Критический анализ мемуарного материала

Еще один вид вспомогательных источников — мемуарная литература ‑ представляет собой широкий и разносторонний свод сведений об эпохе, в которую жил писатель, и о нем самом. Мемуары часто доносят до наших дней то, что не могло быть высказано вслух в свое время и долгие годы держалось под запретом. Они сообщают о том, что по своему характеру не могло попасть в официальные документы. В результате они нередко неожиданно и совершенно по-новому освещают события и факты, ранее считавшиеся установленными и ясными. Однако значение мемуаров, по сравнению с перепиской или дневниками, снижается тем, что пишутся они обычно значительно позже освещаемых в них событий, когда многое может быть не только забыто, но и воспринимается самим автором под иным углом зрения. Эволюция мировоззрения автора, его творческого метода, его эстетической системы в той или иной мере отражается на воспоминаниях и нередко дает нам совершенно превратную картину описываемых событий и фактов. Поэтому мемуарный памятник, оставленный даже самим писателем, требует внимательного критического анализа. Характерен в этом отношении такой документ мемуарно-художественного типа, как «История моего современника» В. Короленко, который, при всей своей огромной ценности, содержит множество мелких и крупных фактических неточностей и ошибок. Еще большей работы в этом отношении требуют мемуары, оставленные современниками писателя. Здесь объем и характер критического анализа источника значительно возрастает, и он тем сложнее, чем сложнее аспекты жизни и творчества писателя, которые автор пытался осветить в своих воспоминаниях, и чем дальше стоит он от писателя в их взаимоотношениях.

Общеизвестен такой интересный мемуарный памятник, как «Воспоминания» А.Я. Панаевой, дающий живую, яркую картину жизни крупнейших деятелей русской литературы 40‑60-х годов XIX в.: Н. Некрасова, В. Белинского, Н. Чернышевского, Н. Добролюбова, И. Тургенева. Однако в этих «Воспоминаниях» очень много неверного, предвзятого. Например, неизменно черным цветом окрашено там все, что связано с воспоминаниями о И. Тургеневе. Кроме того, в них масса фактических ошибок: неверное указание дат, слова одних лиц приписаны другим лицам и т. п.

Еще больше разночтений встречается в воспоминаниях современников о М.Ю. Лермонтове. Анализируя, невольно обращаешь внимание на противоречивость отзывов современников поэта о его характере и отношении с окружающими. Многие из знакомых, и даже родственники поэта, упоминали о его строптивом и раздражительном характере, чрезмерном самолюбии, которые, по их мнению, послужили причиной рокового поединка и смерти поэта.

В других воспоминаниях М. Лермонтов предстает живым, веселым человеком со своими особенностями: сохранившейся еще с детства привычкой к сосредоточенной мечтательности и застенчивости, от которых он никак не мог отделаться, прикрывая их то холодностью, то насмешливой сумрачностью.

Каким же он был на самом деле?

Ярко и смело выражал М. Лермонтов в стихотворениях свое отношение к современному обществу. Немногим нравились такие высказывания. Не только враги, но и некоторые из светских знакомых и сослуживцев поэта по гвардии, смотревшие на все поверхностно, с обывательской точки зрения, обвиняли его в клевете на современное общество. Эти современники поэта, пытаясь представить его пустым и вздорным человеком, как правило, в доказательство приводили различного рода анекдоты из жизни в юнкерской школе и совместной службы в полку. Примером может служить рассказ некоего сослуживца М. Лермонтова, записанный А. Столыпиным: «Лермонтова знал: неприятный был человек… и в полку знал, и вместе на Кавказе были. Хвастун и бретер. Однажды мы пикником поехали на Бештау. Попойка была … И ямщики перепились. Назад возвращаться шестериком мы решили без ямщиков. Я сел форейтором, а Лермонтов на козлы. Потом оглядываюсь, а вместо Лермонтова сидит майор с Владимиром на шее. Представьте, шестериком править и того не сумел! И всех задирал, и всем от него доставалось, положим, ко мне он не смел лезть, но другим от него проходу не было! Вот, говорят, он все писал, а я вам скажу, что не знаю, когда за кутежами он и успел бы написать что-нибудь путное. А если и написал, вы, пожалуйста, не верьте: все ложь, ложь, ложь!»

Только лишь в разговорах с людьми, близкими по уму и душевному настроению, раскрывался подлинный М. Ю. Лермонтов.

Об одной из таких встреч с поэтом рассказал В. Белинский, посетивший М. Лермонтова во время его пребывания под арестом за дуэль с Барантом в 1840 г. В письме к Боткину он сообщал: «Недавно был я у него в заточении и в первый раз поразговорился я с ним от души. Глубокий и могучий дух! Как он верно смотрит на искусство, какой глубокий и чисто непосредственный вкус изящного! О, это будет русский поэт с Ивана Великого! Чудная натура!.. Я с ним спорил, и мне отрадно было видеть в его рассудочном, охлажденном и озлобленном взгляде на жизнь и людей семена глубокой веры и достоинство. Я это сказал ему ‑ он улыбнулся и сказал: «Дай бог!» Боже мой, как он ниже меня по своим понятиям, и как я бесконечно ниже его в моем перед ним превосходстве…».

Особый интерес представляют сведения о М. Лермонтове его близких друзей и сослуживцев по Кавказу Р.И. Дорохова и Н.П. Раевского.

«Славный малый ‑ честная, прямая душа, ‑ сообщал Р. Дорохов о поэте в одном из своих писем после ранения. ‑ Мы с ним подружились и расстались со слезами на глазах. Какое-то черное предчувствие говорило мне, что он будет убит… Жаль, очень жаль мне Лермонтова, он пылок и храбр ‑ не сносить ему головы».

Н. Раевский: «Любили мы его все. У многих сложился такой взгляд, что у него был тяжелый, придирчивый характер. Ну, так это неправда: знать только нужно было, с какой стороны подойти. Особенным неженкой он не был, а пошлости, к которой он был необыкновенно чуток, в людях не терпел, но с людьми простыми и искренними и сам был прост и ласков».

Много разногласий в мемуарной литературе и о дуэли М. Лермонтова с Н. Мартыновым.

О причинах их дуэли высказано немало предположений, но ни одно из них нельзя считать решающим, окончательным. Даже сведения современников во многом противоречивы.

«По письмам из Пятигорска, ‑ сообщал офицер Тенгинского полка Федоров, ‑ известно было только, что он убит майором Н.С. Мартыновым 15 июля, на дуэли, при секундантах: титульном советнике князе Васильчикове и корнете Глебове… Несмотря на то, что дуэль была при свидетелях, подробности о ней чрезвычайно разнообразны: одни говорят, что Лермонтов получил рану в правый бок навылет, упал, не успев выстрелить; другие говорят, напротив, Лермонтов выстрелил первый и выстрелил вверх…»

Загадка о секундантах (Глебов выдавал себя секундантом Мартынова, а Васильчиков ‑ Лермонтова) была не единственной. Спустя много лет после поединка, когда никого из свидетелей не осталось в живых, Н. Мартынов и Васильчиков открыли «тайну участия» в дуэли еще двух человек: А. Столыпина, двоюродного дяди Лермонтова, и С. Трубецкого, которые были скрыты на следствии, так как А. Столыпин был уже замешан в дуэли поэта с Барантом, а С. Трубецкой ‑ по причине выезда на воды без разрешения. О них упоминалось в записке Глебова, написанной Н. Мартынову во время следствия, с просьбой не сообщать их имена. Сведения эти, по всей видимости, привлекались Н. Мартыновым и Васильчиковым для придания объективности своим утверждениям.

По рассказу же хозяина дома, где жил поэт, В.И. Чиляева, А. Столыпин и С. Трубецкой 15 июля были приглашены их общим знакомым князем В.С. Голицыным на именины и, поехав поздравить его, остались там на званый обед, не зная, что Н. Мартынов в этот день потребует ускорить дело с дуэлью. М. Лермонтов находился в Железноводске и должен был вернуться во второй половине дня. Глебов послал записку с уведомлением к А. Столыпину домой, где она пролежала непрочитанной до вечера, а сам верхом отправился на встречу М. Лермонтову в колонию. Вскоре следом за ним выехали Н. Мартынов с Васильчиковым.

Загадка и в ранении М. Лермонтова. Пуля прошла через его тело наискось от правого нижнего ребра до левого предплечья, то есть под углом наклона. Такое странное ранение породило несколько гипотез.

Авторы первой гипотезы приписывали смертельное ранение М. Лермонтова специально подосланному убийце, якобы стрелявшего в поэта во время дуэли со скалы, находившейся поблизости от места поединка. Этим объясняется наклонный характер траектории пули.

Другая гипотеза, предложенная пятигорским лермонтоведом С.И. Недумовым, объясняет искривление траектории пули ее рикошетом от золотого ободка, обнаруженного в правом кармане сюртука убитого поэта, в месте входного отверстия огнестрельного ранения (этот ободок Лермонтов взял у своей кузины в качестве талисмана за час до дуэли).

Автор книги считает, что наклон траектории мог зависеть от взаимного расположения противников на месте поединка и от позы Лермонтова в момент рокового выстрела.

Э.А. Верзилина, в доме которой произошла ссора поэта с Н. Мартыновым, в своих воспоминания писала: «Первый стрелял Н. Мартынов, а М. Лермонтов будто бы прежде сказал секунданту, что стрелять не будет, и был убит наповал, как рассказывал сам Глебов».

Дневник же Н.Ф. Туровского говорит о том, что «Первый выстрел принадлежал М. Лермонтову, как вызванному; но он опустил пистолет и сказал противнику: «Рука моя не поднимается, стреляй ты, если хочешь…»

Таким образом, в некоторых материалах встречаются неверные, несправедливые суждения о поэте, которые объясняются не только и не столько забывчивостью того или иного мемуариста, сколько его характером, общественно-политической позицией, отношением к людям и фактам. Поэтому некоторые воспоминания о М. Лермонтове требуют особой осторожности и критической проверки. Сложную индивидуальность поэта понимали далеко не все современники, так или иначе сталкивавшиеся с ним. Стоит ли удивляться, что они, не сумев проникнуть во внутренний мир поэта, вольно или невольно искажали облик М. Лермонтова и неверно объясняли его мысли и действия.

Иногда анализ мемуарного материала позволяет исследователям жизни и творчества того или иного писателя воссоздать его человеческий и творческий портрет. Особенно это касается писателей, пришедших в литературу, в бурные 20-30 годы ХХ века: М. Булгакова, Ю. Олеши, А. Ахматовой, М. Цветаевой, Б. Пастернака и др.