1 Сходным образом начинается написанная многим позже «Ятагана» повесть

молодого Л.Н. Толстого «Два гусара» ( 1856).

не дарят»). Кинжал (турецкий ятаган) — ключевой для сюжета повес-

ти предмет, и автор специально задерживает на нем внимание:

«Ножны кинжала, покрытые облинялым бархатом, были перехва-

чены в двух местах золотыми бляхами. У слоновой рукоятки, раздвоен-

ной сверху, обложенной дорогими камнями неискусной грани, осыпан-

ной жемчугом, недоставало нескольких украшений: камни повыпадали,

жемчуг затерся, но на прихотливом оружии все еще уцелело клеймо

роскоши и азиатской красоты».

Достоинства этого кинжала обсуждает в княжеском имении ком-

пания, в которой трое мужчин влюблены в красавицу княжну, а она все

более явно интересуется юным корнетом. Остальные двое — адъю-

тант и полковник — каждый на свой лад скрывают ревность. Потом

происходит дуэль корнета с адъютантом, за убийство на которой юный

обладатель ятагана оказывается разжалован в солдаты: больше «не

было ни корнета, ни адъютанта». Бывший корнет Бронин попадает в

подчинение к другому своему сопернику — полковнику.

Офицерская среда того времени с сочувствием относилась к раз-

жалованным; их положение старались максимально облегчить и помо-

гали при первой возможности вернуть эполеты. Полковник встретил

бывшего корнета со словами:

«— Здравствуйте! Мы с вашей матушкой вдали вас давно. Мне

очень жалко, что с вами так случилось, да мы не заставим вас служить

по-нашему. — Тут полковник обернулся к адъютанту:

— Держать его в штабе.

— Благодарю вас за ваше снисхождение, — сказал солдат».

В душе полковник учитывал при этом: «Судьба закинула корнета

далеко от княжны, солдат не может быть соперником».

Однако в красавице княжне не угасла любовь к бывшему корнету:

«В нем видела она не грубого солдата под серой шинелью: для нее

это был солдат романсов, солдат сцены, солдат, который при свете ме-

сяца стоит на часах и поет, посылая песню на свою родину, к своей ми-

лой».

Полковник стал мстительно преследовать солдата Бронина и од-

нажды, взбешенный, отдал приказ о его телесном наказании. Устыдив-

шись, он отменил его в самом начале экзекуции, после первых ударов.

Однако вскоре после этого, встретив полковника в толпе возле церк-

ви, оскорбленный Бронин пронзил обидчика ятаганом.

Полковника похоронили с воинскими почестями, а солдата забили

шпицрутенами, пропустив сквозь строй.

В «Новые повести» автор привнес немало романтической «зыб-

кости» и туманных намеков, уже выходивших из литературной моды и

185

неоправданно затемнивших их сюжетное развитие. Как следствие, эти

произведения уже не имели того огромного успеха у современников,

что «Три повести». В то же время социальная сатира Павлова, лишь

слабо намеченная в «Аукционе», проявила себя здесь настолько брос-

ко и сильно, что, например, явно послужила импульсом для некоторых

творческих решений Н.В. Гоголя (так, ряд коллизий повести «Демон»

получил отзвук в «Шинели»).

Н.Ф. Павлов — один из наиболее ярких прозаиков пушкинской

эпохи, повести которого не утратили своего высокого художественного

значения и сегодня.

ВЛАДИМИР ФЕДОРОВИЧ ОДОЕВСКИЙ

(1803-1869)

Князь Владимир Федорович Одоевский — прозаик, критик, фи-

лософ, педагог, музыковед, композитор, изобретатель; по отцу проис-

ходил из старинного московского дворянского рода, родители матери

В.Ф. Одоевского были крепостными крестьянами. Двоюродный брат

поэта-декабриста А.И. Одоевского. Закончив Московский универси-

тетский благородный пансион, совместно с поэтом Д.В. Веневитино-

вым создал в Москве философское «Общество любомудрия» (в духе

времени общество было «тайным») и сделался его ключевой фигурой1.

Непрестанно продолжая совершенствоваться в науках, стал одним из

образованнейших людей. Был прекрасным музыкантом (пианистом и

органистом).

В 1826 г. переехал в Петербург и поступил на государственную

службу. Дом Одоевского на долгие годы превратился в место общения

весьма ярких людей. Как вспоминал современник, «здесь сходились

веселый Пушкин и отец Иакинф с китайскими сузившимися глазками,

толстый путешественник, тяжелый немец — барон Шиллинг, возвра-

тившийся из Сибири, и живая миловидная графиня Ростопчина, Глин-

ка и профессор химии Гесс, Лермонтов и неуклюжий, но многознаю-

щий археолог Сахаров, Крылов, Жуковский, Вяземский были

постоянными посетителями. Здесь впервые явился на сцену большого

света и Гоголь...»2 В 1840-е годы Одоевский направлял энергичную де-

ятельность «Общества посещения бедных просителей», материально

1 О термине «любомудрие» академик П.Н. Сакулин писал: «Это весьма ста-

рый термин, обычный в литературе XVIII в., особенно у масонов и мистиков»; «ми-

стики предпочитали говорить «любомудрие», потому что настоящая мудрость дос-

тупна только одному Богу» (Сакулин П.Н. Из истории русского идеализма. Князь

В.Ф. Одоевский. Мыслитель. Писатель. М., 1913. Т. I. Ч. 1-2. Ч. 1. С. 105).

2 Погодин М.П. Воспоминания о князе Владимире Федоровиче Одоев-

ском //В память о князе Владимире Федоровиче Одоевском. М., 1969. С. 57.

»87

поддерживавшего десятки тысяч семей (под разными названиями про-

существовало около десяти лет).

В начале 1860-х годов Одоевский вернулся в родную Москву в ка-

честве сенатора, отклонив гораздо более высокий пост в Петербурге.

Здесь, как и ранее, он до последних дней занимался активнейшей об-

щественной деятельностью, завоевав огромный моральный авторитет.

Неизменно с острым болезненным чувством относясь к крепостному

праву, стал одним из горячих сторонников реформ Александра II.

Западную цивилизацию князь Одоевский считал прогнившей, од-

новременно укоряя горячо любимый им русский народ за «рукавоспус-

тие». Как следствие такой жизненной позиции, он имел близких друзей

среди наиболее талантливых представителей как славянофилов, так и

западников.

В числе первых произведений В.Ф. Одоевского — переводы и пуб-

лицистика («Письма к лужницкому старцу»). Затем он стал автором

ряда рассказов и повестей, многие из которых отличаются мистически-

ми или научно-фантастическими мотивами, — «Бал», «Бригадир»,

«Импровизатор», «Город без имени», «Последнее самоубийство» и

др., «пестрых», окрашенных романтической иронией сказок, иногда с

сатирическим подтекстом, — «Сказка о мертвом теле, неизвестно

кому принадлежащем», «Сказка о том, как опасно девушкам ходить

толпою по Невскому проспекту», «Новый Жоко», «Деревянный

гость, или Сказка об очнувшейся кукле и господине Кивакеле», «Ре-

торта», «Индийская сказка о четырех глухих», «Душа женщины»,

«Игоша», «Необойденный дом» и др., классических детских сказок

«Городок в табакерке», «Мороз Иванович» и др. Произведения это-

го рода объединялись Одоевским в циклы «Пестрые сказки с крас-

ным словцом, собранные Иринеем Модестовичем Гомозейкою, ма-

гистром философии и членом разных ученых обществ, изданные

В. Безгласным», «Сказки дедушки Иринея» (к ним примыкают напи-

санные со специально педагогическими целями «Грамотки дедушки

Иринея»).

Многие произведения Одоевского из вышеупомянутых циклов на-

писаны в яркой сказовой манере. В.И.Даля поражала афористичность

их языка, часто напоминающего подлинные народные пословицы.

По воспоминаниям МП. Погодина, еще в середине 1820-х годов

Одоевский «пристрастился к сочинениям мистиков средних веков»1.

1 Погодин МЛ. Воспоминание о князе Владимире Федоровиче Одоевском.

1869 года, апреля 13// В память о князе Владимире Федоровиче Одоевском. М.,

1869. С. 52.

Это дало чисто творческие следствия — как прозаика его не раз назы-

вали «русским Гофманом». Мистическая фантастика и сказки Одоевс-

кого отличались от внешне похожих по жанру произведений А. Пого-

рельского или О. Сомова наличием мощного социального разворота.

Таковы были ярко своеобразные «Пестрые сказки» Одоевского ( 1834).

«Пестрые сказки» творчески отозвались в интонациях фантастическо-

го гоголевского «Носа», а также повестей «Портрет» и «Невский про-

спект». (Аналогичным образом сюжет «Бригадира» через много лет

немало подскажет Л.Н. Толстому в период работы над «Смертью Ива-

на Ильича»)

Автор важнейшей монографии о В.Ф. Одоевском академик

П.Н. Сакулин, анализируя текст «Пестрых сказок», отмечал: «Здесь

важны два момента: во-первых, признание первостепенной важности

поэтических стихий вместе с убеждением, что славянин неизмеримо бо-

гаче ими, чем француз, англичанин и даже немец»1.

Смысл этой реплики глубок. Еще в XIX в. В. Гумбольдт сделал вы-

вод, что разные национальные культуры не в равной степени предрас-

положены к развитию в литературе прозаического и поэтического на-

чал, подчеркнув, что «каждому языку легко и естественно удаются лишь

определенные роды стилей»2. При этом проза и поэзия (у Сакулина —

«поэтические стихии») понимались Гумбольдтом не как два формаль-

но-структурных феномена, а как две различных семантических систе-

мы, обладающие глубокими качественными различиями в присущих им

способах развития мысли. Позже идеи этого рода развивал у нас в сво-

их трудах A.A. Потебня3.

Написанные во второй половине 1830-х годов повести «Саламан-

дра», «Сильфида» и «Косморама» в жанровом плане выглядели как

совершенно новое для русской литературы явление (мотивы из «Силь-

фиды» впоследствии преломились в мистической повести И. С. Турге-

нева «Призраки»). Мистическая фантастика утратила здесь самоцен-

но-беллетристический характер, став, по сути, инструментом развития

сложных философских идей. *t*f*

Герой «Сильфиды» Платон Михайлович, унаследовав имение сво-

его дядюшки, нашел в запечатанных шкафах «на мезонине» целую биб-

лиотеку книг «Парацельсия, графа Габалиса, Арнольда Виллановы,

1 Сакулин П.И. Из истории русского идеализма. Князь В.Ф. Одоевский. Мыс-

литель. Писатель.Т. I. Ч. 2. С. 31.

2 См.: Гумбольдт В. Избранные труды по языкознанию. М., 1984. С. 178.

3 См. подробнее: Минералов Ю.И. Теория художественной словесности.

М., 1999.

189

Раймонда Луллия и других алхимиков и кабалистов» и, подобно само-

му Одоевскому, пристрастился к чтению «о первой материи, о всеоб-

щем электре, о душе солнца, о северной влажности, о звездных духах и

о прочем тому подобном». В письме в город другу этот герой, носящий

имя древнегреческого философа, говорит: «Мы, гордые промышлен-

ники XIX века, мы напрасно пренебрегаем этими книгами и даже не

хотим знать о них. Посреди разных глупостей, показывающих младен-

чество физики, я нашел много мыслей глубоких; многие их этих мыс-

лей могли казаться ложными в XVIII веке, но теперь большая часть из

них находит себе подтверждение в новых открытиях». *

* Параллельно Платон Михайлович переживает увлечение дочерью

соседа Катенькой и даже делает ей предложение. Но тут он начинает

наблюдать, как бирюзовый перстень, брошенный им в вазу с водой по

древнему кабалистическому рецепту, сначала рассыпается на голубые

и золотые искры, затем превращается на дне сосуда в «пышную розу»,

и, наконец, в чашечке цветка является лежащая крошечная женщина.

Тогда он сообщает другу, что «прерывает сношения с людьми», так как

«предназначен к великому в этой жизни» и отныне намерен «исследо-

вать до конца все таинства природы».

-*-"<*Вскоре друг получает также письмо от отца Катеньки, считающе-

го, что жених заболел, и, захватив знакомого доктора, едет в деревню.

Они сажают больного в некую «бульонную ванну», затем, несмотря на

его протесты, поят микстурой, и тот идет на поправку, все более охотно

предаваясь с другом воспоминаниям о бурной юности.

« Друг же читает чем дальше, тем все более фантастические записи

из его «журнала», посвященного общению с женщиной из цветка. За-

писи все более отрывочны: в конце следуют бессвязные слова «лю-

бовь... растение — электричество... человек... дух...», а самые «после-

дние строки были написаны какими-то странными неизвестными мне

буквами и прерывались на каждой странице».

Платона Михайловича привели в чувство и женили на Катеньке.

Однако, посетив его через несколько месяцев, друг неожиданно услы-

шал от него целую отповедь:

m* «Ты очень рад, что ты, как говоришь, меня вылечил, то есть загру-

бил мои чувства, покрыл их какою-то непроницаемою покрышкою, сде-

лал их неприступными для всякого другого мира... А может быть, я ху-

дожник такого искусства, которое еще не существует, которое не есть

ни поэзия, ни музыка, ни живопись, — искусство, которое я должен

был открыть и которое, может быть, теперь замрет на тысячу веков».

Впрочем, роняет друг, «это был его последний припадок», затем

Платон Михайлович стал «совершенно порядочным человеком: завел

МОП

псарную охоту, поташный завод, плодопеременное хозяйство, мастер-

ски выиграл несколько тяжеб по землям (у него чересполосица); здо-

ровье у него прекрасное, румянец во всю щеку и препорядочное брюш-

ко» (вдобавок он пьянствует и пристает к горничным).

Герой повести «Косморама» в возрасте «не более пяти лет» полу-

чил в подарок от доктора Бина игрушку в виде «коробки, облепленной

цветною бумажкою, на которой золотом были нарисованы цветы, лица

и разные фигуры». Через круглое стекло он увидел внутри коробки ряд

комнат и движущихся людей, среди которых свою молодую замужнюю

тетушку, обнимающую белокурого офицера. Вскоре этот офицер ре-

ально появился в их доме в качестве Поля, «дальнего братца» тетуш-

ки. Затем героя отправили в пансион, тетушка с Полем оказалась в

Швейцарии, а сметливый и наблюдательный дядюшка почему-то один

уехал в Симбирск, где и скончался, сделав героя «по себе единствен-

ным своим наследником» (то есть ничего не оставив жене).

Взрослым герой приезжает обратно в Москву «с самым байрони-

ческим расположением духа и с твердым намерением не давать прохода

ни одной женщине». Дом дядюшки теперь его. Среди вещей времен

детства он находит космораму и снова видит ряд комнат, а в отдален-

ной — самого себя: «Я стоял возле прекрасной женщины и говорил ей

самые нежные речи, которые глухим шепотом отдавались в моем слу-

хе...» Никто из окружающих героя не видит этого. Доктор Бин щупает

пульс героя, подозревая нездоровье, а одновременно двойник доктора

Бина в космораме говорит: n>ru ,

«...Не верь мне в твоем мире. Там я сам не знаю, что делаю... Там я

подарил тебе игрушку, сам не зная для чего, но здесь я имел в виду пре-

достеречь твоего дядю и моего благодетеля от несчастия, которое гро-

зило всему вашему семейству (то есть доктор из другого мира рассчи-

тывал, что в космораму заглянет дядюшка. — ЮМ.). <...> С той минуты

я невольно передал тебе чудную, счастливую и вместе бедственную спо-

собность, с той минуты в твоей душе растворилась дверь, которая все-

гда будет открываться для тебя неожиданно, против твоей воли, по за-

конам, мне и здесь непостижимым. Злополучный счастливец! Ты — ты

можешь все видеть, — все, без покрышки, без звездной пелены, кото-

рая для меня самого там непроницаема».

Обеспокоенный доктор велел уничтожить космораму, но дар, о ко-

тором рассказал его двойник, сохранился у героя. Молодой человек

вскоре пережил два увлечения — чистой душой девушкой Соней, доче-

рью своего дальнего родственника князя Милославского, и Элизой,

женой графа Б. Второе увлечение происходит на фоне мрачной мисти-

ческой истории: граф умер от «нервической горячки», затем явился

191

жене во сне и заявил, что не даст ей найти новое счастье, скоро вернет-

ся на землю, а с ним «весь ад» двинется на ее «преступную голову».

Ценой увлечения Элизы героем повести будет гибель ее самой и их де-

тей.

Начинается буря, и граф действительно появляется. По словам

героя: «Я видел, как толпа частию вела, частью несла его; я видел его

бледное лицо; я видел его впалые глаза, с которых еще не сбежал сон

смертный... Я слышал крики радости, изумления, ужаса окружающих...

Я слышал прерывистые рассказы о том, как ожил граф, как он поднял-

ся из гроба, как встретил в дверях ключаря, как доктор помогал ему...

Итак, это было не видение, но действительность! Мертвый возвращался

нарушить счастье живых...»

Вдобавок данный герою дар ясновидения позволяет ему заглянуть

в прошлое графа и рассмотреть, «как над изголовьем его матери, в ми-

нуту его рождения, вились безобразные чудовища и с дикою радостью

встречали новорожденного» и как он впоследствии творил разные гнус-

ности, орудием которых сделал и Элизу.

Герой запасся книгами о магнетизме: с его стола «не сходили»

«Пьюсепор, Делез, Вольфарт, Кизер» — то есть мыслители из того

же ряда, что в «Сильфиде» (в реальности их книги штудировал в уче-

ных целях сам автор, В.Ф. Одоевский). Однажды герой едет к Элизе,

но в разгар откровенных признаний, когда она описывает герою свою

ужасную жизнь после воскресения мужа, сквозь запертую дверь вхо-

дит граф. Платье на Элизе вспыхивает, начинается страшный пожар:

«"Дети! дети!" — вскричала Элиза отчаянным голосом. иИ он с

нами!" — отвечал мертвец с громким хохотом».

В дыму и пламени промелькивает лицо грустно улыбающейся Со-

фьи: «Я невольно следовал за нею... Где пролетало видение, там пламя

отгибалось, и свежий душистый воздух оживлял мое дыхание... Я все

далее, далее...»

Затем герой приходит в себя дома на постели. Знакомый сообща-

ет, что в доме графа «все сгорело: он сам, жена, дети, дом — как не

бывали; полиция делала чудеса, но все тщетно: не спасено ни нитки;

пожарные говорили, что отрода им еще не случалось видеть такого по-

жара: уверяли, что даже камни горели. В самом деле, дом весь рассы-

пался, даже трубы не торчат...»

Придя в себя после потрясения, герой узнает, что за время его бо-

лезни умерла и Софья, на теле которой обнаружились как бы следы

страшных ожогов. Герою она велела передать листок из своей запис-

ной книжки, на котором было написано: «Высшая любовь страдать за

другого...» Далее девушка писала: «Твой путь еще долог, и его конец от

1 ГкГ»

тебя зависит. Вспомни слова мои: чистое сердце — высшее благо; ищи

его».

Дальнейшая жизнь героя превратилась в непрестанное мучение:

«Кто начинал разговор со мною, через минуту старался его окончить; в

обществах люди как будто оттягивались от меня непостижимою силою,

перестали посещать меня; слуги, несмотря на огромное жалованье и

на обыкновенную тихость моего характера, не проживали у меня более

месяца; даже улица, на которой я жил, сделалась безлюднее; никакого

животного я не мог привязать к себе; наконец, как я заметил с ужасом,

птицы никогда не садились на крышу моего дома... в деревнях несчас-

тия следовали за несчастиями; со всех сторон против меня открылись

тяжбы, и старые, давно забытые процессы возобновились...»

Прибегнув к своему дару ясновидения, он увидел, что «в другом

мире» все его здешние враги молят его о пощаде. С этого момента

«дверь» в тот мир почему-то осталась открытой:

«Я покинул все мои связи, мое богатство; в небольшой, уединен-

ной деревне, в глуши непроходимого леса, незнаемый никем, я похоро-

нил себя заживо; я боюсь встретиться с человеком, ибо всякий, на кого

смотрю, занемогает; боюсь любоваться цветком — ибо цветок мгно-

венно вянет пред моими глазами... Страшно! страшно!.. А между тем

этот непонятный мир, вызванный магическою силою, кипит предо мною:

там являются мне все приманки, все обольщения жизни, там женщи-

ны, там семейство, там все очарования жизни; тщетно я закрываю гла-

за — тщетно!..

Скоро ль, долго ль пройдет мое испытание — кто знает! <...> Роко-

вая дверь отворена: я, жилец здешнего мира, принадлежу к другому, я

поневоле там действователь, я там — ужасно сказать, — я там орудие

казни?»

Доктор Бин неизменно видит в злоключениях героя лишь «игру

воображения» и воплощает в повести «научную» точку зрения на про-

исходящее. Это та наука, которая впоследствии, к середине XIX в.

в основном оформилась под эгидой позитивизма, и всегда не удовлет-

воряла Одоевского как философа — о ней он наиболее развернуто выс-

кажется в «Русских ночах» (1842).

К сожалению, бросается в глаза, что в «Космораме», как и в «Силь-

фиде», «другой мир» включает в себя много темной мистики, но не

включает идеи Бога (в «Космораме» упоминаются и «силы ада», но

божественные силы им здесь явственным образом не противостоят).

Понятным образом, не задумывается о Боге и ученый доктор Бин. Так

расставил акценты сам Одоевский. Помимо чисто художественно-твор-

ческих объяснений этого факта, можно предположить и неизжитые им

1«3 — Минералов 193

ко времени написания «Косморамы», как и «Сильфиды», воззрения,

свойственные юношам-любомудрам.

Суть любомудрия П.Н. Сакулин усматривал в волюнтаристской по-

пытке «из философии сделать религию» — опираясь в этом понимании,

например, на воспоминания любомудра А. Кошелева, что «Христианс-

кое учение казалось нам пригодным только для народных масс, а не для

нас, любомудров. Мы особенно высоко ценили Спинозу и его творения

мы считали много выше Евангелия и других священных писаний»1.

Реалистические «светские повести» Одоевского «Княжна Мими»

(1834) и «Княжна Зизи» (1839) параллельно явили читателю Одоев-

ского как мастера современной темы, как прозаика более обычного

склада, поставив его в один ряде Пушкиным-прозаиком. В.Г. Белинс-

кий оценивал эти произведения Одоевского весьма высоко.

Как говорит повествователь, для девушки из света «всякая жен-

щина делается личным врагом, а первым качеством в мужчине — удо-

боженимость».

Обозленная личными неудачами героиня повести «Княжна

Мими», которой уже «гораздо за тридцать» (то есть старая дева), яв-

ляется душой сообщества светских сплетниц. Ее сообщество «ничего

не боится — ни законов, ни правды, ни совести». Княжна издавна за-

видует молодой баронессе Дауерталь, верной жене пожилого мужа.

Барон безмерно доверяет жене, и подступиться к ней со сплетнями

сложно. Но вот княжна Мими замечает однажды, как баронесса про-

танцевала с вернувшимся из-за границы молодым человеком Габриэ-

лем Границким (у того тайный роман с совсем другой замужней женщи-

ной по имени Лидия ). Распускается сплетня, в результате чего младший

брат старого барона решает вызвать на дуэль своего друга Границкого.

Хотя после объяснения друзья понимают, что оказались перед незри-

мыми клеветниками, они решают действовать в соответствии со светс-

кими условностями: выйти на дуэль и легко оцарапать друг друга:

«Они стали к барьеру. Раз, два, три! — пуля Границкого оцарапа-

ла руку барона; Границкий упал мертвый».

Потом умерла потрясенная баронесса. Когда некий молодой чело-

век имел дерзость заявить в светской гостиной, что «очень искусно ее

убили до смерти» «здешние дамы», княжна Мими преспокойно отве-

тила, закрывая карточную взятку, что «убивают не люди, а беззакон-

ные страсти».

В центре повести «Княжна Зизи» самоотверженная по характе-

ру девушка, которой умирающая мать поручила заботиться о легко-

1 Сакулин П.Н. Из истории русского идеализма. Т. 1.4. 1. С. 105—106.

194 (мАЛ-?1

мысленной старшей сестре Лидии и ее детях. Зизи послушно взяла на

себя все домашнее хозяйство семьи Лидии. Между тем она втайне

влюблена в мужа сестры Владимира Городкова. Идут годы, Зизи как

мать следит за воспитанием своей подрастающей племянницы Па-

шеньки.

Однажды в Зизи влюбился приехавший из Казани молодой чело-

век по фамилии Радецкий. Вскоре Городков отказал ему от дома, но

влюбленный сумел сказать Зизи о своих чувствах в церкви. Он получил

согласие, но затем расчетливый Городков, воздействуя на Зизи высп-

ренней демагогией, сорвал их помолвку.

После выкидыша Лидия умирает, и тогда Зизи приходится всту-

пить в борьбу с Городковым, который вознамерился хитростью овла-

деть как частью наследственного имения сестер, принадлежащего его

собственной дочери, так и частью, принадлежащей самой Зизи. Княж-

ну Зизи этот негодяй, переворачивая ситуацию с ног на голову, успеш-

но выставляет в глазах света интриганкой. Судебная тяжба, в которую

ввязывается княжна, для нее бесперспективна. Однако неожиданно

Городков погибает, когда его лошади понесли и разбили хозяина. Зизи

продолжает растить осиротевшую племянницу, отдавая ей все свои

силы.

Имена «княжна Мими» и «княжна Зизи» В.Ф. Одоевский поза-

имствовал из комедии A.C. Грибоедова «Горе от ума», где так зовутся

эпизодические персонажи, характеры которых драматургом никак не

конкретизированы. Одоевским же создано два нравственно-психоло-

гически полярно противоположных образа «старых дев» — злобная и

беспощадная Мими и бесконечно преданная долгу благородная Зизи1.

«Светские повести» Одоевского по смыслу своему несводимы к узко

понимаемой «сатире» на высшее общество, но это изображение ре-

альной изнанки жизни данного общества, увиденной глазами одного из

людей, принадлежавших к нему по праву рождения.

Однако талант писателя развивался в особом направлении. Вер-

шиной его творчества оказались «Русские ночи».

Жанр этого произведения, которое нередко упрощенно именуют

романом, на самом деле уникален. В «Русских ночах» есть черты рома-

1 Не лишено интереса, что в качестве прототипа княжны Зизи различные ав-

торы пытались называть старшую сестру Натальи Николаевны Пушкиной Алек-

сандрину. Современные возражения на эту точку зрения см. в работе: Седова ГМ.

Повесть В.Ф. Одоевского «Княжна Зизи» и один из устойчивых мифов о семье

Пушкина // Пушкин: Исследования и материалы / РАН. Ин-т рус. лит-ры. (Пуш-

кинский Дом). СПб., 2004. T. XVI/XVII.

13* 195

на, как одновременно, например, черты философского диалога и фило-

софского трактата. Иначе говоря, в основе произведения лежит худо-

жественно-жанровый синтез. Сюжет лишь намечен: после бала не-

сколько молодых людей отправляются к общему приятелю, чтобы

поразмышлять «о судьбе человечества» (их беседы потом повторяют-

ся девять ночей). Однако этот приятель, державший «черную кошку» и

просиживавший по целым часам у микроскопа, носит недвусмыслен-

ное прозвание Фауст. Кроме того, большое смысловое значение в ком-

позиции произведения имеют вставные повести и новеллы («Ореге del

Cavaliere Giambattista Piranesi», «Бал», «Город без имени», «Пос-

ледний квартет Бетховена», «Себастиян Бах» и др.), в числе слож-

ных функций которых можно отметить, в частности, их роль словесно-

текстовых образно-сюжетных иллюстраций, как бы

опредмечивающих те философские идеи, которые поднимаются и раз-

виваются персонажами произведения в их ночных разговорах.

Так, в третью ночь Фауст показывает друзьям толстую рукопись

под названием «Opere del Cavaliere Giambattista Piranesi» ( «Труды ка-

валера Джамбаттисты Пиранези»). В ней содержится рассказ старого

«библиомана» Алексея Степаныча о встрече в Неаполе. Рассматривая

выставленные на продажу рукописи и фолианты, он ракрыл том сочи-

нений архитектора Пиранези и стал рассматривать «бывшие в нем про-

екты колоссальных зданий, из которых для построения кавдого надоб-

но бы миллионы людей, миллионы червонцев и столетия, — эти

иссеченные скалы, взнесенные на вершины гор, эти реки, обращенные

в фонтаны... бесконечные своды, бездонные пещеры, замки, цепи, по-

росшие травою стены...» (Пиранези не удалось построить свои фантас-

тические сооружения: они остались на бумаге.)

Оказавшийся рядом странный старик неожиданно признался, что

он и есть Пиранези и что он вовсе не умер в 1778 г., как указано в кни-

ге. Никогда он не мог найти денег на реализацию своих грандиозных

проектов и не способен умереть, поскольку его не отпускают «призра-

ки в образе дворцов, палат, домов, замков, сводов, колонн»:

Т' «..Духи, мною порожденные, преследуют меня: там огромный свод

обхватывает меня в свои объятия, здесь башни гонятся за мною, шагая

верстами; здесь окно дребезжит передо мною своими огромными рама-

ми. Иногда заключают они меня в мои собственные темницы, опускают

в бездонные колодцы, куют меня в собственные мои цепи, дождят на

меня холодною плесенью с полуразрушенных сводов... жестокие, пря-

дают, хохочут вокруг меня, не дают умереть мне, допытываются, зачем

осудил я их на жизнь неполную и на вечное терзание, — и наконец,

изможденного, ослабевшего, снова выталкивают на землю».

196

Выслушав эту историю, один из собеседников (Виктор) заявляет:

«Какое внимание, какое участие может возбудить чудак, который хо-

чет возвратить время прошедшее и давнопрошедшее, когда сокровища

и труды погибали для удовлетворения ребяческого тщеславия, на пост-

ройку бесполезных зданий... теперь нет на это денег, и по самой про-

стой причине — они употреблены на железные дороги».

Перед читателем быстро получавшая в те годы распространение

точка зрения, согласно которой все имеющее чисто практическую цен-

ность важнее произведений великого искусства. Фауст, однако, не со-

гласен с ней:

«Так по твоему мнению, — отвечал Фауст, — египетские пирами-

ды, страсбургская колокольня, кельнский собор, флорентийский кре-

щатик — все это произведение одного ребяческого тщеславия».

Или, например, Фауст читает приятелям еще одну сложную руко-

пись. В конце концов как бы подводится смысловой итог:

«Знаете ли, к чему, наконец, этот долгий путь привел моих меч-

тателей? — Выведенные из терпения этой громадой загадок, кото-

рые являются человеку при развитии всякой мысли, они наконец

спросили: 'to.;

«В самом ли деле мы понимаем друг друга? Мысль не тускнеет ли,

пройдя сквозь выражение? То ли мы произносим, что мыслим? Слух не

обманывает ли нас? То ли мы слышим, что произносит язык? Мысли

высоких умов не подвергаются ли тому же оптическому обману, кото-

рый безобразит для нас отдаленные предметы?»

Глубина соображений Одоевского очевидна. Независимо от него в

Германии примерно тогда же о философски драматичной невозмож-

ности истинного взаимопонимания писал В. Гумбольдт, а у нас позже

идеи этого рода развивал великий славянский филолог A.A. Потебня.

В поэзии Ф.И. Тютчева также поднимается данная проблематика

(«Silentium!» и др.).

Одоевский, как показал П.Н. Сакулин, дал самостоятельное раз-

витие восходящей к Гумбольдту «идее о бессилии слова выразить все

содержание мысли и внутренней жизни человека». В понимании Одо-

евского она была связана «с сущностью науки, которая не может оста-

ваться в пределах логических операций, а должна усвоить себе «поэти-

ческие приемы творчества»1.

Как «человек своего времени», современник русских символис-

тов, Сакулин внимательно анализировал философско-эстетические

воззрения Одоевского и его времени на проблему символа (широко

1 Сакулин П.Н. Из истории русского идеализма. Т. 1,4. 1. С. 492.

197

понимаемого): «Усваивает Одоевский также идею космической сим-

волики и нередко пользуется ею. "В Природе, —говорит он, — все

есть метафора одно другого; жизнь растения есть метафора жизни че-

ловека, жизнь человека — метафора времени... Случайного в приро-

де нет"».

Этого рода сомнения будут затем высказываться в произведении

Одоевского снова и снова. Наконец в «Русских ночах» следует встав-

ная новелла «Последний квартет Бетховена», где изображен со-

старившийся великий композитор, написавший лучшее свое произве-

дение, которое оказалось совершенно непонятно современникам.

Разбирая ноты квартета, музыканты злословят о пережившем свою

славу авторе «непонятного произведения».

Бетховен же горько восклицает: « От самых юных лет я увидел без-

дну, разделяющую мысль от выражения. Увы, никогда я не мог выра-

зить души своей; никогда того, что представляло мне воображение, я

не мог передать бумаге; напишу ли? — играют? — не то!., не только не

то, что я чувствовал, даже не то, что написал. Там пропала мелодия от-

того, что низкий ремесленник не придумал поставить лишнего клапа-

на; там несносный фаготист заставляет меня переделывать целую сим-

фонию оттого, что его фагот не выделывает пары басовых нот; то

скрипач убавляет необходимый звук в аккорде оттого, что ему трудно

брать двойные ноты <...> Нет, когда на меня приходит минута восторга,

тогда я уверяюсь, что такое превратное состояние искусства продлить-

ся не может; что новыми, свежими формами заменятся обветшалые;

что все нынешние инструменты будут оставлены и место их заступят

другие, которые в совершенстве будут исполнять произведения гениев;

что исчезнет, наконец, нелепое различие между музыкою писанною и

слышимою. Я говорил гг. профессорам об этом; но они меня не поняли,

как не поняли силы, соприсутствующей художническому восторгу, как

не поняли того, что тогда я предупреждаю время и действую по внут-

ренним законам природы, еще не замеченным простолюдинами и мне

самому в другую минуту непонятным...»

Важно помнить, что «Русские ночи» писались в годы, когда во всей

Европе нарастало увлечение позитивистскими методами познания при-

роды, общественного «организма» и всего сущего, широко проявляв-

шееся в наивной вере во «всемогущество науки». Молодые герои Одо-

евского приходят к Фаусту, полные аналогичных иллюзий, и неожиданно

сталкиваются с его совершенно особыми представлениями о том, ка-

ким должно быть истинное знание:

«Ростислав. Следственно, еще раз, по-твоему, никакая наука, ни-

какое знание невозможно...

Фауст. Нет! если б я сказал, то я бы спорил против действитель-

ности; всякое знание возможно — ибо возможно первоначальное зна-

ние, т. е. знание акта самовоззрения; но как это знание есть знание внут-

реннее, инстинктивное, не извне, но из собственной сущности души

порожденное, — то таковы должны быть и все знания человека. Отто-

го я не признаю возможности существования наук, искусственно пост-

роенных учеными, я не понимаю науки, которая называлась бы фило-

софией, историею, химиею, физикою... это оторванные, изуродованные

части одного стройного организма, одной и той же науки, которая жи-

вет в душе человека и которой форма должна разнообразиться, смотря

по его философскому органу, или, другими словами, по сущности его

духа. В этой науке также должны соединяться все науки, существую-

щие под различными названиями, как в телесном организме соединя-

ются все формы природы, а не одни химические, не одни математичес-

кие и так далее. Словом, каждый человек должен образовать свою науку

из существа своего индивидуального духа. Следственно, изучение не дол-

жно состоять в логическом построении тех или других знаний (это рос-

кошь, пособие для памяти — не более, если еще пособие); оно должно

состоять в постоянном интегрировании духа, в возвышении его, —

другими словами, в увеличении его самобытной деятельности».

Далее Фауст не без едкости говорит, что в распространении лож-

ных массовых представлений об истинном познании виноват дьявол,

Люцифер: гжн ^ju^ndrv м *юу ; ж г. *- /<м

«Вячеслав. Был уговор: без мистицизма.

Фауст. Шутки в сторону, я не знаю никого, кроме этого господи-

на, который мог бы с такою ловкостию пустить по свету, например, сле-

дующие бессмысленные слова: факт, чистый опыт, положитель-

ные знания, точные науки и проч. т. п. Этими словами человечество

пробавляется уже не первый век, не присваивая им ровно никакого

смысла; например, в воспитании говорят: сделайте милость, без тео-

рии, а побольше фактов, фактов; голова дитяти набивается фактами;

эти факты толкаются в его юном мозгу без всякой связи; один ребенок

глуп, — другой, усиливаясь найти какую-нибудь связь в этом хаосе,

сам себе составляет теорию, да какую!—говорят: «дурно учили!»—со-

вершенно согласен. В ученом мире то и дело вы слышите: сделайте

милость, без умозрений, а опыт, чистый опыт; между тем, известен толь-

ко один совершенно чистый опыт, без малейшей примеси теории и впол-

не достойный названия опыта: медик лечил портного от горячки; боль-

ной, при смерти, просит напоследях покушать ветчины; медик, видя,

что уже спасти больного нельзя, соглашается на его желание; больной

покушал ветчины — и выздоровел. Медик тщательно внес в свою за-

199

писную книжку следующее опытное наблюдение: «ветчина — успеш-

ное средство от горячки». Через несколько времени тому же медику

случилось лечить сапожника также от горячки; опираясь на опыт, врач

предписал больному ветчину—больной умер; медик, на основании пра-

вила: записывать факт как он есть, не примешивая никаких умствова-

ний, — прибавил к прежней отметке следующее примечание: «сред-

ство полезное лишь для портных, но не для сапожников»».

Позже Одоевский писал, что истинная наука, «наука инстинкта»

«должна явиться у русских». Однако и как ученый, и как художник сло-

ва он в начале 40-х годов уже явно шел «против течения». «Русские

ночи» одними читателями были добросовестно не поняты (совсем как

последний квартет Бетховена, о котором он писал в «Русских ночах»),

другими же идеологически «не приняты». Научные (и особенно есте-

ственнонаучные) представления все шире распространялись именно в

той «уродливой» форме, против которой восстает Фауст. Позитивизм

и зарождавшийся как его гротесковое продолжение вульгарный мате-

риализм уверенно завоевывали общественные симпатии.

Проза начала 1840-х годов явно поворачивала с дороги, по кото-

рой шел глубочайший мыслитель и сильный писатель-художник

В.Ф. Одоевский. Изданный Одоевским в 1844 г. трехтомник его худо-

жественных произведений (в него вошли и «Русские ночи») был под-

вергнут в критике настоящей травле. Опытный писатель понимал, ка-

кое в литературе и обществе настает время, и, предвидя такую реакцию,

даже обратился с письмом к министру просвещения Уварову с просьбой

защитить от поругания имя, которое он носит как родовитейший рус-

ский «боярин». Уваров ответил ему туманно и уклончиво. Реальной

помощи он в общем не оказал. После необъективной, а порою откро-

венно хамской критики (с позиций либо непонимания, либо завистли-

вого неприятия) еще недавно высокоавторитетный писатель В.Ф. Одо-

евский навсегда ушел из художественной прозы. Впоследствии он

выступал как литературный и музыкальный критик, создавал труды по

педагогике и философии, а также занимался изобретательством (на-

пример, изобрел компактный орган «Себастион», долгое время сохра-

нявшийся в Московской консерватории, «энгармонический» клавесин

и «акустические очки», через которые, как он писал в дневнике, «на

расстоянии 60 сажен звук струны... был явственно слышен, словно уда-

ры колокола» — В. Даль тут же наименовал аппарат «звучником»)1.

Одоевский написал также музыку на басню Крылова «Квартет», на сти-

i

1 Одоевский В.Ф. Текущая хроника и особые происшествия. Дневник//Лите-

ратурное наследство. Т. 22—24. М., 1935. С. 245.

опп

хи Пушкина и Некрасова. Он создавал хоралы, прелюдии, вальсы, ра-

ботал как композитор и в других музыкальных жанрах. Он пробовал

силы в драматургии, создав пьесу из чиновничьего быта «Хорошее жа-

лованье» ( 1838).

В.Ф. Одоевский — один из крупнейших писателей пушкинс-

кого времени, придавший прозе русского романтизма большую фи-

лософскую глубину. Огромный потенциал его художественных

исканий по сей день не исчерпан писателями-преемниками. Ши-

рокая и разнообразная одаренность Одоевского сделала его од-

ной из наиболее ярких фигур в истории русской культуры.

АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН

(1799-1837)

Александр Сергеевич Пушкин — великий русский поэт, прозаик

и драматург, потомок старинного боярского рода Пушкиных, по мате-

ринской линии — правнук «арапа Петра Великого» Абрама Ганниба-

ла, выходца из Северной Африки. Родился Пушкин 26 мая (6 июня)

1799 г., умер после смертельного ранения на дуэли с Ж. Дантесом 29

января (10 февраля) 1837 г.

Был старшим ребенком в семье (младший брат Лев и младшая се-

стра Ольга). Няней всех трех детей была крестьянка Арина Родионов-

на, в молодости нянчившая мать Пушкина Надежду Осиповну. В 1811 —

1816 гг. A.C. Пушкин учился в новообразованном Царскосельском

Лицее вместе с будущими поэтами А.А.Дельвигом и В.К. Кюхельбеке-

ром. Его педагогом был, в частности, Н.Ф. Кошанский, крупнейший

специалист в области риторики, на уроках которого регулярно практи-

ковались упражнения в написании стихов и прозы в том или ином за-

данном тематико-стилевом ключе. Первое напечатанное произведение

поэта — стихотворение «К другу-стихотворцу» (1814). На экзамене

в 1815 г. присутствовал ПР. Державин, с похвалой отозвавшийся о по-

этическом таланте Пушкина, продекламировавшего оду «Воспомина-

ния в Царском Селе» (1814).

По окончании Лицея Пушкин поступил на службу в Коллегию ино-

странных дел в чине коллежского секретаря. Став членом литератур-

ного общества карамзинистов «Арзамас» под прозвищем Сверчок, па-

раллельно познакомился с компанией богемной молодежи,

собиравшейся на дому у пушкинского сослуживца Н. Всеволожского.

Это сообщество носило название «Зеленая лампа»; о характере жиз-

ненных интересов его членов может создать представление так назы-

ваемый «лампийский» цикл стихов A.C. Пушкина1. Среди других про-

1 В СССР некоторое время была популярной теория, согласно которой «Зе-

леная лампа» представляла собой ячейку революционного Союза Благоденствия.

9П9

изведений этого времени важнейшее значение имеют первая поэма

«Руслан и Людмила» (1817—1819, опубл. 1820) и стихотворения

«Вольность» ( 1817), «Кривцову» (1817), «Торжество Вакха» (1818),

«КЧаадаеву»(1818), «Сказки. Noel» (1818), «Жуковскому» (1818),

«Орлову» (1919), «Возрождение» (1819), «Деревня» (1919) и др.

В мае 1820 г. петербургская жизнь A.C. Пушкина была прервана

переводом по службе в город Екатеринослав (Днепропетровск). Пере-

вод этот имел политический, а также нравственный подтекст, но насто-

ящей «ссылкой» его называть неточно: достаточно напомнить, что ме-

нее чем через две недели после прибытия Пушкина в Екатеринослав

семья генерала H.H. Раевского забрала «ссыльного» с собой путеше-

ствовать к кавказским водам (в Екатеринослав он более не вернулся).

В периодизации творчества A.C. Пушкина, судьба которого была

на редкость богата внешними переменами, издавна превалирует био-

графический принцип. В соответствии с ним выделяются лицейский,

петербургский и южный периоды, затем период ссылки в Михайловс-

кое, вторая половина 1820-х годов и творчество 1830-х годов.

Имелись интересные попытки предложить иные периодизации —

например, взяв за основу жанровую эволюцию пушкинского творче-

ства1. Однако в издании учебно-познавательного типа явно можно при-

нять за основу периодизацию по биографическому принципу, как ши-

роко распространенную и наглядную.

Южный период составляют произведения еще большей художе-

ственной силы, чем лицейская и петербургская лирика первых лет. Два

месяца Пушкин жил с Раевскими на Кавказе, откуда морем перебрал-

ся в Крым. Затем через Гурзуф и Бахчисарай он вместе с генералом

Раевским отправился в Бессарабию, где находилось принадлежавшее

матери генерала имение Каменка. Местом дальнейшей службы поэта

стал Кишинев — резиденция наместника Бессарабии генерала Инзо-

ва. Инзов отнесся к нему как к собственному сыну, и реальной службой

Пушкин в Кишиневе обременен не был.

Кавказ, Крым и затем пребывание в Кишиневе дали стихотворе-

ния «Погасло дневное светило...» ( 1820), «Черная шаль» (1820), «Ре-

деет облаков летучая гряда...» ( 1820), «Я пережил свои желанья...»

(1821 ), «Кинжал» («Лемносский бог тебя сковал...» )( 1821 ), «Кто ви-

дел край, где роскошью природы....» (1821), «Наполеон» (1821),

«Гречанка верная! не плачь, — он пал героем...» (1821), «К Ови-

.>Н.О!>К:

' См.: Фомичев CA. Периодизация творчества Пушкина: (К постановке про-

блемы) // Пушкин: Исследования и материалы / АН СССР. Ин-т рус. лит. Л.,

'1982. Т. 10.

203

дию» (1821), «Баратынскому» (1822), «Песнь о вещем Олеге»

( 1822), «Послание цензору» ( 1822) и др. Тогда же были написаны по-

эмы «Кавказский пленник» (1820—1821, опубл. 1822) и «Гавриили-

ада» ( 1821 ) — недопустимо легкомысленное, а по сути и кощунствен-

ное подражание аналогичным французским поэмам («Орлеанской

девственнице» Вольтера и «Войне богов» Парни). В Кишиневе была в

основном подготовлена также поэма «Братья-разбойники» (1821 —

1822, опубл. 1825) и намечена поэма «Бахчисарайский фонтан»

(1822-1823, опубл. 1824). В мае 1823 г. Пушкин начал в Кишиневе

работу над романом «Евгений Онегин»1. Замышлялся им и ряд других,

оставшихся незавершенными или ненаписанными, произведений раз-

ных жанров.

В Кишиневе A.C. Пушкин некоторое время увлеченно подвизался

в местной масонской ложе «Овидий», возглавлявшейся генералом

П.С. Пущиным. Пушкина приняли 4 мая 1821 г. в первую степень «уче-

ника», и, к счастью, он успел лишь немного «поиграть» в масонство.

Дело в том, что ложа эта просуществовала недолго и была закрыта после

возмутившей и напугавшей горожан попытки масонов среди бела дня

устроить некое театрализованное служение. Данный случай получил

широкую огласку и сделался одним из предлогов к запрещению Алек-

сандром I деятельности масонов в России2.

В Кишиневе была расквартирована 16-я пехотная дивизия, кото-

рой командовал генерал М.Ф. Орлов, знакомый Пушкина еще по «Ар-

замасу». Это был исключительно яркий и внутренне независимый че-

ловек. В 1814 г., будучи парламентером, он в одиночку сумел убедить

руководителей обороны Парижа без боя капитулировать передосадив-

шими город русскими войсками и сам написал условия капитуляции (об

этом Орлов оставил подробные воспоминания, свидетельствующие о

его писательском даре). В дни пребывания Пушкина в Кишиневе нача-

лось восстание греков против Турции под руководством А. Ипсиланти,

и есть сведения, что Орлов намеревался самовольно бросить свою ди-

визию на помощь единоверцам (Александр I не оказал такой помощи)3.

Приготовления Орлова вызвали подозрения, и в Кишиневе стало

работать следствие, обнаружившее в числе офицеров орловской диви-

1 В «пушкинской» главе данного учебного пособия даты здесь и далее даются

но старому стилю.

2 См., напр.: Фомичев С.А. Пушкин и масоны //Легенды и мифы о Пушкине.

СПб., 1994. 4*i

3 См. об М.Ф. Орлове: Минералов Ю.И. Капитуляция Парижа//Новая Рос-

сия. 1995. № 4; он же. М.Ф. Орлов. Биографический очерк. М., 2001.

204

зии членов тайного общества, ведущих пропаганду среди солдат. Был

арестован приятель Пушкина майор В.Ф. Раевский. Орлова отстрани-

ли от командования дивизией.

лил

Владимир Федосеевич Раевский (1795—1872) — майор,

поэт, так называемый «декабрист без декабря» — участник

тайного общества «Союз благоденствия», арестованный задол-

го до восстания декабристов. На следствии держался подчерк- л

л нуто независимо и стойко, не назвал никаких сообщников и ло-

кализовал все подозрения (оставшиеся недоказанными) на одном

себе. После шести лет заключения в Тираспольской крепости был

сослан в Сибирь.

В небольшом по объему поэтическом наследии Раевского ч

можно выделить стихотворения «Глас правды», «Путь к счас-

тью», «Кдрузьям в Кишинев», «Певец в темнице», «Предсмер- \

тная дума» и др., а также ценные литературные воспоминания

«Вечер в Кишиневе», где обсуждается стиль Пушкина-поэта.

s

Затосковавший в этой обстановке A.C. Пушкин в августе 1823 г.

сумел добиться перевода в Одессу. Наместник М.С. Воронцов перво-

начально принял Пушкина «очень ласково» (из письма брату Льву от