Antology_phylosophy

совесть убийцу Раскольникова; вешается мертвое сердце – Ставрогин; из-за своей аморальности терпит крах Иван Карамазов – богоборец; мерзкий полудьявол и каторжник Федор получает оплеуху и побои; чахнет под ношею мировой скорби блаженный идиот князь Мышкин и т.д.

Ничего от рассудочного мелкотемья. Ничего от нарочитой тенденциозности. Истинное искусство и истинная философия. Но философия, сокрытая в художественной форме, как в той притче, в которой старый отец говорит лишь намеком своим сыновьям о спрятанном кладе: пусть каждый роется, копает и хлопочет вокруг клада, пока у каждого в результате собственного созерцания не расцветет духовное сокровище. Это и есть клад.

В этом заключается воспитательная сила Достоевского – в мощном стимуле для самосозерцания и самостоятельности мысли – на пути к Христу.

А в результате приходишь к главному ответу, который он дает: мир во зле лежит, но не безнадежно болен; люди страдают в нем всю жизнь; страдаем и мы; всю жизнь мы пребываем в чистилище; вот почему мы должны быть готовы к тому, что на почве всякого добра может произрасти злое начало, а на всякой закоренелой злобе, какой бы глубокой она ни была, может зародиться воля к совершенству, [c.62] любви, свет совести. Ибо Бог сильнее, чем все человеческое и недочеловеческое.

Итак, я попытался отыскать и открыть вам двери в мир образов Достоевского.

Вход свободен. А то, что дают эти образы, пусть каждый сам изведает и испытает. (Там же.

С. 334-337.)

То, что выстрадал, что созерцал сердцем Достоевский, было осмысленным, осмысленным всегда, порою с предельной отточенностью, порою с невыносимо горькой ясностью. Осмысленное он доводил до полной очевидности, всю жизнь вынашивая потребность внушить эти очевидные содержания другим.

Он был не просто созерцателем, но в известной мере и пропагандистом созерцаемого; не только страдальцем за истину, но и глашатаем ее, и пророком. Он пытался быть не только гистологом и микроскопистом человеческих страстей, но и врачевателем.

Он не мог смотреть на разъединяющее столкновение страстей в этом мире, не мог не вступиться за великое единение людей, за спасительную общность. Страдая от зла, он желал добра. И желал его страстно, грезил им, молился, мечтал, предвосхищал возможное будущее, с уверенностью пытался выстроить его в картину неизбежно грядущего.

…Но это никоим образом не есть надуманное, искусственно раздутое пророчество. Это совершенно не в русском духе. Нет. Напротив, начинается разговор о самом важном в жизни (и как правило, под историческим углом зрения), в свете любви к Отечеству и к людям, а дальше все само по себе находит развитие. (Там же. С. 341-342.)

Так кто же мы?

Первый и самый существенный ответ на этот вопрос звучит у Достоевского в духе истинно народной педагогики: нам прежде всего [c.63] самим надо понять, кто мы есть, и самоутвердиться в политике; мы – русская интеллигенция.

…Русская интеллигенция должна завоевать доверие и любовь своего народа, должна сама проявить любовь, понимание и жертвенность по отношению к народу, перестроиться, слиться с родной землей, вобрать в себя великие, подлинные основы характера собственного народа. Потому что народ есть истинный носитель истинных содержаний и актов.

…Достоевский не боится говорить горькую правду в лицо русской интеллигенции, чтобы затем с удовлетворением отметить, что наступила новая эра, что русская интеллигенция (исключая революционеров-бомбистов) открыла для себя верный путь и уже вступила на него, ведь посмотрите: «у нас уже кишит новыми людьми, из этого нового людского пламени, которые хотят правды (в жизни), только правды, без обычной лжи, и которые отдадут все без остатка, чтобы добиться этой правды».

321

«Это наступающая будущая Россия честных людей, которым нужна только правда». «Они не устыдятся своего идеализма» в большой уверенности, что «истина и честь» всегда одержат победу.

…А народ? Что же народ? Что у него есть сказать?

Вспомним, что Достоевскому, почти как никому другому, пришлось пережить и наблюдать русский народ в лице его самых опустившихся, страшных экземпляров. Но – и его благороднейших, лучших представителей. Посредственность навязывалась ему сама по себе в течение всей жизни. Обладая удивительно тонким духовным чутьем, улавливающим любую душевную волну, уж он-то умел и сказать, и дать оценку.

Он не закрывает глаза на слабости, страсти и пороки русского народа, а говорит о них с суровой горечью, порою резко, но никогда неприязненно: состояние народа сразу после отмены крепостного права, длившегося 200 лет, он изображает как нечто ужасающее [c.64] – нравственный упадок, пьянство, взаимоэксплуатация. А как могло быть иначе? Откуда же взяться у нас истинной гражданственности и политическому разуму? Но надо отличать красоту внутри ядра от наносного варварства. Эта грубая черная масса, недавно еще крепостная, отягощенная пороками и дурными привычками, имеет большое сердце.

Каждый мошенник знает, что он мошенник; каждый падший знает о своем падении, как знает и то, что где-то есть правда и что эта правда всегда превыше всего…

Так что в этой душе грязь наносная, а порою – дьявольский соблазн. Если же заглянуть вглубь, увидишь удивительную сердцевину.

Ивскорости поймешь, что у русских иные преступления совершаются лишь из дерзания, из стремления к экстремальному, из потребности дойти до крайней черты и заглянуть в бездну – возможно, чтобы проверить самого себя, свою веру и свою совесть. Страстный темперамент уводит людей к крайностям.

Но вместе с тем мы видим твердую сердцевину, искреннюю чистосердечность и от века данную внутреннюю гармонию.

Русский народ далеко не стадо, далеко не нация рабов, и здесь даже просто крестьянин ощущает себя глубоко индивидуальной личностью.

Русский народ вовсе не испорчен душой – он не материалист, не озабочен собственной выгодой; стоит только ему увидеть перед собою великую цель, он станет служить ей с самобытной душевной радостью, ибо в нем дремлет большой запас духовных созидательных сил.

Он очень неприхотлив; в его натуре нет европейской угловатости, непроницаемости, неподатливости.

Ивсе это имеет место из-за его чистого, искреннего и широко открытого сердца; с ним связана и его удивительная веротерпимость. [c.65]

Он никогда не презирает других народов или чужой веры, он не умеет долго ненавидеть; живя с ним, очень скоро почувствуешь это идущее изнутри дыхание мягкости и доброжелательности, милосердия и смирения.

Он всегда склонен к милосердию и к всепрощению – даже если сидит в суде присяжных, в душе чувствует свою вину за случившееся и готов простить или признать смягчающие обстоятельства.

Его мышление так же ясно, широко и проникновенно, как и сердце. Отсюда – и его язык. Надо просто сказать, что он обладает необычайным инстинктом всечеловечности он ужива-

ется со всеми и со всем. И это все благодаря своему по-христиански чувствительному сердцу.

Там, в глубинах сердца, следует искать и находить его сущность: и не только его живое и верное чутье, его юмор и способность к самой здравой над собой критике, но и самое главное – его

христианскую веру и его христианский жизненный идеал со стоической преданностью его главной идее.

322

…Такими видит Достоевский русскую душу и русский народ в их сути. И эта суть решающа и определяюща.

…Народ не есть Бог: он может заблуждаться и ошибаться…, но даже если Россию постигнут величайшие лишения и соблазны, мы должны верить, «что и тогда народ спасет себя сам, себя и нас, как это случалось не раз, и о чем свидетельствует вся его история»… (Там же. С. 354-360.) [c.66]

(Философия ХХ века. Под редакцией проф. Д.ф.н. Ивановой А.А. Учебно-методическое пособие. - М: ИПЦ МИТХТ, 1999.)

ФИЛОСОФИЯ XX ВЕКА

НЕОПОЗИТИВИЗМ И ПОСТПОЗИТИВИЗМ

Данные философские течения самым тесным образом связаны с попытками создания «философии науки, противопоставления ее традиционной, особенно спекулятивной, философии. При этом если в неопозитивизме упор делался на логический анализ языка науки, то в постпозитивизме, наряду с подобным анализом, предпринимались попытки учесть социально-психологические факторы формирования и развития научных знаний, создания картины науки в целом. Основные труды: Л. Витгенштейн. Логико-философский трактат; Р.Карнап. Элиминация метафизики посредством логического анализа языка науки; К.Поппер. Логика научного исследования; Объективное знание. Эволюционный подход; Т.Кун. Структура научных революций; И. Лакатос. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ; П. Фейерабенд. Против методологического принуждения.

Людвиг Витгенштейн (1889-1951)

Критика традиционной философии. Формулировка философского метода

Большинство предложений и вопросов, высказанных по поводу философских проблем, не ложны, а бессмысленны. Поэтому мы вообще не можем отвечать на такого рода вопросы, мы можем только установить их бессмысленность. Большинство вопросов и предложений философов вытекает из того, что мы не понимаем логики нашего языка.

(Они относятся к такого рода вопросам, как: является ли добро более или менее тождественным, чем красота?) И не удивительно, что самые глубочайшие проблемы на самом деле не есть проблемы. (Витгенштейн Л.. Логико-философский трактат. – М., 1958, С.44).

Правильным методом философии был бы следующий: не говорить ничего, кроме того, что может быть сказано, – следовательно, кроме предложений естествознания, т. е. того, что не имеет ничего общего с философией, – и затем всегда, когда кто-нибудь захочет сказать нечто метафизическое, показать ему, что он не дал никакогозначения некоторым знакам в своих предложениях. Этот метод был бы неудовлетворителен для нашего собеседника – он не чувствовал бы, что мы учим его философии, но все же это был бы единственный строго правильный метод. (Там же. С.

97). [c.4]

Рудольф Карнап (1891-1970) Критика «метафизики»

Начиная с греческих скептиков вплоть до эмпиристов XIX столетия имелось много противников метафизики. Вид выдвигаемых сомнений был очень различным. Некоторые объявляли уче-

323

ние метафизики ложным, так как оно противоречит опытному познанию. Другие рассматривали ее как нечто сомнительное, так как ее постановка вопросов перешагивает границы человеческого познания. Многие антиметафизики подчеркивали бесплодность занятий метафизическими вопросами; можно ли на них ответить или нет, во всяком случае не следует о них печалиться; следует целиком посвятить себя практическим задачам, которые предъявляются каждый день действующим людям.

Благодаря развитию современной логики стало возможным дать новый и более острый ответ на вопрос о законности и праве метафизики. Исследования «прикладной логики» или «теории познания», которые поставили себе задачу логическим анализом содержания научных предложений выяснить значение слов («понятий»), встречающихся в предложениях, приводят к позитивному и негативному результатам. Позитивный результат вырабатывается в сфере эмпирической науки; разъясняются отдельные понятия в различных областях науки, раскрывается их формальнологическая и теоретико-познавательная связь. В области метафизики (включая всю аксиологию и учение о нормах) логический анализ приводит к негативному выводу, который состоит в том, что мнимые предложения этой области являются полностью бессмысленными. Тем самым достигается радикальное преодоление метафизики, которое с более ранних антиметафизических позиций было еще невозможным. (Аналитическая философия: становление и развитие. М., 1998. С.69).

После того как мы установили, что многие метафизические предложения бессмысленны, возникает вопрос: имеются ли в метафизике такие осмысленные предложения, которые останутся после того, как мы исключим все бессмысленные9

На основе наших предыдущих выводов можно прийти к представлению, что метафизика содержит много опасностей впасть в бессмысленность и метафизик в своей деятельности должен тщательно их избегать. Но в [c.5] действительности дело обстоит таким образом, что осмысленных метафизических предложений вообще не может быть. Это вытекает из задачи, которую поставила себе метафизика: она хочет найти и представить знание, которое недоступно эмпирической науке (Там же. С. 84).

О роли логического анализа языка науки

Логический анализ выносит приговор бессмысленности любому мнимому знанию, которое претендует простираться за пределы опыта. Этот приговор относится к любой спекулятивной метафизике, к любому мнимому знанию из чистого мышления и чистой интуиции, которые желают обойтись без опыта. Приговор относится также к тому виду метафизики, которая, исходя их опыта, желает посредством особого ключа познавать лежащее вне или за опытом (например, к неовиталистскому тезису о действующей в органических процессах «энтелехии», которая физически непознаваема; к вопросу о «сущности каузальности», выходящему за пределы определенной закономерности следования; к речам о «вещи-в-себе»). Приговор действителен для всей философии ценностей и норм, для любой этики или эстетики как нормативной дисциплины. Ибо объективная значимость ценности или нормы не может быть (также и по мнению представителей ценностной философии) эмпирически верифицирована или дедуцирована из эмпирических предложений; они вообще не могут быть высказаны осмысленными предложениями. Другими словами: либо для «хорошо» и «прекрасно» и остальных предикатов, употребляемых в нормативной науке, имеются эмпирические характеристики, либо они недейственны. Предложение с такими предикатами становится в первом случае эмпирическим фактуальным суждением, но не ценностным суждением; во втором случае оно становится псевдопредложением; предложение, которое являлось бы ценностным суждением, вообще не может быть образовано.

Приговор бессмысленности касается также тех метафизических направлений, которые неудачно называются теоретико-познавательными, а именно реализма (поскольку он претендует на высказывание большего, чем содержат эмпирические данные, например, что процессы обнаруживают определенную закономерность и что отсюда вытекает возможность применения индуктивно-

324

го метода) и его противников: [c.6] субъективного идеализма, солипсизма, феноменализма, позитивизма (в старом смысле).

Что остается тогда для философий, если все предложения, которые нечто означают, эмпирического происхождения и принадлежат реальной науке? То, что остается, есть не предложения, не теория, не система, а только метод, т. е. логический анализ. Применение этого метода в его негативном употреблении мы показали в ходе предшествующего анализа; он служит здесь для исключения слов, не имеющих значения, бессмысленных псевдопредложений. В своем позитивном употреблении метод служит для пояснения осмысленных понятий и предложений, для логического обоснования реальной науки и математики. Негативное применение метода в настоящей исторической ситуации необходимо и важно. Но плодотворнее, уже в сегодняшней практике, его позитивное применение; однако подробнее останавливаться на нем здесь не представляется возможным. Указанная задача логического анализа, исследование основ есть то, что мы понимаем под «научной философией» в противоположность метафизике.(Там же. С.85 – 86).

Карл Поппер (1902-1994). Отношение к «метафизике»

Таким образом, я открыто признаю, что при формулировке своего подхода я руководствовался в конечном счете соображениями, обусловленными оценочными суждениями и некоторыми предпочтениями. Однако я надеюсь, что мой подход вполне может оказаться приемлемым для тех, кто ценит не только логическую строгость, но и свободу от догматизма, кто стремится к практической применимости науки, но в еще большей степени увлечен приключенческим духом науки и теми открытиями, которые, вновь и вновь ставя перед нами новые и неожиданные вопросы, требуют от нас формулировать новые, до тех пор даже не снившиеся нам ответы. То, что моя концепция выдвинута под влиянием ценностных соображений, отнюдь не означает, что я совершаю ту же ошибку, за которую осуждал позитивистов, то есть пытаюсь уничтожить метафизику, навешивая на нее ярлыки. Я даже не захожу столь далеко, чтобы утверждать, что метафизика не имеет никакой ценности для эмпирической науки. Нельзя отрицать, что наряду с метафизическими [c.7] идеями, ставившими препятствия на пути прогресса науки, были к другие, такие, как умозрительный (спекулятивный) атомизм, которые способствовали ему. Рассматривая научное познание с психологической точки зрения, я склонен думать, что научное открытие невозможна без веры в идеи чисто спекулятивного, умозрительного, типа, которые зачастую бывают весьма неопределенными, веры, совершенно неоправданной с точки зрения науки и в этом отношении «метафизической». (К.Поппер. Логика и рост научного знания. М., Прогресс, 1983. С. 60).

Фальсифицируемость как критерий разграничения науки и метафизики

Следовательно, теории никогда эмпирически не верифицируемы. Если мы хотим избежать позитивистской ошибки, заключающейся в устранении в соответствии с нашим критерием демаркации теоретических систем естествознания, то нам следует выбрать такой критерий, который позволял бы допускать в область эмпирической науки даже такие высказывания, верификация которых невозможна. Вместе с тем я, конечно, признаю некоторую систему эмпирической, или научной, только в том случае, если имеется возможность опытной ее проверки. Исходя из этих соображений, можно предположить, что не верифицируелюсть, а фальсифицируемость системы следует рассматривать в качестве критерия демаркации. Это означает, что мы не должны требовать возможности выделить некоторую научную систему раз и навсегда в положительном смысле, но обязаны потребовать, чтобы она имела такую логическую форму, которая позволяла бы посредством эмпирических проверок выделить ее в отрицательном смысле: эмпирическая система должна допускать опровержение путем опыта».(Там же. С.62 – 63).

Концепция «трех миров»

325

Главной темой настоящего доклада будет то, что я называю—за неимением лучшего терми- на—»третьим миром». Попытаюсь объяснить это выражение. Если использовать слова «мир» или «универсум» не в строгом смысле, то мы можем различить следующие три мира, или универсума: во-первых, мир физических объектов или физических состояний; во-вторых, мир состояний сознания, мыслительных (ментальных) состояний, и, возможно, диспозиций к действию; [c.8] в-третьих, мир объективного содержания мышления, прежде всего содержания научных идей, поэтических мыслей и произведений искусства.

Поэтому то. что я называю «третьим миром», невидимому, имеет много общего с платоновской теорией форм или идей и. следовательно, также с объективным духом Гегеля, хотя моя теория

внекоторых решающих аспектах радикальным образом отличается от теорий Платона и Гегеля. Она имеет много общего и с теорией Больцано об универсуме суждений самих по себе и истин самих по себе, но отличается также и от этой теории. Мой третий мир по своему смыслу ближе всего находится к универсуму объективного содержания мышления Фреге. Обитателями моего третьего мира являются прежде всего теоретические системы, другими важными его жителями являются проблемы и проблемные ситуации. Однако его наиболее важными обитателями – это я буду специально доказывать – являются критические рассуждения и то, что может быть названо – по аналогии с физическим состоянием или состоянием сознания – состоянием дискуссий или состоянием критических споров; конечно, сюда относится и содержание журналов, книг и библиотек.(Там же.

С.439-441).

Традиционная эпистемология исследует знание или мышление в субъективном смысле, то есть в духе обычного употребления слов «я знаю» или «я мыслю». По-моему, это приводит людей, занимающихся эпистемологией, к несообразностям: стремясь исследовать научное знание, они фактически исследуют нечто такое, что не имеет отношения к научному знанию, ибо научное знание не есть просто знание в смысле обычного использования слов «я знаю». В то время как знание

всмысле «я знаю» принадлежит к тому, что я называю «вторым миром», миром субъектов, научное знание принадлежит к третьему миру, к миру объективных теорий, объективных проблем и объективных рассуждений. Таким образом, мой первый тезис состоит в том, что традиционная эпистемология, то есть эпистемология Локка, Беркли, Юма и даже Рассела, не соответствует в некотором строгом смысле этого слова стоящей перед ней цели. Следствием этого тезиса является то, что большая часть и современной эпистемологии также не соответствует своей цели. (Там же.

С.442).

Итак, мы можем сказать, что существует некий вид платоновского (или соответствующего идеям Больцано) третьего мира книг самих по себе, теорий самих по себе, проблем самих по себе, проблемных ситуаций самих по себе, рассуждений самих по себе и т.д. Кроме того, я полагаю, что, хотя этот третий мир есть человеческий продукт, существует много [c.9] теории самих по себе, рассуждений самих по себе и проблемных ситуаций самих по себе, которые никогда не были созданы или поняты и. возможно, никогда не будут созданы или поняты людьми. (Там же. С. 452)

Томас Кун (1922 -1996) «Нормальная» и «революционная» наука

В данном очерке термин «нормальная наука» означает исследование, прочно опирающееся на одно или несколько прошлых научных достижений—достижений, которые в течение некоторого времени признаются определенным научным сообществом как основа для его дальнейшей практической деятельности. В наши дни такие достижения излагаются, хотя и редко в их первоначальной форме, учебниками— элементарными или повышенного типа. Эти учебники разъясняют сущность принятой теории, иллюстрируют многие или все ее удачные применения и сравнивают эти применения с типичными наблюдениями и экспериментами. До того как подобные учебники стали общераспространенными, что произошло в начале XIX столетия (а для вновь формирующихся наук даже позднее), аналогичную функцию выполняли знаменитые классические труды ученых:

326

«Физика» Аристотеля, «Альмагест» Птолемея, «Начала» и «Оптика» Ньютона, «Электричество» Франклина, «Химия» Лавуазье, «Геология» Лайеля и многие другие. Долгое время они неявно определяли правомерность проблем и методов исследования каждой области науки для последующих поколений ученых. Это было возможно благодаря двум существенным особенностям этих трудов. Их создание было в достаточной мере беспрецедентным, чтобы привлечь на длительное время группу сторонников из конкурирующих направлений научных исследований. В то же время они были достаточно открытыми, чтобы новые поколения ученых могли в их рамках найти для себя нерешенные проблемы любого вида.

Достижения, обладающие двумя этими характеристиками, я буду называть далее «парадигмами», термином, тесно связанным с понятием «нормальной науки». Вводя этот термин, я имел в виду, что некоторые общепринятые примеры фактической практики научных исследований— примеры, которые включают закон, теорию, их практическое применение [c.10] и необходимое оборудование, – все в совокупности дают нам модели, из которых возникают конкретные традиции научного исследования. Таковы традиции, которые историки науки описывают под рубриками «астрономия Птолемея (или Коперника)», «аристотелевская (или ньютонианская) динамика», «корпускулярная (или волновая) оптика» и так далее. Изучение парадигм, в том числе парадигм гораздо более специализированных, чем названные мною здесь в целях иллюстрации. является тем, что главным образом и подготавливает студента к членству в том или ином научном сообществе. Поскольку он присоединяется таким образом к людям, которые изучали основы их научной области на тех же самых конкретных моделях, его последующая практика в научном исследовании не часто будет обнаруживать резкое расхождение с фундаментальными принципами. Ученые, научная деятельность которых строится на основе одинаковых парадигм, опираются на одни и те же правила и стандарты научной практики. Эта общность установок и видимая согласованность, которую они обеспечивают, представляют собой предпосылки для нормальной науки, то есть для генезиса и преемственности в традиции того или иного направления исследования (Т. Кун. Структура научных революций. М., Прогресс, 1977. С. 28-29).

Предшествующее обсуждение показало, что научные революции рассматриваются здесь как такие некумулятивные эпизоды развития науки, во время которых старая парадигма замещается целиком или частично новой парадигмой, несовместимой со старой. Однако этим сказано не все, и существенный момент того, что еще следует сказать, содержится в следующем вопросе. Почему изменение парадигмы должно быть названо революцией? Если учитывать широкое, существенное различие между политическим и научным развитием, какой параллелизм может оправдать метафору, которая находит революцию и в том и в другом?

Один аспект аналогии должен быть уже очевиден. Политические революции начинаются с роста сознания (часто ограничиваемого некоторой частью политического сообщества), что существующие институты перестали адекватно реагировать на проблемы, поставленные средой, которую они же отчасти создали. Научные революции во многом точно так же начинаются с возрастания сознания, опять-таки часто ограниченного узким подразделением научного сообщества, что существующая парадигма перестала адекватно функционировать при исследовании того аспекта природы, к которому сама эта парадигма раньше проложила путь. И в политическом и в научном развитии [c.11] осознание нарушения функции, которое может привести к кризису, составляет предпосылку революции. Кроме того, хотя это. видимо, уже будет злоупотреблением метафорой, аналогия существует не только для крупных изменений парадигмы, подобных изменениям, осуществленным Лавуазье и Коперником, но также для намного менее значительных изменений, связанных с усвоением нового вида явления, будь то кислород или рентгеновские лучи. Научные революции, как мы отмечали в конце V раздела, должны рассматриваться как действительно революционные преобразования только по отношению к той отрасли, чью парадигму они затрагивают. Для людей непосвященных они могут, подобно революциям на Балканах в начале XX века, казаться обычными атрибутами процесса развития. Например, астрономы могли принять открытие рент-

327

геновских лучей как простое приращение знаний, поскольку их парадигмы не затрагивались существованием нового излучения. Но для ученых типа Кельвина, Крукса и Рентгена, чьи исследования имели дело с теорией излучения или с катодными трубками, открытие рентгеновских лучей неизбежно нарушало одну парадигму и порождало другую. Вот почему эти лучи могли быть открыты впервые только благодаря тому, что нормальное исследование каким-то образом зашло в тупик. (Там же. С. 128-129).

Имре Лакатос (1922 -1974) Методология научно-исследовательских программ

В соответствии с моей концепцией фундаментальной единицей оценки должна быть не изолированная теория или совокупность теорий, а «исследовательская программа». Последняя включает в себя конвенционально принятое (и поэтому «неопровержимое», согласно заранее избранному решению) «жесткое ядро» и «позитивную эвристику», которая определяет проблемы для исследования, выделяет защитный пояс вспомогательных гипотез, предвидит аномалии и победоносно превращает их в подтверждающие примеры – все это в соответствии с заранее разработанным планом. Ученый видит аномалии, но, поскольку его исследовательская программа выдерживает их натиск, он может свободно игнорировать их. Не аномалии, а позитивная эвристика его программы – вот что в первую очередь диктует ему выбор проблем. И лишь тогда, когда активная сила позитивной эвристики ослабевает, [c.12] аномалиям может быть уделено большее внимание. В результате методология исследовательских программ может объяснить высокую степень автономности теоретической науки, чего не может сделать несвязанная цепь предположений к опровержений наивного фальсификацискиста. Тс, что для Поппера. Уоткинса к Агасси выступает как внешнее, метафизическое влияние на науку, здесь превращается во внутреннее—в '«жесткое ядро» программы.

Картина научной игры, которую предлагает методология исследовательских программ, весьма отлична от подобной картины методологического фальсификационизма. Исходным пунктом здесь является не установление фальсифицируемой (и, следовательно, непротиворечивой) гипотезы, а выдвижение исследовательской программы. Простая «фальсификация» (в попперовском смысле) не влечет отбрасывания соответствующего утверждения. Простые «фальсификации» (то есть аномалии) должны быть зафиксированы, но вовсе не обязательно реагировать на них. В результате исчезают великие негативные решающие эксперименты Поппера: решающий эксперимент» – это лишь почетный титул, который, конечно, может быть пожалован определенной аномалии, но только спустя долгое время после того, как одна программа будет вытеснена другой. Согласно Попперу, решающий эксперимент описывается некоторым принятым базисным утверждением, несовместимым с теорией; согласно же методологии научно-исследовательских программ, никакое принятое базисное утверждение само по себе не дает ученому права отвергнуть теорию. Такой конфликт может породить проблему (более или менее важную), но ни при каких условиях не может привести к «победе». Природа может крикнуть: «Нет!», но человеческая изобретательность – в противоположность мнению Вейля и Поппера – завсегда способна крикнуть еще громче. При достаточной находчивости и некоторой удаче можно на протяжении длительного времени «прогрессивно» защищать любую теорию, даже если эта теория ложна. Таким образом, следует отказаться от попперовской модели «предположений и опровержений», то есть модели, в которой за выдвижением пробной гипотезы следует эксперимент, показывающий ее ошибочность: ни один эксперимент не является решающим в то время – а тем более до времени. – когда он проводится (за исключением, может быть, его психологического аспекта). (Структура и развитие науки. М., Про-

гресс. 1978. С. 217 – 219).

Исследовательская программа считается прогрессирующей тогда, когда ее теоретический рост предвосхищает ее эмпирический рост, то есть [c.13] когда она с некоторым успехом может предсказывать новые факты («прогрессивный сдвиг проблем»): программа регрессирует, если ее

теоретический рост отстает от ее эмпирического роста, то есть когда она дает только запоздалые

328

объяснения либо случайных открытий, либо фактов, предвосхищаемых и открываемых конкурирующей программой («регрессивный сдвиг проблем»)». Если исследовательская программа прогрессивно объясняет больше, нежели конкурирующая, то она «вытесняет» ее и эта конкурирующая программа может быть устранена (или, если угодно, «отложена»). (Там же. С. 219 – 220).

Пауль Фейерабенд (1922 -1994). «Методологический анархизм»

Наука представляет собой по сути анархистское предприятие: теоретический анархизм более гуманен и прогрессивен, чем его альтернативы, опирающиеся на закон и порядок.

Данное сочинение написано в убеждении, что, хотя анархизм, быть может, и не самая привлекательная политическая философия, он, безусловно, необходим как эпистемологии, так и философии науки. (П.Фейерабенд. Против методологического принуждения. Благовещенск, 1998. С.20).Это доказывается и анализом конкретных исторических событий, и абстрактным анализом отношения между идеей и действием. Единственным принципом, не препятствующим прогрессу, является принцип допустимо все.

Идея метода, содержащего жесткие, неизменные я абсолютно обязательные принципы научной деятельности, сталкивается со значительными трудностями при сопоставлении с результатами исторического исследования. При этом выясняется, что не существует правила—сколь бы правдоподобным и эпистемологически обоснованным оно ни казалось, – которое в то или иное время не было бы нарушено. Становится очевидным, что такие нарушения не случайны и не являются результатом недостаточного знания или невнимательности, которых. можно было бы избежать. Напротив, мы видим, что они необходимы для прогресса науки. Действительно, одним из наиболее замечательных достижений недавних дискуссий в области истории и философий науки является осознание того факта, что такие события я достижения, как изобретение атомизма в античности, коперниканская революция, [c.14] развитие современного атомизма (кинетическая теория, теория дисперсии, стереохимия, квантовая теория), постепенное построение волновой теории света, оказались возможными лишьпотому; что некоторые мыслители либо сознательно решали разорвать путь: «очевидных» методологических правил, либо непроизвольно нарушали их.(Там же. С.26).

В мои намерения вовсе не входит замена одного множества общих правил другим; скорее я хочу убедить читателя в том, что всякая методология – даже наиболее очевидная—имеет свои пределы. Лучший способ показать это состоит в демонстрации границ и даже иррациональности некоторых правил, которые тот или иной автор считает фундаментальными. (Там же. С.36).

Прекрасный пример той ситуации, которую я имею в виду, дает развитие теории Коперника от Галилея до XX столетия. Мы начали с твердого убеждения, противоречащего разуму и опыту своего времени. Эта вера росла и находила поддержку в других убеждениях, в равной степени неразумных, если не сказать больше (закон инерции, телескоп). Далее исследование приобрело новые направления, создавались новые виды инструментов, «свидетельства» стали по-новому соотноситься с теориями, и наконец появилась идеология, достаточно богатая для того, чтобы сформулировать независимые аргументы для любой своей части, и достаточно подвижная для того, чтобы найти такие аргументы, если они требуются. Сегодня мы можем сказать, что Галилей стоял на правильном пути, так как его настойчивая разработка на первый взгляд чрезвычайно нелепой космологии постепенно создала необходимый материал для защиты этой космологии от нападок со стороны тех, кто признает некоторую концепцию лишь в том случае, если она сформулирована совершенно определенным образом и содержит определенные магические фразы, называемые «протоколами наблюдения». И это не исключение, это норма: теории становятся ясными и «разумными» только после того, как их отдельные несвязанные части использовались длительное время. Таким образом, столь неразумная, нелепая, антиметодологическая предварительная игра оказывается неизбежной предпосылкой ясности и эмпирического успеха. (Там же. С.30).

329