Накануне

— К чему ты меня приплел? — пробормотал Берсенев. — И в остальном ты не прав: ты ему нисколько не противен, и с своими соотечественниками он на ты… я это знаю.

— Ревность? к кому?

В течение первых двух недель после переселения Инсарова в соседство Кунцева он не более четырех или пяти раз посетил Стаховых; Берсенев ходил к ним через день. Елена всегда ему была рада, всегда завязывалась между им и ею живая и инте­ресная беседа, и все-таки он возвращался домой часто с печаль­ным лицом. Шубин почти не показывался; он с лихорадочною деятельностию занялся своим искусством: либо сидел взаперти у себя в комнате и выскакивал оттуда в блузе, весь выпачкан­ный глиной, либо проводил дни в Москве, где у него была сту­дия, куда приходили к нему модели и италиянские формовщи­ки, его приятели и учители. Елена ни разу не поговорила с Инсаровым так, как бы она хотела; в его отсутствие она гото­вилась расспросить его о многом, но когда он приходил, ей ста­новилось совестно своих приготовлений. Самое спокойствие Инсарова ее смущало: ей казалось, что она не имеет права за­ставить его высказываться, и она решалась ждать; со всем тем она чувствовала, что с каждым его посещением, как бы незна­чительны ни были обмененные между ними слова, он привле­кал ее более и более; но ей не пришлось остаться с ним наеди­не, а чтобы сблизиться с человеком — нужно хоть однажды побеседовать с ним с глазу на глаз. Она много говорила о нем с Берсеневым. Берсенев понимал, что воображение Елены по­ражено Инсаровым, и радовался, что его приятель не прова­лился, как утверждал Шубин; он с жаром, до малейших под-