Уединенное. Смертное

Мечта моя — природа и одиночество, за исклю­чением близости близких, вечной, несокрушимой. Но о близких, чьи гробы я зову, — о них я уже ска­зал. Теперь это кончено, и я воздвигаю мавзолей. Это должна быть высокой, сажени в полторы, кир­пичной кладки стена, с заостренными гвоздями наверху, какие устраиваются в заборах, «через ко­торые никто не должен перелезать». В этой стене вокруг могилы главная и упорная моя мечта, леле­емая, нежная, глубокая, как мои робкие глаза. Раз­деленность с живущими, как и «с окружающей жизнью», должна быть вторым вечным и несокру­шимым моментом. Никакой связи с «Карамзиным и Соловьевым», выражаясь иносказательно, не должно быть. И как перерыв, как «лестница» — прочь! должны быть убраны всякие надписи на стене, а тем паче на (никогда никем не видимой) могиле; вообще никакой «прописи паспорта» не должно быть около тела. Самое тело должно быть не просто в земле, а в свинцовом ящике, и вообще червей, гнили и растаскивания костей — не нуж­но. Это — возмутительно, что мы отдаем тела род­ных микробам и червям; говорим над ними пре­лестные слова по смыслу, а затем опускаем их в какие-то «почвенные воды», в гниль, холод и мразь... Возмутительно. И этого возмутительно­го я не хочу. Только неприятно «историю над те­лом затевать», а то через секунду по смерти я хо­тел бы (в предупреждение микробов), чтобы меня