Футуризм

ВОСПОМИНАНИЯ

о хиромантии. Я сказал, смеясь, что я умею гадать, Пуришкевич

взеленом кителе с огромными погонами действительного статс кого советника — протянул мне свою нервную, очень сухую руку, украшенную золотым женским браслетом.

—Погадайте мне, погадайте, — сказал он, мигая пухлыми своими веками. Красные пятна на его лице стали еще краснее.

—Когда я умру? Скоро?

—Вы боитесь смерти?

—Боюсь, — сказал Пуришкевич. — Боюсь. (И это было ска зано во время войны!) — Что вы видите?

Я увидел лишь, что толстая, резкая линия жизни на руке мое го собеседника кончалась внезапно между 49 и 50 годами.

—Сколько проживу?

—Я вижу необычайное событие, драму, на линии вашей судь бы, Вероятно, это война, может быть, вы будете в опасном поло жении…

—Но не умру? Не умру?

—Поживете еще…

—Слава Богу, — вздохнул Пуришкевич наивно. Наивно по тому, что я не специалист в хиромантии, и мы шутили.

А через несколько месяцев прогремел его выстрел во дворе Юсуповского дворца.

Не стало человека, который говорил мне однажды:

—Ты што смеешься надо мною, юнец? Ты глуп, милячек, — счастья своего не понимаешь. Студент. Студенти мозга в ученьи теряют. Был бы у меня — ты бы за мной побежал, как собака… А может, на завтра я бы тебя к царице свел, царских деток пока зал… Хорошие детки… Девочки хорошие… (Он говорил: девоцки, собацька…) Алешенька… А ты этак на меня…

И он, чернея, отвернулся к окну. Разговор происходил в купе второго класса Вологда—Петербург, еще до войны. Распутин

всопровождении замечательно красивой крестьянской девушки

вплаточке ехал к царю.

Еще любопытное предсказание.

Тогда же, в купе, после словесной перепалки, Распутин, не любивший и презиравший богатых, цедил мне сквозь зубы:

— Вы, богаци (богачи), думаете, вся земля, вся Расея вам принадлежит?.. Поплачетесь, богаци, поплачетесь. Всё потеряете.

638

АЛЕКСЕЙ МАСАИНОВ

Он не сказал, как и почему потеряем мы, но все таки не уди вительно ли? Эта грязная шельма обладала очень развитым сол нечным сплетением, которое, как известно, является нашим ра диоприемником, читающим в неизвестном.

…И вот — тень убитого Распутина, невидимая, все еще ходила по Петрограду. Николай Второй терял голову и сжимал страну.

Чинные отряды солдат все еще маршировали по чуть засне женным петроградским улицам. На фронте бились, в столицах наживались, и сыновья прачек покупали у антикваров «портре ты предков».

Журналист Александр Абрамович Поляков уверял меня, что один из его знакомых даже ложился спать с полученным «Ста ниславом». Он прицеплял его на пижаму и лежал растянувшись на спине, «как гордый покойник», грудь колесом, «Станислав» на груди, и «портреты предков», заказанные специально под стиль XVIII века, по стенам…

Это был тип интеллигента, о котором, как о веревке в доме по вешенного, не любили говорить наши политические филистеры.

Каждый из нас, конечно, имел своего «присяжного поверен ного», который, получая бешеный гонорар, внезапно разбогател удачею своих доверителей.

С одним из них — очень культурным и предупредительным евреем X. — я познакомился благодаря друзьям Маяковского.

X. только что переселился в роскошную квартиру у Тавриче ского сада — в двух шагах от огромного «двухквартирного» по мещения Н. Н. Покровского, где весело возились два его сына — юнкера Николаевского Кавалерийского училища.

X, был женат на милой русской барышне, моложе его двадца тью годами.

В доме часто звучала французская речь — румынский дипло мат и депутат г. Плеснилла, один из лучших ораторов своей страны, был там нередким гостем. Веселый прожигатель жизни, обаятельный в обществе, он жил в Петрограде, исполняя роль «ока» румынского правительства в русской столице. На скрипке он не играл, но зато любил чтение.

— Я хочу вам показать свою библиотеку, — лукаво говорил он своим гостям, навещавшим его в «Европейской гостинице», — и открывал маленький шкафчик, битком набитый ликерами.

639

ВОСПОМИНАНИЯ

После одного из таких «чтений» я отвозил г жу X. к Таври ческому саду, к ее «присяжному» мужу. Длинная лента автомоби лей и придворных карет, форейторы в красных ливреях с черны ми гербами стояли у подъезда гостиницы. Петроград принимал междусоюзную конференцию. Большинство делегатов жили в «Европейской». (Любопытная черта: в состав французской де легации, приехавшей в императорскую Россию, входило много старой знати; большинство же английской делегации, особенно военная ее часть, не могло похвастаться тонкостью манер. И как пили эти англичане!) В этой толчее у подъезда я еле отыскал своего кучера.

—Маяковский идет! — вскрикнула X., заметив фигуру высо кого солдата, шагавшего у гостиницы, отчетливо козыряя офи церам. Промелькнули красные лацканы генерала Поливанова. Маяковский повернулся на каблуках, замер — отдал честь и за шагал снова. Что думал он в этот момент, он, блеффер, «гений», поэт, актер? Несомненно отсылал ко всем чертям и Поливанова, и, главное, свою солдатскую форму.

—Очень жалко Маяковского, — сказала X., кутаясь в свои соболя. — Он теперь стал нюхать кокаин!

—Не может быть! Он слишком здоров для этого.

—Уверяю вас. И все больше и больше.

Я не поверил и вскоре об этом же спросил Брика (мужа).

— Что ж в этом особенного?.. Нюхает, — сказал тот не без странной веселости. — Мы тоже иногда балуемся.

В тот же вечер я имел небольшой разговор с Маяковским. Он, как и я, знал поэта Андрея Виноградова — молодого человека из прекрасной семьи, полуфранцуза по рождению, погибшего в оте ле «Метрополь» в Москве внезапной и загадочной смертью. Ви ноградов был кокаинистом. Хочет и он, Маяковский, погибнуть так же? Для человека, живущего умственным трудом, единствен ное сокровище — мозг. Умно ли разрушать его?

Маяковский посмотрел на меня, улыбнулся неожиданно и встал, не сказав ни слова.

На сколько лет теперь хватит его, если он будет продолжать свои кокаиновые шалости? — подумал я.

С этого момента я стал считать его обреченным.

640

АЛЕКСЕЙ МАСАИНОВ

V

Революция. — Искусство на улице. — Последняя встреча с Маяковским. — Барабан… барабан… барабан…

Потом грянула революция. Все завертелось в чертовом коле се. Немецкие провокаторы — неопределенного вида люди — хо дили по Невскому и кричали на летучих митингах: — Мы ли не протянем руку немецкому пролетариату?!

На заседании Петроградского совета, когда под председа тельством Гвоздева решался вопрос о восьмичасовом рабочем дне, я слышал, как сзади меня какой то толстый бритый тип в рыжем пальто, с бегающими глазками шептал сидевшему за мной газетному сотруднику:

— И напишите, значит: на заседании много говорили о пре кращении войны с Германией.

Он повторил это два раза, причем на заседании о прекраще нии войны даже и не заикнулись.

В эти безумные, тоскливые дни Великий князь Николай Ми хайлович в старом пальтишке все еще продолжал утренние про гулки у своего дворца, а на Невском матросы уже не стеснялись толкать плечом прогуливавшихся адмиралов.

Мичман Раскольников, которого шесть месяцев назад я знал как Федора Федоровича Ильина, моего товарища по институту и когда то первого критика моих стихов, провозглашал республи ку в Кронштадте.

Над панелями, усыпанными кожей семечек, излузганных но выми гражданами в красных бантах, висели афиши: «Искусство на улицу!»

На улицах в действительности прогуливался пьяный срам, но — как ни странно — книги стихов расходились великолепно.

Наш последний сборник с Игорем Северяниным «Острова очарований», напечатанный в семи тысячах экземпляров, разо шелся в четыре месяца.

Брик в зале Тенишевского училища читал о Маяковском (те перь он имеет великолепную тему: «Маяковский и моя жена»).

А около Тенишевского училища, на Моховой, Александр Ни колаевич Волжин, бывший обер прокурор, чудесный и нетрус ливый человек, спрашивал меня тревожно:

641

ВОСПОМИНАНИЯ

—Скажите, будет Варфоломеевская ночь? Говорят, что уже на значена дата и мы на примете… Скажите, надо уезжать?.. Я оста нусь… но моя семья?..

Весенние мошки летели из раскрытого окна на огромный желтый абажур его лампы. Мошки так же верили в Керенского, как и мы сами.

В эти дни в Михайловском театре был объявлен митинг дея телей искусства. Нужно было обсудить проект образования Ми нистерства изящных искусств. Идея была связана с именем Горь кого. Я никогда не забуду этого митинга.

На три часа театр превратился в пантеон живых знаменитос тей. Художники, поэты, композиторы, писатели, актеры — в ло жах, в партере, у трибуны, где толстый Глазунов бросил сумрачно:

—Я не пойду в одну комиссию вместе с Прокофьевым! (А Прокофьев все таки талантливее его!)

На время появился сутулый и усатый Горький в пиджаке —

ивскоре скрылся, устыженный тем, что происходило в зале. Стыдно было и Глазунову.

Лысый Кузмин, окруженный молодыми полудевами в пиджа ках, неистово кричал, стоя слева от сцены.

«Известности» ржали, бунтовали и вели себя как потерявшее дорогу овечье стадо.

С эстрады какой то певчий Александро Невской лавры истош но кричал о том, что певчие получают недостаточно и что если бы не купеческие похороны и свадьбы — им была бы крышка.

Не помог и умно протестовавший Зданевич. Зал гигикал и хо хотал. Ораторов не было слышно. Кто то всходил на трибуну, кто то уходил.

Во всем этом месиве восхищал лишь один Влад. Ник. Набоков, председательствовавший с необыкновенным джентльменством. Человек общества — в какую компанию он попал сейчас! Он зво нил, умолял — всё с любезным отчаянием. Ничего не помогало.

Впереди меня стоял Маяковский. Он тоже говорить хотел.

—О чем?

—Услышите.

Он был в гимнастерке. С первого дня революции Маяков ский, до того тщательно скрывавший свою солдатчину, щеголял ею не меньше, чем своим красным бантом. Он волновался. Его

642

АЛЕКСЕЙ МАСАИНОВ

коротко подстриженный затылок — прямо против моих глаз — наливался кровью. Маяковский поправлял свою гимнастерку, пояс — все быстро, нервничая, без своей обычной наигранной беспечности. Наконец он вышел.

От человека, который не так давно швырял в публику стулья ми, можно было ожидать храбрости — презрения к этой интел лигенции, ставшей стадом, Что скажет он теперь?

Маяковский встал, уперся двумя руками в концы стола и «пролаял» не совсем грамотно и очень однотонно весьма не определенную и очень хитрую речь, напоминавшую иезуитские речи блаженной памяти временного председателя Временного правительства князя Львова,

— Министерство искусств? Оно, конечно, это хорошо. А те, кто против такого министерства? Оно, конечно, — они тоже, мо жет быть, правы.

Публика аплодировала бешено. Они стоили друг друга. Ма яковский улыбнулся и сошел со сцены. Ему нужно было лишь показаться, утолить свое тщеславие — и он был доволен. Он не говорил против министерства потому, что это был проект Горь кого, у которого он печатался в «Летописи». Он был не против Зданевича и «левых» потому, что его бы обвинили в ретроград стве, а Маяковский был человек себе на уме.

Так закончилась моя последняя с ним встреча.

Я уехал из Петрограда по странному совпадению в одном купе с тем Александром Яковлевым, ныне парижской знамени тостью, который расписывал стены «Привала комедиантов». Чтобы скоротать дорожное время, мы рисовали совместные ка рикатуры: Яковлев делал одну часть и, загибая бумажку, просил меня проделать другую. Получались забавные вещи.

Революция шла победным шагом. Я жил в Гаграх, где краса вец князь Сергей Голицын все еще получал письма великой княжны Татьяны, присылаемые ему из заточения. Он познако мился с ней в Царскосельском госпитале. Это был один из самых талантливых музыкантов, мною встреченных, хотя он был на столько ленив, что не мог читать нот, и играл по памяти.

Прогремел выстрел Доры Каплан. В Москве расстреливали пачками. Мы ничего не знали об этом. Я ставил свою оперетку, Голицын выдумывал к ней музыку.

643

ВОСПОМИНАНИЯ

Черное море, и пальмы, и горы, удивительный Кавказ, перед которым Калифорния кажется нелепой гримасой, молодость и пиры, уважение к личности и к собственности, — я бы не заду мываясь променял сейчас свою счастливую жизнь на Таити на это время.

В девятнадцатом году в этом раю, в Сочи, я неожиданно встретил неизвестно какими путями попавшего к нам ангелопо добного (ибо он курчав и рыж) Васю Каменского. Он говорил, что надо ехать в Москву, — там жизнь, там творчество, там бу дущность. Я имел на этот счет несколько иное мнение.

—А как Маяковский?

—Маяковский? Да он же всеми признанный национальный поэт сейчас. Громадина!

—Вернее: интернациональный?..

—Он пишет по русски.

Вася уехал в Москву.

Маяковский трубил, посылал во все концы 150 000 000 Ива нов, завоевывающих мир, расходился в сотнях тысяч экземпля ров и писал рекламы Моссельпрому.

Он не брезгал ничем, эта гениальная машинка для выработки стихов.

Его счастье было в общем несчастье: революции был нужен поэт, а более талантливые просто не хотели ее славить.

Его известность стала скорее количественной, как слава ки нематографического актера, созданного искусным режиссером.

Режиссером был большевизм. И он создал ему действитель ную славу, прокатившуюся и за границу, где чехи, поляки, аме риканцы, мексиканцы, французы и немцы устраивали торже ственные встречи и ублажали банкетами «самого выдающегося поэта страны советов».

Год назад в приморском городе Калифорнии я нашел англий скую книгу, где Маяковский — ступенью выше — был провоз глашен уже одним из самых даровитых поэтов, живущих на зем ле. К чести автора нужно сказать только, что он русского языка не знает и писал с чужих слов.

Маяковский пробыл в сем блаженном состоянии более один надцати лет.

644

АЛЕКСЕЙ МАСАИНОВ

Те, кто следил за его стихами, недоумевали. Они были не луч ше, а хуже написанных в то время, когда автор их, по своему собственному признанию, —

…вылезал грязным от ночевок в канавах.

Он все еще кричал, все будировал: вот завоюем мир — «бейте в площади бунтов топот!» — вот завоюем небо! — рай на землю! Чудеса в решете! — «Выше гордых голов гряда!»

Но все это было в большинстве не только необычайно без вкусно, но и плоско. Об этом можно сожалеть,

Хорошего революционного поэта — к какой бы мы сами ни принадлежали партии — всегда надо приветствовать, ибо он… поэт.

Был ли поэтом Маяковский? Этот по видимости нелепый во прос не лишен значения сейчас, когда академик Сакулин про возгласил его новым классиком.

Заметили ли вы, что Маяковский фатально не мог писать гладкими стихами, а когда пробовал — кончал позором.

Насилья гнет развеян пылью, Разбит и взорван — и теперь Коммуна сказка стала былью, Для всех коммуны настежь дверь.

Поневоле вспоминаешь басню о вороне, певшей лучше соло вья. Маяковский не умел чисто выражаться:

Пришел, чтоб бился лбом бы… В колокола клокотать чтоб…

Это неладное переставление слов с их логического места в се редину строчки.

«Дней бык пег» — вместо: «бык дней пег» и т. д. до бесконеч ности — есть не умысел, не нарочитый шик, а безмолвное при знание своего бессилия. И небрежности то ж. Причина?

Маяковский не был певцом. Это был природный заика, ста равшийся петь, ибо иначе у него ничего бы не вышло. Поэтому с таким трудом, со странным напряжением он создавал каждую

645

ВОСПОМИНАНИЯ

свою строчку, и они ложились на него каменными плитами, не вероятным спудом. Надгробным памятником они ему не будут.

…Я заканчиваю статью, и в моих ушах все еще звенит то, по чти истерическое напряжение, с которым Маяковский нам чи тал тогда «Войну и мир» — лучшее свое произведение.

Барабан… Барррабан… Баррррабан… Барабан лопнул, господа.

Алексей Масаинов. О. Таити. Французская Полинезия.

13 июля 1930

БОРИС ПАСТЕРНАК

ОХРАННАЯ ГРАМОТА

<…> Между тем в воздухе уже висела судьба гадательного из бранника. Почти можно было сказать, кем он будет, но нельзя было еще сказать, кто будет им. По внешности десятки молодых людей были одинаково беспокойны, одинаково думали, оди наково притязали на оригинальность. Как движенье новатор ство отличалось видимым единодушьем. Но, как в движеньях всех времен, это было единодушье лотерейных билетов, роем взвихренных розыгрышной мешалкой. Судьбой движенья было остаться навеки движеньем, то есть любопытным случаем меха нического перемещенья шансов, с того часа, как какая нибудь из бумажек, выйдя из лотерейного колеса, вспыхнула бы у входа пожаром выигрыша, победы, лица и именного значенья. Движе нье называлось футуризмом.

Победителем и оправданьем тиража был Маяковский.

3

Наше знакомство произошло в принужденной обстановке групповой предвзятости. Задолго перед тем Ю. Анисимов пока зал мне его стихи в «Садке судей», как поэт показывает поэта. Но это было в эпигонском кружке «Лирика», эпигоны своих сим патий не стыдились, и в эпигонском кружке Маяковский был от крыт как явленье многообещающей близости, как громада.

Зато в новаторской группе «Центрифуга», в состав которой я вскоре попал, я узнал (это было в 1914 году, весной), что Шер шеневич, Большаков и Маяковский наши враги и с ними пред стоит нешуточное объясненье. Перспектива ссоры с человеком, уже однажды поразившим меня и привлекавшим издали все бо

647

ВОСПОМИНАНИЯ

лее и более, нисколько меня не удивила. В этом и состояла вся оригинальность новаторства. Нарожденье «Центрифуги» со провождалось всю зиму нескончаемыми скандалами. Всю зиму я только и знал, что играл в групповую дисциплину, только и де лал, что жертвовал ей вкусом и совестью. Я приготовился снова жертвовать ей вкусом и совестью. Я приготовился снова предать что угодно, когда придется. Но на этот раз я переоценил свои силы.

Был жаркий день конца мая, и мы уже сидели в кондитерской на Арбате, когда с улицы шумно и молодо вошли трое назван ных, сдали шляпы швейцару и, не умеряя звучности разговора, только что заглушавшегося трамваями и ломовиками, с непри нужденным достоинством направились к нам. У них были краси вые голоса. Позднейшая декламационная линия поэзии пошла отсюда. Они были одеты элегантно, мы — неряшливо. Позиция противника была во всех отношениях превосходной.

Пока Бобров препирался с Шершеневичем, — а суть дела за ключалась в том, что они нас однажды задели, мы ответили еще грубее, и всему этому надо было положить конец, — я не отры ваясь наблюдал Маяковского. Кажется, так близко я тогда его видел впервые. Его «э» оборотное вместо «а», куском листового железа колыхавшее его дикцию, было чертой актерской.

Его намеренную резкость легко было вообразить отличи тельным признаком других профессий и положений. В своей ра зительности он был не одинок. Рядом сидели его товарищи. Из них один, как он, разыгрывал денди, другой, подобно ему, был подлинным поэтом. Но все эти сходства не умаляли исключи тельности Маяковского, а ее подчеркивали. В отличье от игры в отдельное он разом играл во все, в противность разыгрыванью ролей, — играл жизнью. Последнее, без какой бы то ни было мысли о его будущем конце, — улавливалось с первого взгляда. Это то и приковывало к нему, и пугало.

Хотя всех людей на ходу и когда они стоят видно во весь рост, но то же обстоятельство при появленьи Маяковского показа лось чудесным, заставив всех повернуться в его сторону. Естест венное казалось в его случае сверхъестественным. Причиной был не его рост, а друга, более общая и менее уловимая особен ность. Он в большей степени, чем остальные люди, был весь в яв

648

БОРИС ПАСТЕРНАК

леньи. Выраженного и окончательного в нем было так же много, как мало этого у большинства, редко когда и лишь в случаях особых потрясений выходящего из мглы невыбродивших наме рений и несостоявшихся предположений. Он существовал точно на другой день после огромной душевной жизни, крупно прожи той впрок на все случаи, и все заставали его уже в снопе ее беспо воротных последствий. Он садился на стул, как на седло мотоцик ла, подавался вперед, резал и быстро глотал венский шницель, играл в карты, скашивая глаза и не поворачивая головы, величе ственно прогуливался по Кузнецкому, глуховато потягивал в нос, как отрывки литургии, особо глубокомысленные клочки своего

ичужого, хмурился, рос, ездил и выступал, и в глубине за всем этим, как за прямотою разбежавшегося конькобежца, вечно ме рещился какой то предшествующие всем дня его день, когда был взят этот изумительный разгон, распрямлявший его так крупно и непринужденно. За его манерою держаться чудилось нечто подобное решенью, когда оно приведено в исполненье

иследствия его уже не подлежат отмене. Таким решеньем была его гениальность, встреча с которой когда то так его потрясла, что стала ему на все времена тематическим предписаньем, воп лощенью которого он отдал всего себя без жалости и колебанья. Но он был еще молод, формы, предстоявшие этой теме, были впереди. Тема же была ненасытна и отлагательств не терпела. Поэтому первое время ей в угоду приходилось предвосхищать своей будущее, предвосхищенье же, осуществляемое в первом лице, есть поза. Из этих поз, естественных в мире высшего само выраженья, как правила приличья в быту, он выбрал позу внеш ней цельности, для художника труднейшую и в отношении друзей

иблизких благороднейшую. Эту позу он выдерживал с таким совершенством, что теперь почти нет возможности дать харак теристику ее подоплеки.

Амежду тем пружиной его беззастенчивости была дикая за стенчивость, а под его притворной волей крылось феноменаль но мнительное и склонное к беспричинной угрюмости безволье. Таким же обманчивым был и механизм его желтой кофты. Он боролся с ее помощью вовсе не с мещанскими пиджаками, а с тем черным бархатом таланта в самом себе, притворно чернобро вые формы которого стали возмущать его раньше, чем это быва

649

ВОСПОМИНАНИЯ

ет с людьми менее одаренными. Потому что никто, как он, не знал всей этой пошлости самородного огня, не разъяряемого ис подволь холодною водой, и того, что страсти, достаточной для продолженья рода, для творчества недостаточно, и что оно нуж дается в страсти, требующейся для продолженья образа рода, то есть в такой страсти, которая внутренне подобна страстям и но визна которой внутренне подобна новому обетованью.

Вдруг переговоры кончились. Враги, которых мы должны были уничтожить, ушли непопранными. Скорее условия выра ботанной мировой были унизительны для нас.

Между тем на улице потемнело. Стало накрапывать. В отсут ствие врагов кондитерская томительно опустела. Обозначились мухи, недоеденные пирожные, ослепленные горячим молоком стаканы. Но гроза не состоялась. В панель, скрученную мелким лиловым горошком, сладко ударило солнце. Это был май четыр надцатого года. Превратности истории были так близко. Но кто о них думал? Аляповатый город горел финифтью и фольгой, как в «Золотом петушке». Блестела лаковая зелень тополей. Краски были в последний раз той ядовитой травянистости, с которой они вскоре навсегда расстались. Я был без ума от Маяковского и уже скучал по нем. Надо ли прибавлять, что я предал совсем не тех, кого хотел.

4

Случай столкнул нас на следующий день под тентом грече ской кофейни. Большой желтый бульвар лежал пластом, растя нувшись между Пушкиным и Никитской. Зевали, потягиваясь и укладывая морды поудобней на передние лапы, худые длинно языкие собаки. Няни, кума с кумой, все о чем то судачили и о чем то сокрушались, Бабочки мгновеньями складывались, рас творяясь в жаре, и вдруг расправлялись, увлекаемые вбок непра вильными волнами зноя. Девочка в белом, вероятно совершен но мокрая, держалась в воздухе, всю себя за пятки охлестывая свистящими кругами веревочной скакалки.

Яувидал Маяковского издали и показал его Локсу. Он играл

сХодасевичем в орел и решку. В это время Ходасевич встал и, за платив проигрыш, ушел из под навеса по направленью к Страст

650

БОРИС ПАСТЕРНАК

ному. Маяковский остался один за столиком. Мы вошли, поздо ровались с ним и разговорились. Немного спустя он предложил кое что прочесть.

Зеленели тополя. Суховато серели липы. Выведенные блоха ми из терпенья, сонные собаки вскакивали на все лапы сразу и, призвав небо в свидетели своего морального бессилья против грубой силы, валились на песок в состояньи негодующей сонли вости. Давали горловые свистки паровозы на Брестской дороге, переименованной в Александровскую, и кругом стригли, бри ли, пекли и жарили, торговали, передвигались — и ничего не ве дали.

Это была трагедия «Владимир Маяковский», тогда только что вышедшая. Я слушал, не помня себя, всем перехваченным серд цем, затая дыханье. Ничего подобного я раньше никогда не слы хал.

Здесь было все. Бульвар, собаки, тополя и бабочки. Парикма херы, булочники, портные и паровозы. Зачем цитировать? Все мы помним этот душный таинственный летний текст, теперь до ступный каждому в десятом изданьи.

Вдали белугой ревели локомотивы. В горловом краю его твор чества была та же безусловная даль, что на земле. Ту была та бездонная одухотворенность, без которой не бывает оригиналь ности, та бесконечность, открывающаяся с любой точки жизни, в любом направленьи, без которой поэзия — одно недоразуме нье, временно не разъясненное.

И так просто было это все. Искусство называлось трагедией. Так и следует ему называться. Трагедия называлась «Владимир Маяковский». Заглавье скрывало гениально простое открытье, что поэт не автор, но — предмет лирики, от первого лица обра щающейся к миру. Заглавье было не именем сочинителя, а фа милией содержанья. <…>

ВАЛЕНТИНА ХОДАСЕВИЧ

ВЫСТАВКА В САЛОНЕ МИХАЙЛОВОЙ. ТАТЛИН, МАЯКОВСКИЙ, ВАСИЛИЙ КАМЕНСКИЙ

«Мадонна» из треугольников получилась у Володи великолеп но — будто год над ней работал. В Москву мы приехали веселы ми. Татлин — прямо в Салон: выбрать и забронировать место для картины, а повесит он ее завтра утром, перед самым верни сажем, а то мало ли что.

— Хочу всех удивить, — и Володя загадочно подмигнул. Днем я отвезла свой эскиз на выставку, где уже повесили не

сколько моих московских портретов. Татлин забронировал мес то в первом зале, оно было обведено прибитым шнуром и поче му то начиналось от самого пола. В центре висела картонка, на ней: «Место В. Е. Татлина — не занимать!»

Направляясь в зал, где висели мои работы, встретила Мая ковского, который сообщил, что он также участник выставки, и сразу же попросил меня пройти в третий зал, где он занял мес то, и помочь проверить, действует ли основной элемент его про изведения. На одной из стен зала, высоко в углу, была прибита полка из стекла на двух металлических кронштейнах, а над ней, под самым потолком, в стене — круглое отверстие вентиляции. Маяковский, с умилением глядя на него, сказал:

— Вы тут постойте, а я пойду проверю включение. Вентилятор действовал, и я, не ожидая такой мощи звука, по

хожего на сирену и на рычание, и от сильной струи холодного воздуха отскочила к противоположной стене. Вернулся доволь ный Маяковский:

—Ну как? Ведь здорово будет привлекать публику?

* «Мадонна» из треугольников — на выставке эта картина носила название «Анализ композиции».

652

ВАЛЕНТИНА ХОДАСЕВИЧ

—Конечно! А что же будет выставлено? — спросила я.

—Верю, что вы до завтра никому не скажете, даже вашему любимцу Татлину. Вот смотрите. — Из кармана он вынул водоч ную бутылку, а из свертка бумаги — два старых башмака, свя занных шнурком. — Завтра, перед самым открытием, укреплю башмаки к кронштейну: они будут свободно висеть в воздухе,

абутылка — стоять на полке. Под всем этим крупно и красиво будет написано: «Владимир Маяковский».

Я подумала: да, бедному Татлину трудно будет конкурировать с такой выдумкой (все же у него только живопись…).

Вдруг слышу:

—Привет Веснианке от Песниана! — это Вася Каменский приветствует меня.

Облобызались. Спрашиваю:

—Ты что выставляешь?

—Валечка, у меня будет «передвижная» выставка во всех за лах — вот завтра увидишь.

Я уже понимала, что быть скандалам.

За час до открытия в первом зале ползал по полу Татлин — недалеко от входа он прибивал к полу железный угольник сол нечных часов, от которого по диагонали к месту, где должна была висеть «Мадонна», прочерчена белой краской линия при мерно в три сантиметра шириной.

—Совершенно замучился! — С взмокших волос на лоб и с кончика носа капал пот…

Устроитель — доброжелательный Кандауров — бегал с расте рянным лицом из зала в зал. Приближался час открытия выс тавки. Кандауров, сказав Татлину: «Прошу вас, заканчивайте ваше устройство», — убежал вниз встречать приглашенных ме ценатов и коллекционеров. Я уже не отходила от Татлина, а он прилаживал на стену «Мадонну» так, что верх примыкал к сте не, а них отходил от стены примерно сантиметров на пятьдесят. Татлин был доволен и сказал:

—Здорово! Уж никуда не деваться от моей «Мадонны». Хо тят или нет, а смотреть будут, да и направляющая белая линия укажет…

Я выразила предположение, что люди будут спотыкаться о солнечные часы, но Володя отреагировал зло:

653

ВОСПОМИНАНИЯ

— Ну, уж этого я от вас, Валечка, не ожидал, думал, вы друг! Обидевшись, я пошла посмотреть, как Маяковский водворя ет на место свои экспонаты. Тот, посмеиваясь, сказал, чтобы я не пропустила момента, когда он включит вентилятор, который бу дет сигналом и Васе Каменскому показывать свою «передвиж

ную»!

И вот началось… Торжественно и медленно по лестнице, рас пустив трены платьев (ведь к вернисажам дамы специально шили себе роскошные туалеты, стараясь перещеголять друг дру га), поднимались всем известные меценатки: Носова, Лосева, Гиршман, Высоцкая и другие. Стадом за дамами шли мужчины. Приветствия, разговоры… А я волновалась за Татлина и, вспом нив, что на Военно Грузинской дороге есть скала «Пронеси, гос поди», думала: «Хоть бы пронесло!»

Первой в зал вошла в дивном платье (произведение знамени той портнихи Ламановой) Носова. Она остановилась и, оглядев шись:

— А что это там так странно торчит на стене? — сделала не сколько шагов и вдруг остановилась с гневным лицом: ее не пус кал шлейф, зацепившийся за солнечные часы. — Кто здесь рас порядитель? — грозно спросила она.

Откуда то вынырнул Кандауров и застыл перед Носовой — он ведь был «мостиком» между меценатами и художниками. Носова собиралась покинуть выставку. Кандауров уговорил ее остаться, и она проплыла в следующий, благополучный, зал.

Появилась женщина со скребком, отверткой и мокрой тряп кой, отвинтила от пола солнечные часы, отскребла и смыла бе лую черту. А Кандауров помогал огрызавшемуся Татлину пере весить «Мадонну». «Несчастный, — думала я, — ему предстоит еще пережить “успех” Маяковского и Каменского!» Публики уже набралось много — все залы полны. Я решилась пойти в зал, где висели мои не претендующие на шумный успех работы. Там я слушала довольно хорошие отзывы о себе, как вдруг раздался рев и треск вентиляторов, все ринулись в соседний зал, где около своего произведения стоял с презрительной, но торжествующей усмешкой Маяковский. Раздались возгласы возмущения. Кри чали: «Выключайте!» Опять появился Кандауров и стал успока ивать разволновавшихся. Вентилятор был выключен, и тут по

654

ВАЛЕНТИНА ХОДАСЕВИЧ

явился Василий Каменский, являющий собой синтетический эк спонат: он распевал частушки, говорил прибаутки, аккомпани ровал себе ударами поварешки о сковородку, на веревках через плечо висели — спереди и сзади — две мышеловки с живыми мышами. Сам Вася, златокудрый, беленький, с нежным розовым лицом и голубыми глазами, мог бы привлекать симпатии, если бы не мыши. От него с ужасом шарахались, а он победно шел по залам. Это и была его «передвижная выставка».

Я волновалась за Татлина, но не нашла его. Очевидно, он ушел исстрадавшийся и побежденный выдумками футуристов… <…>

ВАДИМ ШЕРШЕНЕВИЧ

ФУТУРИСТЫ

Каждый молод, молод, молод…

Д. Бурлюк

Я ведь молод, как первый снег…

С. Третьяков

[Несвоевременные мысли

Всякое изменение социальных взаимоотношений в стране неиз бежно сопровождается теми или иными переменами на фронте искусства. Литературное течение, не отражающее социальных фаз, есть только группировка. Если течение предшествует соци альным катастрофам, возвещает эти последние, помогает им ро диться, — то такое течение делается социально нужным и вхо дит в историю литературы как веха.

Если течение последует за социальной переменой и просто резонирует, фотографически отображает, констатирует, но при этом не организует читателя, — то такое течение также входит в историю, но под кличкой эпигонства. В этом различие между реализмом и натурализмом.

Глубоко ошибаются те, которые считают искусство только писарем в штабе истории. Поэт не пророк — не поэт. Искусст во — это фанфары, возвещающие о новом социальном сдвиге. Искусство не только сейсмограф, сообщающий о землетрясении. Искусство само должно вызывать и вызывает потрясенье.]

656

ВАДИМ ШЕРШЕНЕВИЧ

Рождение футуризма

На сером фоне начала второго десятилетия двадцатого века русский футуризм был необходим, как смутный, неосознанный предтеча мировой войны и неизбежной после этой войны рево люции.

Оттого с первых шагов футуризм развлекал только недально видных. Сознающих он беспокоил. Яростнее всех из символис тов на него обрушился Бальмонт, а из акмеистов — Гумилев.

Разве не характерно, что на футуризм ополчились эклекти ческие круги либерализма вроде Яблоновского, Игнатова, Не ведомского, С. Глаголя и других. Недаром в одной из речей в Государственной думе Марков второй, перечисляя признаки надвигающейся революции, упомянул и о футуризме.

Футуризм возник одновременно, хотя и по разным причинам и поводам, в разных странах, и это было показателем его жизне способности и значимости. Перед изгнаньем граф Калиостро выехал сразу изо всех застав Санкт Петербурга.

Итальянские пощечины футуризма зародились совершенно параллельно русскому футуризму. «Корсо Венециа, 61» — штаб квартира Маринетти, конечно, ничего не слыхала о Подьяче ской лаборатории Северянина и о «Садке судей». Идеи живут, как микробы в воздухе. Если их становится слишком много, на чинается эпидемия.

«Садок судей» прошел незамеченным. Кроме профессиона лов, никто не отметил этого сборника на обойной бумаге, скоро ставшего библиографической редкостью. А между тем в первом «Садке судей» было много ценного, много предопределившего судьбы футуризма и его ошибки.

Совершенно незаметно для широкого читателя и для критики сыпались, как из рога изобилия, тридцать две брошюры Северя нина. Эти же самые стихи, соединенные в «Громокипящем куб ке», вызвали восторг и гнев тех, кто их не замечал в брошюрах.

Только сразу сплотившаяся группа из Маринетти, Руссоло, Боччиони, Валентины Сен Пуэн и других заставила говорить

осебе.

Явпервые услыхал о футуризме и футуристах, конечно, от Брюсова, который с удовольствием показывал и «Садок судей»,

657