии человечества, отверг понятие единой цивилизации. Его больше всего поражает своей простотой главный вывод книги: «Славяне не предназначены обновить весь мир, найти для всего человечества решение исторической задачи; они суть только особый культурно-исторический тип, рядом с которым может иметь место существование и развитие других типов»¹⁷.

В 1888 году В.С. Соловьев в журнале «Вестник Европы» опубликовал статью «Россия и Европа», в которой в острейшей форме критиковал книгу Н.Я. Данилевского. Ответ на эту статью написал Н.Н. Страхов, опубликовав его в журнале «Русский вестник». Соловьев вновь опровергает рецензию Страхова и печатает в «Вестнике Европы» статью «О грехах и болезнях». Летом 1890 года Вл. Соловьев пишет вторую статью против Страхова «Мнимая борьба с Западом», на которую отвечает Страхов. Надо сказать, что до этой полемики в печати по поводу книги Н.Я. Данилевского. Страхов и Соловьев находились в дружеских отношениях. Новая статья Соловьева «Счастливые мысли Н.Н. Страхова», написанная в обидном тоне окончательно испортила отношения между двумя друзьями.

Тон полемики можно ощутить, прочитав последнее письмо В.С. Соловьева к Н.Н. Страхову от 23 августа 1890 года. После этого письма их переписка была закончена. Соловьев писал: «Дорогой и многоуважаемый Николай Николаевич! Я хотел и не успел перед вашим отъездом сказать Вам о своей полемической статье, которая на этих днях должна появиться (или уже появилась) в «Русской мысли», если только не вмешалась цензура. Хотя мне пришлось многое у Вас одобрить, а за кое-что и горячо похвалить, но в общем, конечно, вы будете недовольны. Что же делать? В этом споре из-за России и Европы последнее слово, во всяком случае, должно остаться за мной – так написано на звездах. Не сердитесь, голубчик Николай Николаевич, и прочтите внимательно следующее объяснение.

Книга Данилевского всегда была для меня ungeniessbar, и, во всяком случае, ее прославление Вами и Бестужевым кажется мне непомерным и намеренным преувеличением. Но это, конечно, не причина для меня нападать на нее, и Вы, может быть, помните, что в прежнее время я из дружбы к Вам даже похваливал мимоходом эту книгу – разумеется, лишь в общих и неопределенных выражениях. Но вот эта невинная книга, составляющая прежде лишь предмет непонятной страсти Николая Николаевича Страхова, а через то бывшая и мне до некоторой степени любезною, вдруг становится специальным кораном всех мерзавцев и глупцов, хотящих погубить Россию и уготовить путь грядущему антихристу...»¹⁸. По мнению Вл. Соловьева, у России нет и не должно быть никакого особого культурного призвания. Назначение русской (и вообще славянской) цивилизации одно: служить почвой для примирения православия с папством. Призвание исключительно религиозное; все остальное – и безнадежно и неважно. Всякая попытка, по его мнению, обособить Россию от Запада, в других отношениях: в государственном, экономическом, в научном, философском и эстетическом, есть попытка вредная, как помеха и задержка на главном пути – религиозного слияния всех христиан во единую истинно Вселенскую Церковь. И не только всех христиан, но и евреев – ибо «весь Израиль спасется».

В своей критике книги Н.Я. Данилевского В.С. Соловьев ставит под сомнение наличие точного определения понятия культурно-исторического типа. Соловьев не соглашается с тем, что национальные типы являются только видовыми различиями. Человечество, по его мнению, не есть только родовое понятие в смысле формальной логики, а отдельные его типы не представляют собой разобщенные виды этого абстрактного понятия. Человечество, как считает Соловьев, является живым организмом, а отдельные народы и нации являются тоже живыми частями, или органами, этого всеобщего живого организма. С этой точки зрения невозможно разделять народы и нации в виде механических частей какого-то всеобщего механизма. Поэтому теория культурно-исторических типов, как механическая, совершенно никуда не годится. Любой живой культурный тип потому и является живым, что он взаимодействует со всеми другими культурными типами и взаимодействует также с живым всеединством живого человечества. По мнению Соловьева, если Данилевский признал бы мысль единого организма, то ему пришлось бы отречься от всего содержания и даже от самых мотивов его труда.

В своем ответе Соловьеву Страхов задает следующие вопросы: «Если человечество есть организм, то где его органы? На какие системы эти органы распадаются и как между собой связаны? Где его центральные части и где побочные, служебные?». «Культурно-исторические типы, их внутренний состав, – писал Н.Н. Страхов, – их взаимное положение и последовательность – весь этот анализ нам необходимо будет вполне признать, все равно, будем ли мы думать, как Данилевский, что эти типы суть как будто отдельные организмы, последовательно возникающие и совершающие цикл своей жизни, или же мы, вместе с г. Соловьевым, вообразим, что эти «живые и деятельные (а следовательно, в некоторой степени и сознательные) органы человечества как единого духовно-физического организма». Какую бы тесную связь между органами мы ни предполагали, но прежде всего сами органы должны быть налицо; какое бы соподчинение жизненных явлений мы не воображали, но прежде всего должно быть дано то разнообразие, которое подчиняется единству»¹⁹.

Откликом на возникшую полемику явилось письмо К.Н. Леонтьева под названием «Владимир Соловьев против Данилевского», направленное из Оптиной пустыни. Леонтьев сразу излагает свою позицию, «без колебаний, что г. Страхов гораздо более правее его в своей оценке замечательных трудов Данилевского»²⁰. «Замечательный человек скончался, – писал Леонтьев о Данилевском, – не доживши не только до заслуженной им славы, но и до справедливой оценки большинством своих русских сограждан. Даже сами главные представители хомяковского старого славянофильства очень долго при жизни Данилевского почти не упоминали о нем. Только один серьезный голос Н.Н. Страхова одиноко и мужественно звучал в его пользу с самого начала появления книги «Россия и Европа». Все другие небольшие и невнимательные разборы, заметки об этом шедевре или «катехизисе» славянофильства в начале 70-х годов были пусты, легкомысленны, пожалуй даже и довольно глупы... Торжество и распространение идей Данилевского, их дальнейшее развитие, возвышая нашу русскую национальную гордость, надмевая нас культурно, может стать значительной помехой на пути того исключительно религиозного призвания, на которое указывает нам Влад. Соловьев»²¹.

Прежде чем приступить к подробному анализу вопросов, породивших дискуссию, Леонтьев делает замечания по поводу идеи Соловьева о слиянии церкви Восточной и Западной, как главной задачи славянской цивилизации. Саму идею он считает возвышенной и благородной, не соглашаясь, что вершина духовно-церковной пирамиды должна быть в Риме. «Зачем я пойду в Рим за Соловьевым? – писал К.Н. Леонтьев. – Мне ни для личного спасения, ни для процветания отчизны этого не нужно»²². Чтобы расчистить дорогу в Рим, Соловьев, по мнению Леонтьева, готов пошатнуть, потрясти основание собственно культурных надежд, для этого необходимо развенчать Данилевского и обезнадежить раз и навсегда его учеников и поклонников.

К.Н. Леонтьев, рассматривая приведенные Н.Я. Данилевским культурно-исторические типы, был удивлен тем, что пропущена одноосновная, по его мнению, христианская Византия, первое в истории государство христианского вероисповедания. По его мнению, Данилевский забыл Византию. И типов должно быть не десять, а одиннадцать. Не совсем соглашается Леонтьев и с признанием только двух основ романо-германского или европейского типа. Он считает, что надо признавать три основы. «Ибо нравится нам католицизм, – писал он, – или не нет, но не признавать его истинно великой религией было бы большой и тенденциозной натяжкой»²³.

Принимая за истинное открытие теорию смены культурных типов Данилевского, Леонтьев пишет о том, что можно усомниться, в том: «Мы ли славяне способны дать истории истинно новый культурный тип, или надо ждать его позднее из обновленного Китая или пробужденной Индии?»²⁴. По его мнению, важна вера не в племя славянское, нужна вера в дальнейшее и новое развитие Византийского (Восточного) христианства (православия). Дискуссия подвинула К.Н. Леонтьева сформулировать свой идеал будущего России и ее народа: 1) Государство должно быть пестро, сложно, крепко, сословно и с осторожностью подвижно. 2) Церковь должна быть независимее нынешней. Иерархия должна быть смелее, властнее, сосредоточеннее. Церковь должна смягчать государственность, а не наоборот. 3) Быт должен быть поэтичен, разнообразен в национальном, обособленном от Запада единстве. (Или совсем, например, не танцевать, а молиться Богу, а если танцевать – то по-своему, выдумать или развить народное до изящной утонченности и т.п. 4) Законы, принципы власти должны быть строже, люди должны стараться быть лично добрее; одно уравновесит другое. 5) Наука должна развиваться в духе глубокого презрения к своей пользе²⁵.

Данилевский оказал большое влияние на Леонтьева, которого отличало от славянофилов пророческое предчувствие социальной революции. У славянофилов катастрофические предчувствия отсутствовали. По словам Бердяева: «Он (Леонтьев) с большой остротой сознавал, что старый мир, в котором было много красоты, величия, святости и гениальности, разрушается. И этот процесс разрушения представлялся ему неотвратимым. В Европе не может быть остановлен процесс упростительного смешения. Вся надежда была на Россию и на Восток. Под конец и эту надежду он потерял. «Когда-нибудь погибнуть нужно, – писал Леонтьев, – от гибели и разрушения не уйдет никакой земной общественный организм, ни государственный, ни культурный, ни религиозный»²⁶.

В.В. Розанов не соглашается с тем, что теория культурно-исторических типов, предложенная Н.Я. Данилевским, есть завершение славянофильской теории, ее высшая фаза. По его мнению, эту теорию можно определить как «скорлупу, которая замкнула в себе нежное и хрупкое содержание, выработанное первыми славянофилами и после никем не поправленное, никем не разрешенное»²⁷. «Н.Я. Данилевский, – писал В.В. Розанов, – набросил обертывающий покров на все эти учения; около этой нежной, хрупкой, жизненной сердцевины образовал внешнюю скорлупу – и только ... Он в самом деле не указал, не объяснил ни одной особенности нашего исторического сложения, собственно к славянофильству он ничего не прибавил; его роль была другая, менее значительная, более грубая... То, что Киреевский, Хомяков, К. Аксаков наблюдали как факт, чему они удивлялись, чему не доверяли другие, есть явление, которому Данилевский дал имя, указал аналогии в природе, нашел место во всемирной истории. Он не открыл новой черты в этом явлении; в пук наблюдений, сделанных первыми славянофилами, не вложил ничего от себя; собственно для славянофильства как учения об особенностях русского народа в истории он ничего не сделал. Его роль была формально-классификаторская»²⁸.

Н.А. Бердяев, считал, что Н.Я. Данилевский в сравнении со старыми славянофилами, – человек другой формации. Если старые славянофилы были воспитаны на немецком идеализме, на Гегеле и Шеллинге и свои идеи обосновывали главным образом философски, Н.Я. Данилевский – естественник, реалист и эмпирик. Он обосновывает свои идеи натуралистически. «У него, – по мнению Бердяева, – исчезает универсализм славянофилов. Он делит человечество на замкнутые культурно-исторические типы, человечество у него не имеет единой судьбы. Речь идет не столько о миссии России в мире, сколько об образовании из России особенного культурно-исторического типа»²⁹.

Высоко оценивал значение книги Н.Я. Данилевского В.В. Зеньковский. Он писал: «В известном смысле Данилевского можно отнести к славянофилам; действительно, он примыкает к ним в очень многом, досказывает и выражает многие мотивы, звучащие у славянофилов. Но вместе с тем Данилевскому решительно чужда та задача, которая рано увлекла первых славянофилов и которая нашла свое выражение у Достоевского: задача синтеза Запада и России, идея «всечеловеческой» культуры, которую с любовью и с таким подъемом выдвигал Достоевский. Данилевский не только не верит в эту задачу, но она ему просто чужда и не нужна; кризис европейской культуры, если б он и наступил – а симптомы этого он не раз отмечает в своей книге, его ни сколько не волнует. Его гораздо больше волнует то, что русская интеллигенция больна «западничеством», что она не чувствует своеобразия славянского мира и увлекается верой европейской интеллигенции в «едино-спасающую» силу европейской культуры и считает ее общечеловеческой. С этой болезнью сознания и борется Данилевский, здесь лежит главный пафос его книги, – и этим он всегда был и останется дорог тем, кто живет той же интуицией, тем же убеждением в своеобразии русской культуры»³⁰.

В России труд Данилевского не издавался с 1895 года. Его имя было предано забвению, так как «программа «национального самоотречения» в интересах достижения «вселенской» (у В.С. Соловьева – общехристианской) задачи, так популярная в России, практически была проведена в жизнь после переворота семнадцатого года. Идеологи новой культуры постарались не оставить ни единого шанса на выживание славянскому (русскому) культурно-историческому типу. В этих условиях о непредвзятом подходе к книге Данилевского, говорить не приходится. На Западе книга была переведена на несколько европейских языков. Ей посвящено множество статей в престижных научных изданиях. Данилевский признан основателем популярной на Западе теории пространственно-временной локализации явлений культуры.