Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Уединенное. Смертное
.pdf
РОЗАНОВ ОСЕБЕ
воздушное, счастливое для меня, сам сознаю —
умное: это, я думаю, вообще нечасто в России.
Встреть книга хоть какой-нибудь привет, — я бы
на всю жизнь остался «философом». Но книга ничего не вызвала (она, однако, написана легко).
Тогда я перешел к критике, публицистике: но все
это было «не то». Это не настоящее мое: когда я в
философии никогда не позволил бы себе «дурачиться», «шалить», в других областях это делаю;
при постоянной, непрерывной серьезности, во
мне есть много резвости и до известной степени
во мне застыл мальчик и никогда не переходил
в зрелый возраст. «Зрелых людей», «больших» —
я и не люблю; они меня стесняют, и я просто ухожу в сторону. Никакого интереса с ними и от них
не чувствую и не ожидаю. Любил я только стариков-старух и детей-юношей, не старше двадцати
шести лет. С прочими — «внешние отношения»,
квартира, стол, деньги, никакой умственной или
сердечной связи (с «большими»).
Сотрудничал я в очень многих журналах и газетах, — всегда без малейшего внимания к тому, какого они направления и кто их издает. Всегда относились ко мне хорошо. Только консерваторы не
платили гонорара или задерживали его на долгие
месяцы (Берг, Александров). Сотрудничая, я чутьчуть приноровлял статьи к журналу, единственно,
чтобы «проходили» они: но существенно вообще
никогда не поддавался в себе. Но от этого я любил
одновременно во многих органах сотрудничать:
«Одна часть души пройдет у Берга.». Мне ужасно
надо было, существенно надо, протиснуть «часть
179
ВАСИЛИЙ РОЗАНОВ
души» в журналах радикальных: и в консервативнейший свой период, когда, оказывается, все либералы были возмущены мною, я попросил у Михайловского участия в «Русск<ом> богатстве».
Я бы им написал действительно отличнейшие статьи о бюрократии и пролетариях (сам пролетарий — я их всегда любил). Михайловский отказал,
сославшись: «Читатели бы очень удивились, увидав меня вместе с Вами в журнале». Мне же этого
ничего не приходило в голову. Материально
я чрезвычайно многим обязан Суворину: ни разу
он не навязал мне ни одной, ни разу не внушил ни
одной статьи, не делал и попытки к этому, ни шага. С другой стороны, я никогда в жизни не брал
авансов, — даже испытывая страшную нужду. Суворин (сколько понимаю), тоже ценит во мне нежадность: и как-то взаимно уважая и, кажется,
любя друг друга (я его определенно люблю, — но
и от него, кроме непрерывной ласки, ничего не
видел за десять лет), — хорошо устроились. Без
его помощи, т. е. без сотрудничества в «Н<овом>
вр<емени>», я вот теперь не мог бы даже отдать
детей в школы: раньше хватало только на пропитание и квартиру, и жена в страшную петербургскую зиму ходила в меховой кофте, не имея пальто. Но моя прекрасная жена никогда ни на что не
жаловалась, в горе — молчала, делилась только
«хорошим»: и вообще должен заметить, что «путеводной звездой» моей жизни служила всегда эта
вторая жена, женщина удивительного спокойствия и ясности души, соединенной с тихой и чисто русской экзальтацией. «Великое в молчании».
180
РОЗАНОВ ОСЕБЕ
Статьи мои собраны в книгах:
1. «Сумерки просвещения», 1899 г.
2. «Природа и история», 1899 г.
3. «Литературные очерки», 1900 г.
4. «Религия и культура» (два издания), 1900 г.
5. «Легенда о Великом Инквизиторе» Достоевского». Три издания.
6. «В мире неясного и нерешенного» (главная
идейная книга). Два издания, 1904 г.
7. «Семейный вопрос в России», 2 тома, 1905 г.
8. «Около церковных стен», 2 тома, 1907 г.
9. «Ослабнувший фетиш», 1907 г.
10. «Место христианства в истории», 1901 г.,
брошюра.
11. «О декадентах», 1907 г., брошюра.
12. «Метафизика Аристотеля». Книги I—V.
Перевод и комментарии в сотрудничестве с П. Д. Первовым (учитель гимназии
в Ельце).
Служил сперва учителем истории и географии
(Брянск, Елец, Белый), потом в Государственном
контроле, потом — нигде. Служба была так же отвратительна для меня, как и гимназия. «Не ко двору корова» или «двор не по корове» — что-то из
двух.
В. Розанов
МЕЧТА ВЩЕЛКУ
...Нет, это ужасно. Быть трусом не только при
жизни, но и после смерти! Ну, хорошо, я рос, сперва — мамаша, потом — брат, заступивший место
отца, милый Коля, теперь покойник. Всегда обеспеченный стол, столь же обеспеченный, как
плошка с молоком для комнатной собаки. В известный час дня, о котором я, конечно, знал,
я входил в определенную комнату, садился на
определенный стул, съедал две тарелки, жидкого
и твердого, говорил куда-то в угол «спасибо»
и возвращался в свою комнату, обыкновенно
спал, затем пробуждался, приходил опять на тот
же стул в той же комнате и выпивал два, а при
смелости и три стакана чаю, опять повторял
в угол «спасибо» и, вернувшись к себе, зажигал
лампу. «Да, что такое? Завтра — уроки, надо приготовить уроки», и я раскрывал журнальчик, смотрел: «пятница» — такие-то «уроки», но, припоминая пять учительских физиономий, вместе
с тем вспоминал, что один учитель что-то как будто задал, но не прямо, а косвенно, второй велел
что-то повторить, третий задает так много, что
182
МЕЧТА ВЩЕЛКУ
все равно не выучить, четвертый — дурак и его
все обманывают, пятый урок — физика и будут
опыты. Тогда я облегченно вздыхал. О, это был радостный вздох, настоящий вздох бытия. «Значит,
ничего не задано». Тогда я все пять книжек, по
всем пяти урокам клал дружку на дружку и совал
в угол стола, чтобы завтра не искать. «Значит, все
готово к завтрому?!» И с аккуратностью Акакия
Акакиевича, человека законного и исполнительного, я захлопывал журнальчик, всовывал его среди пяти книжек, чтобы завтра тоже не искать,
энергично повертывался к постели, брал на всякий случай катехизис или алгебру, засовывал меж
листов палец и, спустив книгу к полу, как бы в истоме усталости или пламенного зубренья (это на
случай входа в комнату брата) закрывал глаза...
и бурно, моментально, фантастично — не то что
уносился, а прямо как будто падаю в погреб —
уносился в мир грез, не только не имевший ничего общего с Нижним Новгородом и гимназией, но
и с Россией, Карамзиным и Соловьевым (воплощение истории), ни с чем, ни с чем...
Так, царства дивного всесильный властелин...
Сумел же Лермонтов выразить настроение... Но
это было до утра. Утром я вставал — тихий, скромный, послушный, опять выпивал два стакана чаю
с молоком, брал приготовленные вчера пять книжек и шел в гимназию. Здесь я садился на парту и,
сделав стеклянные глаза, смотрел или на учителя,
который в силу чарующей гипнотической внима-
183
ВАСИЛИЙ РОЗАНОВ
тельности моей объяснял не столько классу, сколько в частности мне; а на математике смотрел также на доску. Семь лет постоянного обмана сделали
то, что я не только внимательно смотрел на учителя, но как-то через известные темпы времени поводил шеей, отчего голова кивала, но не торопливо, а именно как у вдумчивого ученика, глаза были чрезвычайно расширены (ибо я был ужасно
счастлив в душе), и, словом, безукоризненно зарабатывал «пять» в графе «внимание и прилежание».
Конечно, я ничего не слышал и не видел. Когда меня вызывали — это была мука и каинство. Но все
семь лет учения меня безусловно любили все товарищи (и я их тоже любил и до сих пор люблю),
и едва произносилась моя фамилия, как моментально спереди, сзади, с боков — все оставляли
друг с другом разговоры, бросали рассеянность,
вообще бросали свои дела и начинали мне подсказывать. Я ловил слова и полуслова, и как Уллис
умел же плавать с простыней (кажется) Лаодикеи,
морской нимфы — так я отвечал на «три», на «четыре с минусом» или на «два с плюсом». Сам я никогда и никому не подсказывал, потому что совершенно ничего не знал и притом ни по одному
предмету. Совестно признаться, но уж теперь дело
кончено. И там, и здесь тоже было: «Так, царства
дивного всесильный властелин»... Так же пролетели и четыре года филологического факультета.
Этим только, то есть столькими годами мечты, воображения, соображений, гипотез, догадок,
а главное — гнева, нежности, этой пустыни одиночества и свободы, какую сумел же я отвоевать
184
МЕЧТА ВЩЕЛКУ
у действительности, мелкой, хрупкой, серой, грязной, — и объясняется, что прямо после университета я сел за огромную книгу «О понимании», без
подготовок, без справок, без «литературы предмета», — и опять же плыл в ней легко и счастливо,
как с покрывалом Лаодикеи... Странная судьба,
странная жизнь. Но я заговорил не об ней, не об
этой полосе жизни и счастья, а о часах покорности, действительности, когда у меня не было стеклянных (блаженных) глаз, а глаза робкие, тихие,
я думаю (так я чувствую в душе, так было с внутренней стороны), глубокие, но в чем-то вечно извиняющиеся и за что-то просящие пощады, а вместе — хитрые и готовые на злость, готовые на
моментальное бешенство, если бы меня не «простили» и не пропустили к той маленькой щелочке,
к какой-нибудь нужной вещи, к которой я пробирался, извиняясь на все стороны. Странно, сколько животных во мне жило. Шакал и тигр, а право
же — и благородная лань, не говоря уже о вымистой (с большим выменем) корове, входили в стихию моей души. «Ему приснилось во сне,— говорится о каком-то литовском князе, заснувшем на
берегу реки Вилии,— что он видит волчицу, вывшую таким страшным голосом, точно в ней сидело еще тысяча волченят». Вот это обилие в животном — еще животных, как в пасхальных яичках
(подарки детям) вкладываются еще яички, все
мельче и мельче, и так множество в одном — эта
бездонность разумной и провидящей животности
всегда была во мне, и отталкивала от меня, и привязывала ко мне. Мне случалось бывать шака-
185
ВАСИЛИЙ РОЗАНОВ
лом — о, ужасные, позорные минуты, не частые,
но бывавшие — вот бегут люди, отворачиваются:
глубокая скорбь проходит по душе, и вдруг выходит лань, да такая точная, с тонкими ногами, с богозданными рогами, ласкающаяся, кладущая людям на плечи морду с такой нежностью и лаской,
как умеет только лань.
Но бросим. Я все увлекаюсь. Это — перед старостью. Давно все это прошло. Давно все это не
нужно. В конце концов я трус, ибо умел быть смелым только в мечтах, а жизнь прожил позорным
ослом, не умевшим ни бежать, ни лягаться, ослом
благоразумным, прошедшим неизмеримо длинный путь, и тут сказалась моя человекообразность: однако во весь путь я именно являл фигуру
осла, которого бьют и который несет какую-то чужую проклятую ношу. Меня давит решительно
мысль, что после наступающей старости я взойду
и на «могильный холм» в этой же фигуре осла и,
так сказать, печальная эмблема длинноухого и,
главное, с чужою поклажею животного станет монументом над кучкой земли, которая вспухнет над
моим гробом.
Нет, если я не умел или не смог жить, как хотел
бы, я хотел бы по крайней мере умереть, как хочу.
Правда, первые дни пусть я буду по-прежнему
ослом. «Никакого шума» — это было лозунгом моей тихой и кроткой жизни. Черт с ней — пускай
так и останется. Т. е. пускай меня вымоют, наденут чистое белье — «ибо нужно на тот свет явиться чистым», ограбят мою душу… Это я говорю об
одном, меня ужасно пугающем обыкновении.
186
МЕЧТА ВЩЕЛКУ
Именно когда умирала моя старшая дочка Надюша, то я, с неким «зароком» (не исполнил) положил ей на глазки, уже закрывающиеся, носимый
всегда на шее серебряный образок, маленький
и квадратный. Потом одел его опять на шею, рядом со старинным и некрасивым золотым крестиком, которым тоже заветно обменялся с существом, которому обещался последней любовью
(это исполнил). Так вот меня и тревожит, что так
как это золото и серебро, то его, как обыкновенно,
снимут с меня и взамен дорогого и милого здесь
на земле оденут на шею двухкопеечный кипарисный крестик, «дабы идти к Судии Вечному в деревянном смирении, а не в золотой и серебряной
гордости». Так поступали со всеми умершими, каких я видел. Всегда нательный крест снимали
и надевали торговый, из лавки. Это я считаю позором и кощунством. Позвольте мне рассуждать
при жизни и твердо заявить, что я хочу идти «туда» именно тем шагом, каким ходил по земле, ну,
например, ослиным и трусливым, а главное — неся на шее именно те дорогие и точные эмблемы,
какие здесь носил, а не торговые и деревянные,
будто бы из «смирения и страха, как туда явиться».
Страх я точно имею, но не хочу «прощения» завоевывать, семеня ножками и просовывая вперед
кипарисовый крестик не дороже двух копеек:
«вот-де, Господи, всегда был в рубище» и «сейчас
в рубище». Вообще — как есть, так и желаю идти,
а с «эмблемами» не хочу расставаться, в «рай» ли
или «ад» меня пошлет Господь. Вообще, все, что
любил здесь — желаю сохранить и там, не исклю-
187
ВАСИЛИЙ РОЗАНОВ
чая даже слабо помнимые тени подсказывавших
мне в Нижнем товарищей. Япринимаю «суд» только с моих точек зрения и уж непременно, во всяком случае, с горячейшими моими привязанностями.
Ну, об остальном, кроме этих двух крестиков,—
я не спорю и все принимаю с ослиным равнодушием, т. е. и сроки, и времена, и звуки, и позументы.
Я до того позорный трус и осел, что хотя вот уже
годы придумал себе особое местечко для похорон,
но так как это вызвало бы споры и, следовательно,
«шум и разговоры» надо мной, то вполне соглашаюсь, что, напр., на третий день меня с надлежащими словами и проч., провожатыми и каретами
и проч. отнесут туда-то и опустят в могилу между
статским советником Иваном Ивановичем и мещанкою Анфисою Федоровною. Не протестую. Лежу и соглашаюсь. Все пусть течет «как следует».
Вообще от «как следует» никаких отступлений.
Япритворялся при жизни, пусть притворно сойду
в могилу. Но когда все разойдутся и меня немножко призабудут, т. е. неделек через восемь (через
шесть, кажется, поминают) или через год с месяцами, когда окончательно «помянут» и скажут «а
ну его к черту, довольно возились и, кажется, все
прилично»... тут, кто любит меня, пусть исполнит
мою фантазию.
Прежде всего уважения во мне к людям и теплой благодарности — бездна. К счастью — я знал
друзей и, конечно, и «там» их не забуду. Но дело
в том, что только друзья мои подлинно и знают,
что я был им друг. И пусть это будет интимно, вну-
188
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]