Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Святая любовь
.pdf
СВЯТАЯ ЛЮБОВЬ
который Авилов слышал давеча за стеною, перешел в
сдержанный, но довольно громкий разговор, похожий на
ссору, вот-вот готовую прорваться в озлобленных криках.
Авилов прислушался. Спорили два голоса: мужской низкий, то дребезжащий, то глухой, точно из бочки, какой
бывает только у чахоточных пьяниц, и женский, очень
нежный, молодой и печальный. Голос этот на мгновение
вызвал в голове Авилова какое-то смутное, отдаленное
воспоминание, но такое неясное, что он даже и не остановился на нем.
– Спать я тебе не даю? – спрашивал мужчина с желчной иронией. – Спать тебе хочется? А если ты меня, может быть, на целую жизнь сна лишила? Это ничего? А?
У, под-длая! Спать хочется? Да ты, дрянь ты этакая, ты
еще дышать-то смеешь ли на белом свете? Ты…
Мужчина внезапно раскашлялся глухим, задыхающимся кашлем. Авилов долго слышал, как он плевал, хрипел и ворочался на постели. Наконец ему удалось справиться с кашлем.
– Тебе спать хочется, а я, как овца, по твоей милости
кашляю… Вот погоди, ты меня и в гроб скоро вгонишь…
Тогда выспишься, змея.
– Да вольно же вам, Иван Сидорыч, водку пить, –
возразил печальный и нежный женский голос. – Не пили
бы, и грудь бы не болела.
– Не пить? Не пить, ты говоришь? Да ты это что же?
Я твои деньги, что ли, в кабаке оставляю? А? Отвечай, твои?
– Свои, Иван Сидорыч, – покорно и тихо ответила
женщина.
– Ты в дом принесла хоть грош какой-нибудь, когда я
тебя брал-то? А? Хоть гривенник дырявый ты принесла?
91
Александр КУПРИН
– Да вы ведь сами знали, Иван Сидорыч, я девушка
была бедная, взять мне было неоткуда. Кабы у меня родители богатые…
Мужчина вдруг засмеялся злобным, презрительным
долгим хохотом и опять раскашлялся.
– Бе-едная? – спросил он ядовитым шепотом, едва переводя дыхание. – Бедная? Это мне все равно, что бедная.
А ты знаешь, какое у девушки богатство? Ты это знаешь?
Женщина молчала.
– Ежели она себя соблюла, вот ее богатство! Че-е-есть!
Ты этого слова не слыхала? Что? Я тебя спрашиваю, ты
это слово слыхала или нет? Ну?
– Слыхала, Иван Сидорыч…
– Врешь, не слыхала. Кабы ты слыхала, ты сама бы
честная была. А я разве тебя честную замуж взял? Ну?
– Что же, Иван Сидорыч, я как перед богом… Моя
вина… Пятый год прошу прощения у вас.
Она заплакала тихо, тоненько и жалобно. Но ее слезы
только еще более раздражили мужа. Он от них пришел в
ярость.
– И десять лет проси – не прощу. Никогда я тебя,
развратница, не прощу. Слышишь, никогда!.. Зачем ты
мне не призналась? Зачем ты меня обманывала? Ага! Ты
думала, я чужие грехи буду покрывать? Вот, мол, дурак,
слава богу, нашелся, за честь сочтет чужими объедками
пользоваться. Да ты знаешь ли, тварь, я на купеческой
дочке мог бы жениться, если бы не ты… Я бы карьеру
свою теперь сделал. Я бы…
– Да ведь не сама я, Иван Сидорыч, – отвечала, всхлипывая, женщина, – не своей охотой я пошла-то за вас.
Вы сами знаете, как меня маменька била в то время.
92
СВЯТАЯ ЛЮБОВЬ
Это оправдание довело мужчину до бешенства. Он
опять страшно закашлялся, и в промежутках между приступами кашля Авилов услышал целый поток озлобленной скверной ругани. Потом вдруг в соседней комнате
раздался резкий и сухой звук пощечины, за ним другой,
третий, четвертый, и в ночной тишине посыпались беспощадные, рассчитанные, ожесточенные удары. А затем
как-то все сразу смолкло. Стало так тихо, что можно
было расслышать писк червяка, точившего дерево. Авилов лежал, широко раскрыв глаза; сердце его учащенно
билось от какого-то жуткого, грустного и жалостливого
чувства. Потом он услышал тихий голос женщины, заглушаемый сдержанным плачем.
– Боже мой, господи, – причитала она, рыдая, скрежеща зубами и захлебываясь от слез, – отчего ты мне не пошлешь смерти мучительной? Ведь пять лет… пять лет каждая ночь не обойдется без попреков. Хотя убил бы меня
сразу, изверг! За что ты меня терзаешь? За что? Разве я не
слуга тебе? Разве я не твоя раба? Ну, хоть бы одну ноченьку ты из меня души моей не выматывал. Одну только ночь!
Что же ты думаешь, я того, проклятого, любила? Пусть его
господь покарает за меня позорной смертью. Если бы я
встретила его, задушила бы, вот так, пальцами бы своими
задушила!.. Жизнь он мою загубил, негодяй! Двадцать пять
лет мне, я уж старухой стала… Моченьки моей нет!
Долго Авилов слушал эти страстные, отчаянные жалобы, все стараясь припомнить, где он раньше слышал похожий голос, и вдруг неожиданно, сразу, заснул крепким
здоровым сном, без всяких видений.
Под утро он опять проснулся. Месяца уже не было
видно. Небо из темно-синего сделалось светло-серым.
93
Александр КУПРИН
Авилов с удивлением опять услышал за стенкою те же
голоса.
– Милая моя, дорогая, – говорил мужчина растроганным, ослабевшим голосом, – если бы не это, как бы я
тебя любил-то! То есть ветру на тебя дохнуть не позволил
бы. Барыней бы у меня была, вот что.
– Ах, Иван Сидорыч, ну, простите вы меня наконец.
Ну, будем как люди, как все… На что уж я вам послушна,
а тогда вот, кажется, мысли бы ваши угадывала…
Наступило молчание, и Авилов услышал за стеною
звуки продолжительных поцелуев.
– Ну хорошо, ну хорошо, – заговорил ласково и успокоительно мужчина. – Ну будет, будет… Ты думаешь,
мне самому сладко? У меня сердце кровью обливается, а
не то что… Голубка моя.
И опять до ушей Авилова донесся долгий поцелуй.
– Да, вот вы говорите – хорошо, – прошептала женщина, слегка задыхаясь, – а завтра опять… Уж сколько
раз вы обещались не попрекать больше, а сами… Перед
образами божились сколько раз…
– Ну будет, ну перестань… Ты мне только скажи, ты
того-то, тогдашнего, не любишь ведь? Правда?
– Ах, Иван Сидорыч, ну что вы спрашиваете? Да я зарезала бы его своими руками, если бы только встретила
где!..
Разговор за стеной затих, понизился до шепота, все
чаще слышались поцелуи и подавленный, счастливый
смех Ивана Сидоровича.
Сон опять начал сковывать Авилова, но он боролся с
ним и все старался припомнить, где он слышал такой же
голос. Порою он уже вот-вот готов был вспомнить, но
94
СВЯТАЯ ЛЮБОВЬ
мысли его рассеивались и путались, как всегда у засыпающего человека… Наконец, совершенно засыпая, он
вспомнил.
Это было лет шесть тому назад. Он – только что произведенный тогда в офицеры – приехал на лето к своему
дяде в имение, в Тульскую губернию. Скука была в деревне страшная, и Авилов постоянно и усиленно искал хоть
какого-нибудь развлечения. Охота, рыбная ловля давно
надоели, ездить верхом было слишком жарко.
Вероятно, от скуки он однажды обратил внимание
на дядину горничную Харитину, высокую, сильную девушку, тихую и серьезную, с большими синими, постоянно немного грустными глазами. Как-то вечером,
встретившись с Харитиной в сенях, Авилов обнял ее.
Девушка молча отбросила его руки от своей груди и так
же молча ушла. Офицер смутился и, озираясь, на цыпочках, с красным лицом и бьющимся сердцем, прошел
в свою комнату.
Недели две спустя, в жаркий, истомный июньский
полдень, Авилов лежал на краю громадного густого сада,
на сене, и читал. Вдруг он услышал совсем близко за своею спиной легкие шаги. Он обернулся и увидел Харитину, которая, по-видимому, его не замечала.
– Ты куда собралась, Харитина? – окликнул ее Авилов.
Она сначала испугалась, потом сконфузилась:
– Я тут… вот… купалась сейчас…
Авилов подошел к ней, тревожно оглянулся по сторонам и обнял ее. Она молча, опустив глаза и покраснев,
уперлась руками в его грудь и делала усилия оттолкнуть
его. Офицер все крепче притягивал девушку к себе, тяжело дыша и торопливо целуя ее волосы и щеки.
95
Александр КУПРИН
Харитина сопротивлялась долго, с молчаливым упорством и озлоблением. Она была очень сильна. Авилов начал изнемогать и хотел уже выпустить девушку, как вдруг
она страшно побледнела, руки ее бессильно упали вниз,
глаза закрылись.
Очнувшись, она принялась истерично плакать. Все утешения и обещания Авилова были напрасны. Он так и ушел
из сада, оставив Харитину бившейся в рыданиях на траве.
Она об этом случае никому не сказала ни слова и только старательно избегала встреч с Авиловым.
Да, впрочем, и сам Авилов через четыре дня уехал из
деревни, по телеграмме матери, неожиданно заболевшей.
С тех пор он не видал Харитины, и только сейчас голос
женщины за стеной слегка ему ее напомнил, слегка – потому что Авилов не успел еще разобраться в своих воспоминаниях, как уже опять заснул крепким утренним сном.
– Вашбродь, вставайте! Вставайте, вашбродь. Уж ротный командир пошодши к роте! – будил Никифор разоспавшегося Авилова, тряся его, с должным, однако, почтением, за плечо.
– Мм… а самовар? – промычал Авилов, с трудом раскрывая глаза.
– Никак нет! Вещи все отправлены: фельдфебель приказали. Я уж вас, почитай, целый час будил; изволили ругаться и сказали, что чаю не будете пить.
Авилов сделал наконец над собою усилие, быстро
вскочил с постели и стал поспешно одеваться. Он боялся
опоздать. Поспешно плеснув несколько раз на лицо водою, едва застегнув сюртук, он побежал к сборному месту, на ходу надевая шарф с кобуром и шашку.
Батальоны уже стояли правильными черными четырехугольниками вдоль широкой улицы, рядом, один око-
96
СВЯТАЯ ЛЮБОВЬ
ло другого. Авилов поспешно вступил в свое место, стараясь не встречаться глазами с укоризненным взглядом командира.
Небо было ясное, чистое, нежно-голубого цвета. Легкие белые облака, освещенные с одной стороны розовым
блеском, лениво плыли в прозрачной вышине. Восток
алел и пламенел, отливая в иных местах перламутром и
серебром. Из-за горизонта, точно гигантские растопыренные пальцы, тянулись вверх по небу золотые полосы
от лучей еще не взошедшего солнца.
Через десять минут из-за правого фланга выехал на своем громадном сером мерине полковой командир. Его голос оживленно и явственно раздался в утреннем воз духе:
– Здорово, первый ба-тальон-он!
– Здра-жла-ва-со!.. – весело и бодро крикнули четыреста молодых голосов.
Он объехал таким образом все батальоны, затем выехал перед серединой полка, шагов на пятьдесят, откинулся телом назад и, закинув вверх голову, молодцеватым, радостным голосом скомандовал:
– Под знамена! Ша-а-ай! На кра-у-ул!
Батальоны брякнули ружьями и замерли. Прозрачно
и резко разносясь в воздухе, раздались звуки встречного
марша. Знамя, обернутое сверху кожаным футляром, показалось над рядами, мерно колыхаясь под звуки музыки. Того, кто его нес, не было видно. Потом оно остановилось, и музыка замолкла.
Полк вытянулся в длинную, узкую колонну и двинулся. Солдаты шли бодро, радуясь свежему, веселому утру,
отдохнувшие и сытые. Всем хотелось петь, и когда Нога
своим звонким, сильным голосом затянул:
97
Александр КУПРИН
Ой да из-под горки, ой из-под крутой,
Ехал майор молодой,
– солдаты подхватили припев особенно дружно и со-
гласно.
Извиваясь длинной лентой, полк одну за другой проходил улицы большого села. Авилов издали узнал дом, в
котором он провел ночь. У калитки его стояла какая-то
женщина с коромыслом на плече, в темном платье, с белым платком на голове. «Это, должно быть, моя хозяйка, – подумал Авилов, – интересно на нее взглянуть».
Когда он сравнялся с нею, женщина быстро, точно от
внезапного толчка, обернулась назад и встретилась глазами с Авиловым. Он сразу узнал ее. Это была несомненно
Харитина: те же глубокие, кроткие глаза, то же серьезное
и печальное лицо…
И она его тотчас же узнала. В глазах ее попеременно
отразились и изумление, и гнев, и страх, и презрение…
она побледнела, и ее ведра упали вместе с коромыслом
на землю, дребезжа и катясь.
Авилов обернулся. Тяжелая, острая скорбь внезапно
охватила его, точно кто-то сжал грубой рукой его сердце.
И почему-то в то же время он показался себе таким маленьким-маленьким, таким подленьким трусишкой. И,
чувствуя на своей спине взгляд Харитины, он весь съежился и приподнял вверх плечи, точно ожидая удара.
А рядом с ним – справа, слева, впереди, сзади – здоровые
голоса орали с гиканьем, визгом и пронзительным свистом:
Здравствуй, Саша, здравствуй, Маша,
Здравствуй, милая моя…
<1895 >
МИЛЛИОНЕР
На третий день рождества, вечером, у холостого журналиста почтовой конторы Ракитина собралось несколько гостей. Это происходило в крошечном пограничном
местечке Красилове, очень грязном и очень скучном, населенном тысячами тремя евреев и крестьян-мазуров,
среди которых выделялась небольшая кучка, составлявшая так называемое «общество». В «общество» входили
почтовые чиновники, лица, заведующие пропуском товаров за границу через «переходный пункт», местная полиция, духовенство и учитель со своим помощником. Все
они в обыденное время редко посещали друг друга во избежание лишних расходов, но на Рождество и Пасху непременно обменивались церемонными визитами и
устраивали поочередно «балки», на которых танцевали
до света под гармонию или скрипку и угощались отвратительной местной картофельной водкой и незатейливыми изделиями хозяйской кухни.
Стол был накрыт в той из двух маленьких комнат ракитинской квартиры, которая носила громкое название
гостиной, в отличие от другой, называвшейся спальней.
На первом месте сидел начальник почтовой конторы
Шмидт, бледный, толстый, отекший человек, весь как
будто бы налитый водою, вялый и равнодушный ко всему в мире, кроме штоса и «дьябелка». По бокам Шмидта
и друг против друга помещались отец дьякон Василий и
хозяин дома, маленький энергичный брюнет с темножелтым лицом и желтыми белками глаз и с хитро подобострастным взглядом. Следующие места занимали по-
99
Александр КУПРИН
мощник пристава Павлов, бывший казачий офицер, весельчак, запевала и скандалист, и напротив его учитель
Мусорин, мрачный мужчина монашеского типа, весь обросший длинными черными волосами и называвший
сам себя «апостолом тихого пьянства». Наконец, на самом конце стола приютился Аггей Фомич Малыгин,
тоже почтовый чиновник, всегда по своей робости и
скромности занимавший последние места.
Аггей Фомич вообще избегал, по возможности, ходить
в гости, потому что это налагало на него своего рода обязательство – принимать у себя. Он был самым бедным чиновником во всей конторе, к тому же еще обязанным накормить и одеть жену, старуху тещу и пятерых детей, на
содержание которых никогда не хватало двадцатидвухрублевого ежемесячного жалованья. Каждый, устроенный им
по необходимости «балок» производил в домашней экономии страшные бреши, требовавшие для своего исправления сверхъестественного сокращения обыденных расходов. Приходилось надолго отказываться всей семье от
мяса в борще, от утреннего чая, от лишнего полена дров.
Начальство, приезжавшее изредка на ревизии почтовой
конторы, всегда недружелюбно косилось на старый мундир Аггея Фомича, позеленевший, расползшийся по швам,
заплатанный, с лоснящимися локтями и воротником.
И если оно не смещало Аггея Фомича за небрежность и
неприличный вид, то это можно было только объяснить
жалостью, которую невольно внушала всякому его длинная, тощая фигура с бледным веснушчатым лицом, украшенным рыжими, очень редкими и короткими усами и
бородой, с ласковой и виноватой улыбкой малокровных
губ и выцветших светлых глаз.
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]