1 Офицер-герой Алексей Петрович Бурцов умер в 1812 г. От тяжелых ран,

полученных на войне с Наполеоном.

Впрочем, он никогда не выражал какого-либо уныния в стихах. Позже

постаревший поэт будет неоднократно вспоминать картины, питавшие

его раннее творчество:

Где друзья минувших лет,

Где гусары коренные,

Председатели бесед,

Собутыльники седые?

Конь кипит под седоком,

Сабля свищет, враг валится.

Бой умолк, и вечерком

Снова ковшик шевелится.

Однако перед читателем не просто наивная ностальгия. Д.В. Да-

выдову довелось своими глазами увидеть то быстрое и резкое измель-

чание дорогой его сердцу гусарской среды, которое много позже ото-

бразил Л.Н. Толстой в своей повести «Два гусара»:

А теперь что вижу? — Страх!

И гусары в модном свете,

В вицмундирах, в башмаках,

Вальсируют на паркете!

Говорят, умней они...

Но что слышим от любого?

Жомини да Жомини!

А об водке — ни полслова!

•4*wJft** («Песня старого гусара», 1817У

Гусары нового поколения перестают быть настоящими мужчина-

ми-воинами, превращаются в паркетных шаркунов. Прежний дух бое-

вого братства иссякает. Такими мотивами проникнута поздняя «гусар-

ская» лирика Д.В. Давыдова. Новые времена вообще вызывают у него

едкую иронию:

1 О повести Толстого «Два гусара» см. подробно: Минералов Ю.И. История

русской литературы XIX века (40-60-е годы).

Жомини — модный в то время французский военный теоретик и историк, зна-

комство с трудами которого (особенно после его перехода на русскую службу) счи-

талось среди части военных признаком «хорошего тона».

105

То был век богатырей!

Но смешались шашки,

И полезли из щелей

Мошки да букашки.

Всякий маменькин сынок,

Всякий обирала,

Модных бредней дурачок,

Корчит либерала.

(«Современная песня», 1836)

Д.В. Давыдов прекрасно уловил расчетливое лицемерие, разлитое

в поколении, порождавшем «мошек да букашек». «Народолюбцы» на

словах зачастую оказываются сущими негодяями на деле: «А глядишь:

наш Мирабо/ Старого Гаврило/ За измятое жабо/ Хлещет в ус да в

рыло».

Давыдова, одного из спасителей Отечества в 1812 г., не мог не воз-

мущать и антипатриотизм либералов-западников, излюбленным заня-

тием которых уже тогда были разнообразная клевета на Россию и злоб-

ное предвкушение ее гибели:

И весь размежеван свет

Без войны и драки!

И России уже нет,

И в Москве поляки!

Иронические стихи Давыдова, подобные «Современной песне», по

своему ракурсу и тематическому строю напоминают созданные позже

сатиры А.К. Толстого.

Главным жизненным событием для Д.В. Давыдова, как и многих

его современников, была и осталась Отечественная война 1812 г.

К ней он неоднократно возвращался мыслями в своей военной публи-

цистике, анализируя ее различные перипетии. Как участник и очеви-

дец, Давыдов, например, откровенно смеялся над теорией «истребив-

шего» французов «генерала Мороза». Он писал в статье «Мороз ли

истребил французскую армию в 1812 году?»:.

«Как же подумать, чтобы стодесятитысячная армия могла ли-

шиться шестидесяти пяти тысяч человек единственно от трех- или

пятисуточных морозов, тогда как гораздо сильнейшие морозы в

1795 г. в Голландии, в 1807 г. во время Эйлавской кампании, продол-

жавшиеся около двух месяцев, и в 1808 г. в Испании среди Кастиль-

106

ских гор, в течение всей зимней кампании, скользили, так сказать, по

поверхности французской армии, не проникая в средину ее, и отстали

от ней, не разрушив ни ее единства, ни устройства?»

Автобиография «Некоторые черты из жизни Дениса Васильеви-

ча Давыдова» написана автором в подражание «Запискам» Г.Р. Дер-

жавина от третьего лица:

«Давыдов не нюхает с важностью табаку, не смыкает бровей в за-

думчивости, не сидит в углу в безмолвии. Голос его тонок, речь жива и

огненна... Его благословил великий Суворов; благословение это рину-

ло его в боевые случайности на полное тридцатилетие; но, кочуя и сра-

жаясь тридцать лет с людьми, посвятившими себя исключительно во-

енному ремеслу, он в то же время занимает не последнее место в

словесности между людьми, посвятившими себя исключительно сло-

весности».

Фактически по своей литературной силе это жизнеописание пред-

ставляет собой образец яркой русской художественной прозы первой

половины XIX в.

Князь Петр Андреевич Вяземский (1792-1878) — поэт, литера-

турный критик; происходя из старинного рода, рано одного за другим

потерял родителей, оставшись богатым наследником; с 1807 г. воспита-

телем Вяземского стал Карамзин. В «Арзамасе» именовался Асмодеем

и был настолько карамзинистом, что с годами стал олицетворять едва ли

не любую критику Карамзина с антигосударственной деятельностью (док-

лад 1836 г. министру народного просвещения С.С. Уварову).

Основные вехи жизни: участие в Отечественной войне 1812 г. (при

Бородино находился в составе Мамоновского полка), служба в Варша-

ве ( 1819—1821 ), затем государственная служба во все более высоких

рангах (товарищ министра народного просвещения, глава Цензурного

комитета, сенатор, член Государственного совета). Особого времени

для литературы эти занятия, казалось бы, не оставляли, однако Вязем-

ский — плодовитый поэт.

Стихи долго публиковал в периодике и альманахах; несколько не-

больших стихотворных сборников выпустил в 1850-е годы. Многое

подытоживает сборник «В дороге и дома» (1862). Автор критико-био-

графических книг «Фон-Визин» ( 1848) и «Юрий Александрович Не-

лединский-Мелецкий» (1848). Писал также о Н.М. Карамзине,

И.И.Дмитриеве, A.C. Пушкине, Н.В. Гоголе, Н.М. Языкове, Е.А. Бо-

ратынском, П.А. Плетневе и др. Оставил интереснейшие «Записные

книжки», частично опубликованные. Публиковался и его сохранивший-

ся в родовом поместье «Остафьевский архив».

U-07

w* Недостатки некоторых стихов Вяземского суть как бы продолже-

ние достоинств карамзинизма в литературе. Присущее им обилие рас-

суждений и повествовательных элементов структуры в ряде случаев

рождает неоправданные длинноты. Как пример можно привести «воль-

нолюбивое» стихотворение «Негодование» (1820), где долго, а при-

том довольно абстрактно и монотонно обсуждается тема деспотизма.

Определенные слабости своей поэзии ощущал сам П.А. Вяземский,

обладавший высокоразвитой способностью к самокритике. Он даже

сетовал: «Где-то сказал я:

Язык богов, язык святого вдохновенья,

В стихах моих язык сухого поученья»1.

В связи с этим красноречивым признанием невольно вспоминает-

ся эпиграмма Вяземского на Боброва («Нет спору, что Бибрис богов

.языком пел...»). Бобров, как утверждает он там, непонятен «смертным»

(но все же поет на «языке богов»!). А вот у самого Вяземского иная

проблема: «язык богов» (то есть язык истинной поэзии) у него порою

превращается в «язык сухого поученья», то есть поэтически обесцени-

вается. Разумеется, такой вывод невозможно распространить на все

творчество П.А. Вяземского. Однако тенденция есть, и он сам честно

признал ее наличие. Впрочем, такая тенденция — общая карамзинис-

там (по причинам, рассматривавшимся выше в связи с их полемикой

против державинской школы).

Лучшим и весьма эффективным средством против излишней ди-

дактичное™ Вяземскому с блеском служила его искрометная ирония.

Это была не обычная ирония романтика. П.А. Вяземский отличался

^весьма язвительным складом ума и большим природным остроумием.

'Эти качества плодотворно преломились в его поэзии. В подтверждение

можно вспомнить произведения самого разного времени: «Отъезд

^Вздыхалова» (1811), «Первый отдых Вздыхалова» (1811), «Да, как

бы не так» ( 1822), «Семь пятниц на неделе» ( 1826), «Русский бог»

1 Вяземский ПА. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1982. С. 264.

Процитированы строки из послания «К Огаревой» (1816). Более широкий

жонтекст:

Ты требуешь стихов моих,

Но что достойного себя увидишь в них ?

Язык богов, язык святого вдохновенья —

В стихах моих язык сухого поученья.

108

(1827), «Станция» (1828), «Старое поколение» (1841), «Проезд че-

рез Францию в 1851 году» ( 1851 ), «Матросская песня» ( 1855) и др.

Ирония Вяземского способна достигать большой сатирической силы:

« Патриотический предатель,

Расстрига, самозванец сей —

Уже не воин, а писатель,

Уж русский, к сраму наших дней.

(«Булгарин — вот поляк примерный...»)

Привычно меняя личины, «поляк примерный» и «патриотический

предатель» Булгарин в итоге самозванно именует себя «русским» —

что, по Вяземскому, лишь срамит наш народ. Будучи российским офи-

цером, Булгарин в 1812 г. воевал на стороне Наполеона — на что на-

мекается словами «предатель», «расстрига» и «воин». Выразитель-

ный и неотразимо точный портрет создан уже в четырех приведенных

строчках.

В другом известном стихотворении «Русский бог» иронически

обыгрывается соответствующая идиома. Поскольку «русский бог» —

это не какое-либо православное религиозное понятие, а лишь бытовое

выражение мирян, Вяземский не стесняется в применениях его к са-

мым неожиданным явлениям тогдашней русской жизни:

К глупым полон благодати,

К умным беспощадно строг,

Бог всего, что есть некстати,

Вот он, вот он, русский бог.

Бог бродяжных иноземцев,

К нам зашедших за порог,

Бог в особенности немцев,

Вот он, вот он, русский бог.

Перечислив ряд нелепых и отрицательных сторон жизни русского

общества и связав их именно с осмеиваемым понятием, Вяземский в

итоге так его использует, что смысл выражения даже меняется на пря-

мо противоположный («русский бог» — это «Бог бродяжных инозем-

цев... Бог в особенности немцев»).

В стихотворном фельетоне «Проезд через Францию в 1851 году»

поэт поднимает тему, в 1920-е годы еще раз блестящим образом воп-

лощенную в «Стихах о советском паспорте» В.В. Маяковского. Сопо-

109

ставление обоих текстов не входит в наши задачи, однако нельзя не кон-

статировать, что знакомство Маяковского со стихотворением Вяземс-

кого достаточно очевидно.

Вначале Вяземский сообщает, что «от родного рубежа» он «дос-

тиг местечка Парижа» (вместо географически нейтрального слова «ме-

сто» употреблено, как видим, уничижительное «местечко», в XIX в.

влекшее вдобавок ассоциации со специфической обстановкой малорос-

сийских и западнорусских «местечек»).

Как и позже в стихах Маяковского, в определенный момент появ-

ляется проверяющий у путешественников паспорта жандарм. Русский

вызывает особую реакцию:

Я цель всеобщего вопроса:

Что за урод тут, что за черт?

Жандарм пришел, глядит он косо

И строго требует паспорт.

Он весь встревожен: не везу ли

В карете пушки я тайком?

Не адский ли снаряд? и пули

В нем не набиты ли битком?

Вяземский подмечает, что жандарм даже глядит на него «пугливы-

ми глазами». Далее следуют комический перечень жалоб путешествен-

ника на разные дорожные неурядицы и конечный вывод:

Измучился Улисс несчастный;

Да и теперь, как вспомню я

О вашей «Франции прекрасной»,

Коробит и тошнит меня.

Для адекватного понимания разобранного стихотворения следует

напомнить, что отношения России с Францией в начале 1850-х годов

по ряду причин все более ухудшались. В середине 1850-х это нарастав-

шее напряжение разрешилось Крымской войной. В «Матросской пес-

не» Вяземского речь как раз идет о неудавшихся попытках французс-

ких союзников, англичан, высадить в период этой войны десант у

Петербурга:

Англичане, вы,

Сгоряча, Невы

ПО

Поклялись испить,

Нас взялись избить.

Море ждет напасть,

Сжечь грозит синица,

А на Русь напасть

Лондонская птица.

Второе из цитированных четверостиший в 1964 г. отдельно от все-

го стихотворения приводилось Ю.М. Лотманом в его книге «Лекции

по структуральной поэтике» как пример употребления омонимической

рифмы (напасть/напасть). Добавим, что в «Матросской песне»

Вяземский блеснул мастерством рифмовки: в цитированном фрагмен-

те есть также составная рифма (англичане, вы/Невы) и рифма паро-

нимического характера (испить/избить). Далее в стихотворении

можно отметить созвучия матросам/мат россам, зажгут/за жгут,

о рать/орать, вам пир/вампир, хмель/эх, мель! и т. п. От подобных

рифм явно «не отказался бы» и вождь русского футуризма вышеупо-

мянутый В. Маяковский.

В какой-то мере можно сблизить с ироническими стихами Вяземско-

го произведения И.П. Мятлева, который тоже был русским аристократом

(как и Вяземский имел придворный чин камергера) и тоже иногда дости-

гал народности выражения своих художественных порывов (хотя, разуме-

ется, по уровню дарования Мятлеву весьма далеко до Вяземского).

Иван Петрович Мятлев (1796—1844) — поэт, автор ли-

рических и шуточных стихов, юмористической поэмы «Сенсации

и замечания г-жи Курдюковой за границей, дан л'Этранже».

Стихотворение «Фонарики-сударики» фолькяоризовалось, став

народной песней. Стихотворение «Розы» («Как хороши, как све-

жи были розы.,,») получило большую литературную известность.

Душа П.А. Вяземского чутко отзывалась на самые разные аспекты

жизни родной страны. Этот талантливый человек воплотил в своей по-

эзии прежде всего многогранное чувство любви к России. В стихотво-

рении «Памяти живописца Орловского» он красноречиво писал:

Русь былую, удалую ' ' I

Ты потомству передашь: Л

Ты схватил ее живую •* -тО

Под народный карандаш.

111

Народное, причем простонародное начало в Руси было любимо

и понимаемо этим князем-аристократом. Оттого ему так нравился ху-

дожник Орловский (предшественник передвижников). Оттого одно из

его стихотворений вскоре после написания было принято народной сре-

дой и фольклоризовалось в качестве песни. Речь идет о стихотворении

«Еще тройка» (в этом названии намекается на стихотворение «Трой-

ка» поэта Федора Глинки):

Тройка мчится, тройка скачет,

Вьется пыль из-под копыт,

Колокольчик звонко плачет,

И хохочет, и визжит. <и т. д.>

Как обычно происходит в процессе фольклоризации, авторский

текст Вяземского для песни частично переделан народной аудиторией,

добавившей и припев: «Еду, еду, еду к ней, Еду к любушке своей».

Среди других стихов П.А. Вяземского следует отметить цикл по-

сланий к Д.В. Давыдову — например, два послания «К партизану-по-

эту» («Анакреон под дул Оманом...» и «Давыдов, баловень счастли-

вый...»). Как правило, это стихи, стилистически оформленные в духе

давыдовской «гусарской» лирики и «портретирующие» тот образ, ко-

торый Денис Давыдов создавал в своих стихах, например:

Анакреон под доломаном,

Поэт, рубака, весельчак!

Ты с лирой, саблей иль стаканом

Равно не попадешь впросак.

Вслед за Пушкиным Вяземский охотно воспевал русскую зиму —

«Первый снег (в 1817 году)», «Царскосельский сад зимою» и др. Од-

нако пейзажные стихотворения (которые он, несомненно, любил пи-

сать) отличаются некоторой созерцательностью, затянутостью изложе-

ния и при всей образной яркости дидактической суховатостью. Ранние

«словесные пейзажи» при большей сжатости внешней формы иногда

обнаруживают излишнюю «привязку» к шаблонам романтической по-

эзии — как, например, в этом стихотворении 1815г.:

Разлитое струями злато

Волнуется на теме гор;

Садов богини верный двор,

Зефиров легких рой крылатый

112

Летит на сотканый ковёр

Рукою Флоры тароватой!

(«Весеннее утро»)

Проживший на редкость долгую жизнь, П.А. Вяземский в старо-

сти во многом резко разошелся с мировоззрением новых литературных

поколений и, обретя репутацию «ретрограда», небезосновательно про-

тивопоставлял представителям этих поколений ряд могучих имен эпо-

хи, к которой сам по праву принадлежал:

Дельвиг, Пушкин, Боратынский,

Русской музы близнецы,

С бородою бородинской

Завербованный в певцы,

Ты, наездник, ты, гуляка,

А подчас и Жомини,

Сочетавший песнь бивака

С песнью нежною Парни!

(«Поминки», 1864)

Здесь бросается в глаза прежде всего высокая оценка написавше-

го относительно немного и мало жившего пушкинского однокашника

по Лицею A.A. Дельвига: он поставлен в краткий ряд из трех имен «рус-

ской музы близнецов» вместе с великим Пушкиным и таким крупным

поэтом, как Е.А. Боратынский. Перифрастически подан далее образ

Дениса Давыдова. «Борода бородинская» намекает на партизанскую

деятельность поэта-гусара в 1812 г., отряд которого был наряжен в

крестьянскую одежду и носил мужицкие бороды. «Жомини» — намек

на сочинения Давыдова по военной истории и теории.

В качестве пятого друга-поэта называется затем Н.М. Языков:

Ты, Языков простодушный,

Наш заволжский соловей,

Безыскусственно послушный

Тайной прихоти своей!

Ваши дружеские тени

Часто вьются надо мной,

Ваших звучных песнопений

Слышен мне напев родной.

8—Минералов I 10

Как критик и исследователь русской литературы П.А. Вяземский

оставил немало наблюдений, по сей день непреходящих и поражающих

своей зоркостью. Уже упоминались его книги о Фонвизине и Неледин-

ском-Мелецком. Живя в эпоху, быстро утрачивавшую ощущение ху-

дожественной ценности русской литературы XVIII в., он неоднократно

высказывал независимые и трезвые суждения о высоком значении по-

эзии М.В. Ломоносова, В.П. Петрова и Г.Р. Державина. Например,

Вяземский писал:

«Ломоносов, Петров, Державин были бардами народа, почти все-

гда стоявшего под ружьем... Сию поэзию, так сказать, официальную,

должно приписывать не столько характеру их, сколько характеру эпох,

в которые они жили»1.

Расхожие мнения быстро формировали о поэзии Петрова, которо-

го в XIX в. практически не переиздавали, абстрактно-отрицательное

представление. Вяземский же писал поэту И.И.Дмитриеву: «У нас его

(Петрова-лирика. — ЮМ.) совсем не знают. Я его теперь перечиты-

вал и объедался его сочными выражениями и особенно жирными риф-

мами. Много в стихотворениях его темного: надобно и к ним ключ как к

державинским...»2

На смерть Державина П.А. Вяземский откликнулся яркой и весь-

ма содержательной статьей, где, в частности, говорил:

«Первыми его учителями в стихотворстве были, кажется, Ломо-

носов и Петров. У первого он научился звучности языка пиитического

и живописи поэзии; у другого похитил он тайну заключать живую или

глубокую мысль в живом и резком стихе — тайну, совершенно неизве-

стную Ломоносову».

Помимо выражения преклонения перед талантом Державина здесь

даны краткие, но по сей день литературоведчески интересные харак-

теристики особенностей поэзии Ломоносова и Петрова. Сравнение

Державина с Ломоносовым Вяземский тут же продолжил в статье, от-

метив:

«Державин смотрел на природу быстрым и светозарным взором

поэта-живописца; Ломоносов медленным взглядом наблюдателя. Пи-

итическая природа Державина есть природа живая, тот же в ней пла-

мень, те же краски, то же движение. В Ломоносове видны следы труда

и тщательная отделка холодного искусства».

Дар незаурядного исследователя литературы был дан П.А. Вязем-

скому вместе с даром яркого поэта.

1 Вяземский П.А. Эстетика и литературная критика. М., 1984. С. 191.

2 См.: Русский архив. 1868. С. 650.

114

Федор Николаевич Глинка (1786—1880) — поэт, публицист, во-

енный историк; из дворян Смоленской губернии; вслед за старшим бра-

том Сергеем закончил кадетский корпус, участвовал в войнах с Напо-

леоном. Автор «Писем русского офицера» (1815—1816). По

подозрению в причастности к восстанию декабристов был выслан (слу-

жебным переводом) в Петрозаводск. Служил там советником губернс-

кого правления и написал поэму «Карелия, или Заточение Марфы

Ивановны Романовой» (1830). Автор стихотворений «Партизан Да-

выдов» (1812), «Смерть Фигнера» (после 1812), «К Пушкину»

( 1819), «Тройка» (1824), «Песнь узника» (1826), «Москва» ( 1840),

«Тайны души» (1841) и др.

Ф.Н. Глинка оставил имеющие большое значение образцы духов-

ной поэзи: книги «Опыты священной поэзии» (1826), «Духовные сти-

хотворения» ( 1869), повествование «Иов, свободное подражание свя-

щенной книге Иова» (после 1826), поэма «Таинственная Капля.

Народное предание» ( 1861 ) и др.

Сергей Николаевич Глинка (1776—1847) — поэт, прозаик,

драматург, основатель журнала патриотического направления

«Русский вестник». Автор повестей в стихах «Пожарский и Ми-

нин, или Пожертвования россиян» (1807), «Царица Наталья

Кирилловна» (1809), пьес «Наталья, боярская дочь» (1806),

«Михаил князь Черниговский» (1808), «Боян» (1808), «Осада

Полтавы» (1810) и др. Книги «Записки о 1812 годе» (1836),

«Записки о Москве» (1837) и др.

Федор Глинка создал несколько стихотворений, слова которых под-

хватил народ, сделав его стихи своими песнями. По сей день именно в

качестве «народной песни» широко известна «Тройка» Ф.Н. Глинки.

В истории русской литературы это сразу обретшее большую популяр-

ность произведение оказалось своего рода «эталоном», с оглядкой на

который позже создавались «Тройки» других поэтов (например, «Еще

тройка» П.А. Вяземского).

Вот мчится тройка удалая

Вдоль по дороге столбовой,

И колокольчик, дар Валдая,

Гудит уныло под дугой.

Ямщик лихой — он встал с полночи,

Ему взгрустнулося в тиши —

8* il 15

И он запел про ясны очи,

Про очи девицы-души... <и т. д.>

Глинка буквально «навязал» последующим авторам как непремен-

ные атрибуты упоминание колокольчика, лихость скачки, образ «уда-

лого» ямщика, а также того или иного рода любовный поворот в сю-

жете.

У самого Глинки ямщик далее запевает и рассказывает в песне,

как «люди злые» «разрознили сердца» некоего молодца и «девицы-

души». Получается «песня в песне». При этом не совсем понятно, свя-

зана ли вставная песня непосредственно с судьбой самого поющего (хотя

и заканчивается она строкой «от первого лица»: «Теперь я бедный си-

ротина!..»).

У позднейших авторов аналогичный момент выглядит по-разному,

как по-разному трактуется и любовная линия. Например, в «Ямщике»

Л.Н. Трефолева герой не поет, а рассказывает собеседникам о траги-

ческой гибели «под снегом» своей любимой (стихотворение Трефоле-

ва и было оформлено автором как повествование в стихах, баллада, а

песней его сделал народ). Однако именно «Тройка» Глинки стоит у ис-

токов всей жанрово-сюжетной традиции.

Долгое время была широко распространена в народной среде и

песня на стихи Ф.Н. Глинки «Песнь узника» ( 1826):

Не слышно шуму городского,

В заневских башнях тишина!

И на штыке у часового

Горит полночная луна! <и т. д.>

(Поющийся текст бытовал в ряде заметно отличающихся друг от

друга вариантов.)

Это стихотворение на весьма типичный для романтиков сюжет, в

ряде черт перекликающийся с написанным на четыре года ранее «Уз-

ником» A.C. Пушкина и написанным гораздо позднее «Пленным ры-

царем» М.Ю. Лермонтова. Однако если у Пушкина тема решена весь-

ма кратко и без привязки к каким -либо конкретным реалиям, то у Глинки

юноша-узник прямо взывает к русскому царю:

«О русской царь! в твоей короне

Есть без цены драгой алмаз.

Он значит — милость! Будь на троне

И, наш отец, помилуй нас!

116 -8

А мы с молитвой крепкой к Богу

Падем все ниц к твоим стопам;

Велишь — и мы пробьем дорогу

Твоим победным знаменам».

Бросается в глаза, что узник просит не за себя одного («Падем все

ниц к твоим стопам»). Как это, так и время написания, совпадающее со

временем следствия над декабристами, позволяет и конкретизировать

смысл стихотворения, и уловить его автобиографический подтекст1.

В духовной поэзии Ф.Н. Глинка имел своими предшественниками

А.Д. Кантемира, А.П. Сумарокова, М.В. Ломоносова, ГР Державина

и других крупных авторов. Его стихи уверенно легли в русло созданной

ими традиции. «Опыты священной поэзии» содержат стихотворные пе-

реложения Псалтири, создававшиеся ранее теми же Кантемиром и Су-

мароковым. Однако Глинка не просто повторял на свой лад сделанное

ранее другими. Он внес сюда как свои особые интонации и темы, так и

свое личное искреннее религиозное чувство. Его «Иов» основан на той

же книге Библии, что «Ода, избранная из Иова» Ломоносова. Однако

ода Ломоносова есть стихотворное переложение лишь фрагментов книги

(Иов 38 и 39). Глинка избрал несравненно более сложную задачу —

переложить стихами всю книгу Иова. Вот пример его текста:

Как раб, боящийся лозы,

Влача свой плуг под ярким зноем,

Всё рвется, чтоб укрыться в тень,

Всё смотрит — скоро ль долгий день

Завечереет, скоро ль отдых?

Так дни и месяцы текут

Моей многострадальной жизни!..