Новый Вавилон

ным; его приверженцы никогда не выходили из низин. Я даже думаю: не одни только внешние условия (некото­рая несвобода) сделали русскую литературу больше лите­ратуры. Есть и другие причины, вечные, от свойств рус­ской души идущие. Физически придавить литературу можно, – как здешняя придавлена тяжкой борьбой за существование. Можно, оказывается, и совсем зада­вить, как задавлена она в СССР. «Бей ее обухом, нагнись да послухай: дышит, да бормочет, – значит, еще хочет». Но когда обух вывалится из обезьяньих лап, когда отды­шится жертва (не скоро, может быть), – она возьмет свое, и вечное лицо найдет. Но здесь, в Европе, мы и сей­час не задавлены, – только придавлены камнем труда. Тяжел камень, – а вот справляемся, да еще как! Шоферы, маляры, разносчики, возчики пишут… это бы еще пусть, но чудеснее, что они и на свет Божий появляются. Ста­рой, жидкой официальной прессе, газетной, с толстым журналом в придачу, – они не нужны: у нее свои, поно­шенные, сотрудники и свои цензурные условия. Как же явиться на свет? Новая литература не хочет быть «порт­фельной»: и портфелей ни у кого нету, да и не уйдешь с ними далеко. И вот чудеса начинаются. Не чудо ли, на­пример, что в эмиграции могут выходить «Числа»? Кри­тикуйте журнал как угодно (даже последний номер, один из лучших), – он этого, во-первых, не боится, а во-вторых, – даже самая злостная критика почти всегда на пользу автору. Но явление «Чисел» остается чудесным, а то, что это явление настоящей новой русской литерату­ры, – несомненно. Новый сад. И не «ростки» какие-ни­будь, а уже молодые, хотя еще и невысокие, деревья; есть