Невеста

— Конечно, без нас с тобой могут обойтись в амбаре, но надо же иметь какое-нибудь занятие. В поте лица будешь есть свой хлеб, как говорится. Бог труды любит.

ные, а мы помаленьку да полегоньку проведем тебя в члены управы, а потом в товарищи головы. Дальше-больше, чело­век ты умный, образованный, тебя заметят и пригласят в Петербург — земские и городские деятели теперь там в моде, брат, и, гляди, пятидесяти лет тебе еще не будет, а ты уж тайный советник и лента через плечо.

Лаптев ничего не ответил; он понял, что всего этого — и тайного советника, и ленты — хочется самому Федору, и он не знал, что ответить.

— Я и Федор богаты, наш отец капиталист, миллионер, с нами нужно бороться! — проговорил Лаптев и потер ладо­нью лоб. — Бороться со мной — как это не укладывается в моем сознании! Я богат, но что мне дали до сих пор деньги, что дала мне эта сила? Чем я счастливее вас? Детство было у меня каторжное, и деньги не спасали меня от розог. Когда Нина болела и умирала, ей не помогли мои деньги. Когда меня не любят, то я не могу заставить полюбить себя, хотя бы потратил сто миллионов.

латься раз навсегда от этого кошмара. Федор пил чай и гром­ко глотал. Но вот и он собрался уходить.

— А у нашего старичка, должно быть, темная вода, — ска­зал он, надевая шубу. — Совсем стал плохо видеть.

Лаптев тоже надел шубу и вышел. Проводив брата до Страстного, он взял извозчика и поехал к Яру.

«И это называется семейным счастьем! — смеялся он над собой. — Это любовь!»

У него стучали зубы, и он не знал, ревность это или что другое. У Яра он прошелся около столов, послушал в зале ку­плетиста; на случай встречи со своими у него не было ни од­ной готовой фразы, и он заранее был уверен, что при встре­че с женой он только улыбнется жалко и не умно, и все поймут, какое чувство заставило его приехать сюда. От элек­трического света, громкой музыки, запаха пудры и от того, что встречные дамы смотрели на него, его мутило. Он оста­навливался у дверей, старался подсмотреть и подслушать, что делается в отдельных кабинетах, и ему казалось, что он играет заодно с куплетистом и этими дамами какую-то низ­кую, презренную роль. Затем он поехал в Стрельну, но и там не встретил никого из своих, и только когда, возвращаясь назад, опять подъезжал к Яру, его с шумом обогнала тройка; пьяный ямщик кричал, и слышно было, как хохотал Ярцев: «га-га-га!»

Она села на постели, спустив ноги. При свете лампадки глаза у нее казались большими, черными.

— Я прошу извинения, — проговорила она.

От волнения и дрожи во всем теле он уже не мог выго­ворить ни одного слова, а стоял перед ней и молчал. Она тоже дрожала и сидела с видом преступницы, ожидая объ­яснения.

Она горько зарыдала, и он понял, как ей больно, и, не зная, что сказать, он опустился перед ней на ковер.

— Довольно, довольно, — бормотал он. — Оскорбил я тебя, потому что люблю безумно, — он вдруг поцеловал ее в ногу и страстно обнял. — Хоть искру любви! — бормотал он. — Ну, солги мне! Солги! Не говори, что это ошибка!..

Она и Панауров ехали в отдельном купе; на голове у него был картуз из барашкового меха какой-то странной формы.

Панауров закрыл глаза и покачал головой.

— Меня не признают, — продолжал он, как бы засы­пая. — Конечно, я не гениальный администратор, но зато я порядочный, честный человек, а по нынешним временам и это редкость. Каюсь, иногда женщин я обманывал слегка, но по отношению к русскому правительству я всегда был джентльменом. Но довольно об этом, — сказал он, открывая глаза, — будем говорить о вас. Что это вам вздумалось вдруг ехать к папаше?

— Возьмите, — сказала она, подавая ему коробку. — Я не люблю сладкого.