Antology_phylosophy
.pdfСоответствующий эксперимент еще не осуществлен. (3. Фрейд. Недовольство культурой.
М. 1992. С. 21-22).
...Мера интериоризации предписаний культуры популярно и ненаучно выражаясь, нравственный уровень ее участников, – не единственное духовное благо, которое надо принимать в расчет при оценке культуры. У нее было и другое богатство – идеалы и творения искусства. ...Другого рода удовлетворение доставляет представителям того или иного региона искусство. Искусство, как мы давно убедились, дает [c.34] эрзац-удовлетворение, компенсирующее древнейшие, до сих пор глубочайшим образом переживаемые культурные запреты, и тем самым как ничто другое примеряет с принесенными им жертвами Кроме того, художественные создания, давая повод к: совместном)' переживанию высоко ценимых ощущений, вызывают чувства идентификации. -которых так остро нуждается всякий культурный круг служат они также и нарциссическому удовлетворению, когда впечатляющим образом? напоминают с себе в идеалах. (З. Фрейд. Сумерки богов. М. 1994.
С. 101
Альфред Адлер (1870-1937)
Центральная идея моей теории – это идея о бессознательном стремлении человека к совершенству; стремление это определяется исходным и неизбежным переживанием чувства собственной неполноценности и необходимостью его компенсировать. Переживание неполноценности (помимо переживания реальных физических или интеллектуальных дефектов) естественно в силу того, что каждый ребенок видит окружающих более сильными, более умными, более компетентными; эти переживания могут усугубляться недемократическими отношениями ребенка с родителями (основная задача которых – обеспечение ребенку чувства безопасности; особенно велика в этом роль матери) и сиблингами, т.е. братьями и сестрами. Опыт отношений, получаемый ребенком до 5-летнего возраста, является решающим для развития детского характера и более того – именно этот период определяет характер человека вообще. (А. Адлер. Практика и теория индивидуальной психологии. М. 1997. С. 383).
...Хотя компенсация и сверхкомпенсация чувства неполноценности через стремление к превосходству может приносить свои неожиданные плоды (например, ораторское искусство Демосфена), однако, чаще всего, это стремление остается неудовлетворенным и порождает все новые проблемы... Поэтому в жизни человека должны быть ориентиры, другой источник душевной энергии. И таким источником является присущая каждому человеку врожденная потребность ощущать себя частицей мироздания – чувство человеческой общности... В этом смысле чувство общности выступает антитезой стремления к власти, одновременно являясь мерой душевного здоровья и социальной адаптации личности. [c.35]
Это, стремление к личной власти представляет собой форму конкретизации стремления к совершенству! Основываясь на результатах исследований индивидуальной массовой психологии можно утверждать: стремление к личной власти – это роковое заблуждение, отравляющее жизнь человечества... Было бы грубой ошибкой рассматривать опьянение властью только как явление индивидуальной психики. Масса также руководствуется сходными целями, а ведь чувство личной ответственности в массе существенно ослаблено. Мы нуждаемся в воспитании могучего чувства общности и в отказе от властолюбия как отдельного человека, так и целых народов. Процесс должен двигаться путем утверждения всего социально-полезного. (Психология и психоанализ власти.
М.1999. T. 1. C. 237).
Целью жизненного воззрения человека являются: усиление чувства реальности, ответственность и замена скрытой враждебности взаимной доброжелательностью, чего можно добиться лишь через сознательное развитие чувства общности и сознательное разрушение стремления к власти.
...Быть большим! Быть могущественным! Вот всегдашнее стремление всех маленьких или чувствующих себя маленькими. Всякий слабый тянется к превосходству. Это извечное стремление лю-
341
дей есть попытка преодолеть чувства своей недостаточности, незащищенности. (Там же. С. 233234).
Для объяснения поведения индивида, его психических реакций необходимо прежде всего знать цель, к которой он стремится. Ибо любое душевное явление, если оно должно помочь нам понять другого человека, может быть осмысленно и понято, как движение к цели. Такое стремление к цели, которое чаще всего человеком не осознается, формирует его так называемые «линии жизни» и «жизненный стиль». (А. Адлер. Индивидуальная психология. М. 1995. С. 11).
При ближайшем рассмотрении нам очень легко понять разного рода душевное поведение людей, признав в качестве самой общей их предпосылки то, что они имеют перед собой цель достижения превосходства. Человеку намного легче смириться с доказательством, что он, как и все остальные, стремится к славе и превосходству, чем признать вечную истину, что и он тоже связан узами общей человеческой принадлежности, и поэтому хитроумно скрывает это от себя и других. Только линия поведения, которая может дать нам, представление о [c.36] социальной активности личности, показывает степень слияния человека с требованиями жизни, окружающих людей и Вселенной. (Там же. С. 29).
Карл-Густав Юнг (1875-1961) Коллективное бессознательное. Архетипы
Итак, архетипы – это некие всеобщие образы, формы, идеи, которые передаются данном} человеку от его предков и представляют собой как бы «доопытные» бессознательные «мыслеформы», определяющие опытное познание мира. В наиболее чистом виде архетипические образы представлены, как я уже говорил, в идеалах, сновидениях, галлюцинациях, видениях... (К.Г. Юнг, Аналитическая психология, М. 1996 г., С. 187) .
Мои взгляды на «архетипы» или первообразы постоянно критиковались людьми, которые не обладали достаточными знаниями в психологии или мифологии. Термин «архетип» часто истолковывался неверно, как некоторый мифологический образ или мотив. Но последние являются не более, чем сомнительными репрезентациями.
Архетип же является тенденцией к образованию таких представлений мотива, которые могут значительно колебаться в деталях, не теряя при этом своей базовой схемы. Мои критики неверно полагают, что я имею дело с «унаследованными представлениями», и на этом основании отвергают идею архетипа как простое суеверие, имеющее свое происхождение в нашем сознании. В сущности, архетипы являются инстинктивными векторами, направленным трендом точно таким, как импульс у птиц вить гнезда, а у муравьев – строить муравейники. Здесь я должен пояснить разницу между архетипами и инстинктами. То, что мы называем инстинктами является физиологическим побуждением. Но в то же время инстинкты проявляют себя в фантазиях и часто обнаруживают свое присутствие только посредством символических образов. Эти проявления я и назвал архетипами. Они не имеют определенного происхождения, они воспроизводят себя в любое время и в любой части света. (К. Г. Юнг. Архетип и символ. М. 1991. С. 64-65).
Гипотеза о существовании коллективного бессознательного принадлежит к числу тех научных идей, которые поначалу остаются чуждыми публике, но затем быстро превращаются в хорошо ей известные и популярные... Хотя у Фрейда бессознательное выступает – по крайней мере [c.37] метафорически, в качестве действующего субъекта, по сути оно не остается ничем иным, как местом скопления именно вытесненных содержаний; и только потому за ним признается практическое значение. Ясно, что с этой точки зрения бессознательное имеет исключительно личностную природу, хотя с другой стороны, уже Фрейд понимал архаико-мифологический характер бессознательного способа мышления. Конечно, поверхностный слой бессознательного является в известной степени личностным. Мы называли его личностным бессознательным. Однако этот слой покоится на другом, более глубоком, ведущем свое происхождение и приобретаемом уже не из личного опыта. Этот врожденный, более глубокий слой и является так называемым «коллективным бессоз-
342
нательным». Я выбрал термин «коллективное», поскольку речь идет о бессознательном, имеющем не индивидуальную, а всеобщую природу. Это означает, что оно включает в себя, в противоположность личной душе, содержания и образы поведения, которые являются повсюду и у всех индивидов одними и теми же; другими словами, коллективное бессознательное идентично у всех людей и образует тем самым всеобщее основание душевной жизни каждого, будучи по природе сверхличным.
Существования чего-либо в нашей душе признается только в том случае, если в ней присутствует так или иначе осознаваемое содержание. Мы можем говорить о бессознательном лишь в той мере, в какой способны удостовериться о наличии таких содержаний. В личном бессознательном это, по большей части, так называемые комплексы, образующие интимную душевную жизнь личности. Содержанием коллективного бессознательного являются так называемые архетипы. (Там же. С. 97-98).
Бессознательное – это часть нашей ментальной структуры, которая контролируется нами в самой незначительной степени и в которой откладываются всякого рода впечатления и ощущения, включающие сюда мысли и даже заключения, которых мы не осознаем. Они воспринимаются за порогом нашего сознания, но все эти сублимированные восприятия фиксируются и не утрачиваются... Бессознательное масс: сто самых интеллигентных в мире людей составят вместе тупую толп}'. Десять тысяч таких обладают коллективной интеллигентностью крокодила. Вследствие этого многомиллионная нация являет собой нечто нечеловеческое монстр – вот что такое нация. Нравственность ее государственных деятелей не превышает уровня животноподобной нравственности масс, хотя отдельные деятели демократического государства в состоянии несколько приподняться над [c.38] общим уровнем... здесь уместно вспомнить и психологический закон о диктаторах: преследует тот, кого преследовали. Диктаторы делаются из человеческого материала, который страдает. (Психология и психоанализ власти. М. 1999. Т. I. С. 553-554).
Психологические типы
Энергия жизни доставляет большие неудобства, требуя приемлемого для нее градиента, в противном случае она становится разрушительной. Перенести психическую энергию на рационально избранный объект – не в нашей власти... Нет энергии, если нет борьбы; поэтому необходимо уяснить установку, противоположенную установке разума. Теория Фрейда выдвигала вперед Эрос, теория Адлера – волю к власти (точки зрения Фрейда, Адлера и моя противоречат друг другу только тогда, когда они претендуют на универсальное значение, по сути они не противоречат и не исключают друг друга). Существует множество высших принципов в жизни и философии, и, соответственно, множество различных форм компенсации посредством противоположностей. Я выделил два, как мне кажется, основным противоположных типа, которых я назвал интровертированным и экстравертированным... Более основательные исследование показало, что каждый тип обнаруживает тенденцию к союзу с противоположным и оба они комплементарны по отношению друг к другу.
Однако следует принять во внимание что ни один человек не может быть только интровертом или экстравертом, но потенциально содержит в себе обе установки, хотя в качестве функции адаптации развивает только одну из них.
...Интроверт может стать экстравертируемым, а экстраверт -интровертируемым, но экстраверсия интроверта отличается от экстраверсии экстраверта и наоборот. Следовательно: ценность одного типа является отрицанием ценности другого. И тем не менее для развития нашего характера необходимо дать возможность выразиться другой, неразвитой функции, ибо может наступить момент, когда нам понадобится вторая функция, но мы не будем готовы к этому, как показывает богатый опыт психологических исследований. (К. Г. Юнг. Психологические типы. М. 1995. С. 187193) [c.39]
343
Об источниках неврозов
Сила психологической травмы не имеет большого патогенного значения сама по себе, – она должна иметь особый смысл для пациента; иными словами не шок как таковой создает патогенный эффект при любых обстоятельствах, но для того, чтобы вызвать этот эффект, должна быть затронута психическая склонность пациента приписывать особое значение происходящему при определенных обстоятельствах... И чем внимательнее мы исследуем этиологию проблем пациента, тем более травма теряет свою исключительную значимость и уступает место гораздо более глубокой и широкой концепции, к примеру: любовь и ее проблемы имеют фундаментальное значение в человеческой жизни; скрытые эротические конфликты являются частыми источниками невроза и т.д.
...Неврозы молодых людей обычно проистекают из столкновения сил реальности с неадекватной начальной установкой (например, инфантильная зависимость от родителей). Здесь редуктивные методы Фрейда и Адлера на своем месте. Но существует множество неврозов, которые проявляются только в зрелом возрасте. В таких случаях реальная терапия начинается только тогда, когда пациент понимает, что он сам становится препятствием для самого себя, то есть бессознательная часть его личности.
То, что сначала человеку зрелого возраста казалось успехом, представляется юношеской иллюзией, и ничего уже не ожидает его впереди кроме старости и ревизии всех иллюзий. Человек, который находится во второй половине своей жизни проходит через проблему смысла и бессмысленности человеческого существования. (Знаменитые случаи из практики психоанализа. М. 1995.
С. 190-193).
Эрих Фромм (1900-1980)
Под обладанием и бытием я понимаю не некие отдельные качества субъекта, примером которых могут быть такие утверждения, как «у меня есть автомобиль» или «я белый» или «я счастливый»; а два основных способа существования, два разных вида самоориентации и ориентации в мире, две различных структуры характера, преобладание одной из которых определяет все, что человек думает, чувствует и делает. При существовании по принципу обладания мое отношение к миру выражается в стремлении сделать его объектом владения и обладания, в стремлении превратить все и всех, в том числе и самого себя, в свою собственность. [c.40]
Что касается бытия как способа существования, то следует различать две его формы. Одна из них является противоположностью обладания – и означает подлинную причастность к миру. Другая форма бытия – это противоположность видимости. Она относится к истиной природе, истинной реальности личности или вещи в отличие от обманчивой видимости... (Э. Фромм. Иметь или быть. М. 1990. С. 32-33).
Чтобы полнее охарактеризовать принцип обладания, который мы здесь рассматривали, необходимо сделать еще одно уточнение и показать функцию экзистенционального обладания; само человеческое существование в целях выживания требует, чтобы мы имели и сохраняли определенные вещи, заботились о них и пользовались ими. Это относится к нашему телу, пище, жилищу, одежде, а также к орудиям производства, необходимым для удовлетворения наших потребностей, такую форму обладания можно назвать экзистенциональным обладанием, потому что оно коренится в самих условиях человеческого существования. Оно представляет собой рационально обусловленное стремление к самосохранению – в отличие от характерологического обладания, страстного желания удержать, сохранить... , которое не является врожденным, а возникло в результате воздействия социальных условий на биологически данный человеческий вид. Экзистенциональное обладание не вступает в конфликт с бытием, характерологическое обладание вступает в такой конфликт. Даже те, кого называют «справедливыми» и «праведными», должны обладать в экзистенционалъном смысле, поскольку они люди, тогда как средний человек хочет обладать в экзистенциональном и характерологическом смысле. (Там же. С. 91-92).
344
...Людям присущи две тенденции: одна из них иметь – обладать – в конечном счете черпает силу в биологическом факторе, стремлении к самосохранению; вторая тенденция – быть, а значит отдавать, жертвовать собой – обретает свою силу в специфических условиях человеческого существования и внутренне присущей человеку потребности в преодолении одиночества посредством единения с другими. Учитывая, что эти два противоположных стремления живут в каждом человеке, можно сделать вывод, что социальная структура, ее ценности и нормы определяют, какое из этих двух стремлений станет доминирующим. Те культуры, которые поощряют жажду наживы, а значит модус обладания, опираются на одни потенции человека; те же, которые благоприятствуют бытию и единению опираются на другие. Мы должны решить, какую из [c.41] этих двух потенций мы хотим культивировать, понимая, однако, что наше решение в значительной мере предопределено социоэкономической структурой данного общества, побуждающей нас принять то или иное решение. (Там же. С. 112).
...Важное значение бытия обнаруживается при противопоставлении его видимости. Если я кажусь добрым, хотя моя доброта – лишь маска, прикрывающая мое стремление эксплуатировать других людей; если я представляюсь мужественным, в то время как я чрезвычайно тщеславен или, возможно, склонен к самоубийству; если я кажусь человеком, любящим свою родину, а на самом деле преследую свои эгоистические интересы, то видимость, то есть мое открытое поведение, находится в резком противоречии с реальными силами, мотивирующими мои поступки. Мое поведение отличается от моего характера. Структура моего характера, истинная мотивация моего поведения составляют мое реальное бытие. Мое поведение может частично отражать мое бытие, но обычно оно служит своего рода маской, которой я обладаю и которую я ношу, преследуя какие-то свои цели...
Понимание несоответствия между поведением и характером, между маской, которую я ношу, и реальностью, которую она скрывает, является главным достижением психоанализа Фрейда. Он разработал метод (свободных ассоциаций, анализ сновидений, трансфера, сопротивлений), направленный на раскрытие инстинктивных (главным образом, сексуальных) влечений, подавляемых в раннем детстве. И хотя в дальнейшем развитии теории и терапии психоанализа большее значение стали придавать травмирующим событиям в сфере ранних межличностных отношений, чем инстинктивной жизни, принцип остался тем же самым: подавляются ранние и – как я считаю – более поздние травмирующие влечения и страхи; путь избавления от симптомов или вообще от болезней лежит в раскрытии подавленного материала. Иными словами, то, что подавляется – это иррациональные инфантильные и индивидуальные элементы жизненного опыта. (Там же. С. 103-104).
Впервую очередь мы займемся рассмотрением такого механизма бегства от свободы, который состоит в тенденции отказаться от независимости своей личности, слить свое «Я» с кемнибудь или чем-нибудь внешним, чтобы обрести силу, недостающую самому индивиду. Отчетливые формы этого механизма можно найти в стремлениях к подчинению или господству. И та и другая тенденции представляют собой бегство от невыносимого одиночества... [c.42]
Всоциальном плане по очевидным причинам садистские наклонности обычно меньше осознаются и больше рационализируются, чем мазохистские (более безобидные); часто они полностью скрыты наслоениями доброты и заботы о других. (Э. Фромм. Бегство от свободы. М. 1998. С.
76-77)
Уничтожение собственного «Я» как попытка преодолеть невыносимое чувство бессилия может выражаться в попытке раствориться во внешней силе и стать ее частицей. Этой силой может быть другой человек, бог. нация... Став частью силы, которую человек считает непоколебимой, вечной и прекрасной, он становится причастной к ее мощи и славе. Отрекаясь от свободы собственного «Я», человек избавляется от ответственности за свою судьбу и от сомнений, какое решение принять, от сомнений относительно смысла своей жизни. В этом смысле самоубийство это последняя надежда, если все остальные попытки снять бремя одиночества оказались безуспешными. (Там же. С. 276-277).
345
Власть не обязательно должна воплощаться в каком-то лице или институте (т.е. быть внешней). Власть может быть и внутренней, выступая под именем долга, совести. Фактически вся современная мысль – от протестантства и до философии Канта – представляет собой подмену внешней власти властью интериоризованной. Эта замена многим казалась победой свободы... Но анализ показывает, что совесть правит не менее сурово, чем внешняя власть. Своей суровостью совесть может и превзойти внешнюю власть, ведь человек ощущает ее приказы как свои собственные. Как же ему восстать против себя самого? ...У внутренней власти множество масок: здравый смысл, наука, общественное мнение... Интериоризованная власть эффективнее открытой... (Там же. С.
291).
В авторитарной философии нет понятия равенства. Любые различия -будь то пол или раса – для него обязательно являются признаками превосходства или неполноценности. Авторитарный характер относится к наиболее резко выраженным формам бегства от свободы путем симбиотического отношения к объекту. (Психология власти. М. 1999. С. 295-296).
Наблюдения показывают, что сущность любого невроза составляет борьба за личную свободу и независимость... Невроз всегда можно понять как попытку – неудачную попытку – разрешить конфликт между [c.43] непреодолимой внутренней зависимостью и стремлением к свободе
(Там же. С. 298)
ФИЛОСОФИЯ ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМА
Экзистенциализм – философское течение, которое ставит в центр внимания вопросы цели и смысла человеческой жизни: вины и ответственности, решения и выбора, отношения человека к своему призванию, свободе, смерти. Экзистенциализм проявляет интерес к проблематике науки, морали, философии истории, искусства. Его представители К. Ясперс, М. Хайдеггер, Ж.-П. Сартр, А. Камю и другие. Основные произведения:
К.Ясперс: «Истоки истории и ее цель», «Духовная ситуация времени», «Философская вера» М.Хайдеггер: «Что такое метафизика?», «Наука и осмысление», «Время картины мира»,
«Европейский нигилизм», «Письмо о гуманизме» и др.
Ж.-П.Сартр: «Бытие и ничто», «Экзистенциализм – это гуманизм», «Что такое литература?», «Критика диалектического разума» и др.
А.Камю: «Миф о Сизифе», «Бунтующий человек» и др.
Карл Ясперс (1883-1969)
О философской вере
Наша тема – философская вера, фундамент нашего мышления. Эта тема безгранична. Вера отличается от знания. Джордано Бруно верил, Галилей знал. Оба они были в одинаковом положении. Суд инквизиции требовал от них под угрозой смерти отречения от своих убеждений. Бруно был готов отречься от нескольких, не имевших для него решающего значения положений своего учения; он умер смертью мученика. Галилей отрекся от утверждения, что Земля вращается вокруг Солнца, и возникла меткая острота, будто он впоследствии сказал – и все-таки она движется. В этом отличие: истина, страдающая от отречения, и истина, которую отречение не затрагивает... Истина, верность которой я могу доказать, существует без меня; она общезначима, вне истории и вне времени, но не безусловна, напротив, соотнесена с предпосылками и методами познания в рамках конечного... [c.44]
Случай с Бруно необычен. Ибо философия, как правило, концентрируется не в положениях, принимающих характер исповедания, а в мыслительных связях, проникающих в жизнь в целом...
Веру никоим образом не следует воспринимать как нечто иррациональное. Более того, полярность рационального и иррационального привносит затуманивание экзистенции. В обращении
346
то к науке, то к своей неоспоримой якобы последней точке зрения – в этом призыве то к пониманию, то вновь к чувствам – возникло некоммуникационное поверхностное высказывание мнений. Эта игра была возможна, пока путь еще освещало все более слабеющее содержание великой традиции. То, что дух сознательно остановился на иррациональном, было его концом. В дешевых нападках на все, в упорном отстаивании желаемого и признаваемого правильным содержания, в расточительном разбазаривании традиции, в несерьезной, кажущейся чем-то высшим свободе и в патетике ненадежного дух сгорал как фейерверк. Все эти мнения не могут быть побеждены, ибо противника нет, а есть только смутное, подобное Протею, многообразие, которое в его тотальной забывчивости вообще не может быть постигнуто – оно может быть только преодолено ясностью Нашей верой не может быть, по существу, лишь негативное, иррациональное, погружение во мрак того, что противоречит рассудку и лишено закона.
Признаком философской веры, веры мыслящего человека, служит всегда то, что она существует лишь в союзе со знанием. Она хочет знать то, что доступно знанию, и понять самое себя. Безграничное познание, наука – основной элемент философствования. Не должно быть ничего, не допускающего вопроса, не должно быть тайны, закрытой исследованию, ничто не должно маскироваться, отстраняясь. Критика ведет к чистоте, пониманию смысла и границ познания. Философствующий способен защититься от иллюзорного знания, от ошибок наук. Философская вера хочет высветлить самое себя. Философствуя, я ничего не принимаю так, как оно мне навязывается, не проникая в него. Правда, вера не может стать общезначимым значением, но посредством моего убеждения должна стать присутствующей во мне. И должна беспрестанно становиться яснее, осознаннее и продвигаться далее посредством сознания.
Что же такое вера?
В ней нераздельно присутствуют вера, в которой коренится мое убеждение, и содержание веры, которое я постигаю, – вера, которую я [c.45] осуществляю, и вера, которую я в этом осуществлении усваиваю. Субъективная и объективная стороны веры составляют целое. Если я беру только субъективную сторону, остается вера только как верование, вера без предмета, которая как бы верит лишь в самое себя, вера без существенного содержания веры; Если же я беру только ее объективную сторону, то остается содержание веры как предмет, как положение, догмат, состояние, как бы мертвое ничто.
Поэтому вера всегда есть вера во что-то. Но я не могу сказать ни то, что вера – объективная истина, которая не определяется верой, а, напротив, определяет ее, ни что она – субъективная истина, которая не определяется предметом, а, напротив, определяет его. Вера едина в том, что мы разделяем на субъект и объект, как вера, исходя из которой мы верим, и как вера, в которую мы верим.
Следовательно, говоря о вере, мы будем иметь в виду то, что она объемлет субъект и объект. В этом заключена вся трудность, с которой мы сталкиваемся, желая говорить о вере...
Бытие, которое не есть ни только субъект, ни только объект, которое в расщеплении на субъект и объект присутствует и в том, и в другом, мы называем объемлющим. Хотя оно и не может стать адекватным предмету, мы в философствовании говорим, отправляясь от него и приближаясь к нему. Вера, как иногда кажется, есть нечто непосредственное в противоположность всему тому, что опосредовано рассудком. Тогда вера была бы переживанием – переживанием объемлющего, которое мне дано или не дано. Однако при таком понимании основа и истоки подлинного бытия как бы соскальзывают в то, что может быть психологически описано, в то, что случается...
Философская вера это осознает. Для нее всякое философствование, выраженное языком, – построение, лишь подготовка или воспоминание, повод или подтверждение. Поэтому философия никогда не может рационально замкнуться в себе как творение мысли. Созданное мыслью всегда половинчато; чтобы стать истинным, оно требует дополнения тем, что не только мыслит его в качестве мысли, но делает его историческим в собственной экзистенции.
347
Поэтому философствующий свободно противостоит своим мыслям. Философскую веру надо характеризовать негативно. Она не может стать исповеданием; ее мысль не становится догматом. Философская вера не имеет прочной опоры в виде объективного конечного в мире, потому что она только пользуется своими основоположениями, понятиями и методами, не подчиняясь им. Ее субстанция всецело исторична, не может [c.46] быть фиксирована во всеобщем – она может только высказать себя в нем.
Поэтому философская вера должна в исторической ситуации все время обращаться к истокам. Она не обретает покой в пребывании. Она остается решимостью радикальной открытости. Она не может ссылаться на самое себя как на веру в окончательной инстанции. Она должна явить себя в мышлении и обосновании. Уже в пафосе безоговорочного утверждения, которое звучит как возвещение, нам угрожает утрата философичности (Ясперс К. Философская вера // Смысл и назначение истории. – М., 1991. С. 420-425).
Мартин Хайдеггер (1889-1976)
Основные понятия метафизики
В каком смысле мы сохраняем ...само название «метафизика».Перед нами встает... задача: впервые отыскать значение уже существующего названия, исходя из первичного разумения «первой философии». Словом, не «первую философию» нужно толковать, исходя из метафизики, а, наоборот, выражение «метафизика» следует оправдывать путем глубинной интерпретации того, что происходит в «первой философии» Аристотеля.
Выдвигая подобное требование, мы исходим из убеждения, что содержательное традиционное название «метафизика» как познание сверхчувственного сложилось не в русле первичного разумения «первой философии»...
Относительно традиционного понятия метафизики мы выдвигаем три утверждения:
1.Оно овнешнено;
2.Оно запутано в себе;
3.Оно не выражает озабоченности подлинной проблематикой того, что призвано обозначать.
Наоборот, название «метафизика» в его содержательном значении тащится сквозь всю историю философии, порою, правда, слегка модифицируясь, но ни разу не будучи понято так, чтобы оно само оказалось проблемой относительно того, что оно намерено обозначать. (Хайдеггер Мартин. Основные понятия метафизики. Вопросы философии. 1989, № 9. С. 48-49). Что значит мыслить?
Что же более всего требует осмысления? В чем проявляется оно в наше требующее осмысления время?
Требующее осмысления проявляет себя в том, что мы еще не мыслим. Все еще не мыслим, хотя состояние мира все настоятельнее требует осмысления. Правда, кажется, ход событий способствует скорее тому, [c.47] чтобы человек действовал, вместо того, чтобы произносить речи на конференциях и конгрессах, и вращаться в одних лишь представлениях о том, что должно быть и как нужно это сделать. Следовательно, не хватает действия, а ни в коем случае не мышления.
Все же, возможно, что человек до сих пор веками слишком много действовал и слишком мало мыслил. Но как же можно сегодня говорить, что мы еще не мыслим, сегодня, когда к философии наблюдается живой интерес везде, который становится все более деятельным, так что каждый хочет знать, как там обстоят дела с философией.
Философы – это мыслители. Они называются так потому, что мышление происходит главным образом в философии. Никто не будет отрицать сегодняшнего интереса к философии. Но ос-
348
талось ли сегодня еще хоть что-нибудь, чем бы не интересовался человек в том смысле, в котором понимается сегодняшним человеком слово «интересоваться»?
Inter-esse значит: быть среди вещей, между вещей, находиться в центре вещи и стойко стоять при ней. Однако сегодняшний интерес ценит одно лишь интересное. А оно таково, что может уже в следующий момент стать безразличным и смениться чем-то другим, что нас столь же мало касается. Сегодня нередко люди считают, что, находя какую-то вещь интересной, они удостаивают ее своим вниманием. На самом же деле такое отношение принижает интерес до уровня безразличного и вскоре отбрасывает как скучное.
Интерес, проявляемый к философии, никоим образом не свидетельствует о готовности мыслить. И то, что мы годами упорно занимаемся сочинениями великих мыслителей, едва не гарантирует того, что мы мыслим или хотя бы готовы учиться мыслить. Занятие философией может даже создать нам стойкую иллюзию того, что мы мыслим, раз мы «философствуем»...
Требующее осмысления – это то, что дает мыслить. Оно зовет нас, чтобы мы к нему повернулись, а именно – мысля...
То, что мы все еще не мыслим, никоим образом не обусловлено лишь тем, что человек недостаточно повернулся к тому, что может мыслиться от него самого. То, что мы все еще не мыслим, скорее идет от того, что то, что должно осмысляться, само отвернулось от человека, более того, уже давно отвернувшись, сохраняет это положение..
То, что мышление до сих пор основывается на представлении, а представление – на репрезентации, все это имеет давнее происхождение. Оно скрывается в невзрачном событии: в начале истории Западной [c.48] Европы бытие сущего явилось для всего ее течения как наличность, как присутствие...
Бытие означает присутствие... Присутствующее – это длящееся, которое входит в несокрытость и сущностится внутри нее. Присутствие происходит лишь там. где уже парит несокрытость. Но присутствующее есть постольку, поскольку оно, в качестве настоящего, продлевается в несокрытость. Поэтому к присутствию принадлежит не только несокрытость, но и настоящее. Господствующее в присутствии настоящее – это свойство времени, сущность которого, однако, никоим образом не дает себя постичь в традиционном понятии времени.
Происхождение сущности бытия сущего непомыслено. По-настоящему более всего требующее осмысления по-прежнему скрыто. Для нас оно еще не стало достойным мышления. Поэтому наше мышление еще не попало в свою собственную стихию. Мы мыслим еще не в собственном смысле слова. Поэтому мы спрашиваем: что значит мыслить? ( Хайдеггер М. Разговор на проселочной дороге. – М., 1991. С. 144-145).
Жан-Поль Сартр (1905-1980)
Человек и его бытие
...По появлении человека среди бытия, его «облекающего», открывается мир. Но исходный и существенный момент этого появления – отрицание. Так мы добрались до первого рубежа нашего исследования; человек есть бытие, благодаря которому возникает ничто. Но вслед за этим ответом тотчас возникает другой вопрос: что такое человек в его бытии, если через чело века в бытие приходит ничто? Бытие может продолжать лишь бытие, и если человек включен в этот процесс порождения, выйти из него он может, лишь выходя за пределы бытия. Коль скоро человек способен вопрошать об этом процессе, то есть ставить его под вопрос, предполагается, что он может обозревать его как совокупность, то есть выводить самого себя за пределы бытия, ослабляя вместе с тем структуру бытия. Однако человеческой реальности не дано нигилировать (n'eantir) массу бытия, ей предстоящего, пусть даже временно. Человеческой реальности дано лишь видоизменять свое отношение с этим бытием. Для нее выключить из обращения то или иное существующее –
349
значит выключить саму себя из обращения по отношению к этому существующему. В таком случае оно выскальзывает из существующего, становится для него недосягаемой, не зависимой от его воздействий, она отступила по ту сторону ничто. Декарт, вслед за [c.49] стоиками, назвал эту способность человека – способность выделять ничто, его обособляющее, – свободой. Но «свобода» пока что только слово. Если мы хотим проникнуть в проблему дальше, нельзя удовлетвориться этим ответом, теперь следует задаться вопросом: что такое свобода человека, если путем ее порождается ничто?.. (Сартр Ж.-П. Бытие и ничто (извлечения) Человек и его ценности. Ч.1, М.. 1988.
С.98-99).
Свобода человека...
...Свобода не может быть понята и описана как обособленная способность человеческой души. Мы старались определить человека как бытие, обусловливающее появление ничто, и это бытие явилось нам как свобода. Таким образом свобода – как условие, необходимое для нигилирования ничто, – не может быть отнесена к числу свойств, характеризующих сущность бытия человека. Выше мы уже отмечали, что существование человека относится к его сущности иначе, чем существование вещей мира – к их сущности. Свобода человека предшествует его сущности, она есть условие, благодаря которому последняя становится возможной, сущность бытия человека подвешена в его свободе. Итак, то, что мы называем свободой, неотличимо от бытия «человеческой реальности». О человеке нельзя сказать, что он сначала есть, а затем – он свободен; между бытием человека и его «свободобытием» нет разницы.
Об истине
... В исходной точке не может быть никакой другой истины, кроме: «Я мыслю, следовательно, существую». Это абсолютная истина сознания, постигающего самое себя. Любая теория, берущая человека вне этого момента, в котором он постигает себя, есть теория, упраздняющая истину, поскольку вне картезианского cogito все предметы лишь вероятны, а учение о вероятностях, не опирающееся на истину, низвергается в пропасть небытия. Чтобы определять вероятное, нужно обладать истинным. Следовательно, для того чтобы существовала хоть какая-нибудь истина, нужна истина абсолютная. Абсолютная истина проста, легко достижима и доступна всем, она схватывается непосредственно.
Чтобы получить какую-либо истину о себе, я должен пройти через другого. Другой необходим для моего существования, так же, впрочем, как и для моего самопознания. При этих условиях обнаружение моего внутреннего мира открывает мне в то же время и другого, как стоящую передо мной свободу, которая мыслит и желает «за» или «против» меня. Таким образом, открывается целый мир, который мы называем [c.50] интерсубъективностью. В этом мире человек и решает, чем является он и чем являются другие.
Объективность и субъективность человеческого существования. Кроме того, если невозможно найти универсальную сущность, которая была бы человеческой природой, то все же существует некая общность условий человеческого существования. Не случайно современные мыслители чаще говорят об условиях человеческого существования, чем о человеческой природе. Под ними они понимают, с большей или меньшей степенью ясности, совокупность априорных пределов, которые очерчивают фундаментальную ситуацию человека в универсуме. Исторические ситуации меняются: человек может родиться рабом в языческом обществе, феодальным сеньором или пролетарием. Не изменяется лишь необходимость для него быть в мире, быть в нем за работой, быть в нем среди других и быть в нем смертным. Пределы не субъективны и не объективны, скорее, они имеют объективную и субъективную стороны. Объективны они потому, что встречаются
350