Накануне

дешь ведать, отчего она грустит, отчего она радуется, что в ней бродит, чего ей хочется, куда она идет… Скажите, — промолвил он после небольшого молчания, — вы никогда, ни за что, ни в каком случае не полюбили бы художника?

— Ступай, ступай, — продолжал Шубин, — я только так, я тебя не задерживаю, — и проберись прямо в сад; там ты най­дешь Елену. Она, кажется, тебя ждет… кого-то она ждет, во вся­ком случае… Понимаешь ты силу этих слов: она ждет! А знаешь, брат, какое удивительное обстоятельство? Представь, вот уже два года, как я живу с ней в одном доме, я в нее влюблен, и толь­ко сейчас, сию минуту, не то что понял, а увидал ее. Увидал и руки расставил. Не взирай на меня, пожалуйста, с этою лже­язвительною усмешкой, которая мало идет к твоим степенным чертам. Ну да, разумею, ты хочешь напомнить мне об Аннуш­ке. Что ж? Я не отказываюсь. Нашему брату Аннушки под

стать. Да здравствуют же Аннушки, и Зои, и самые даже Авгу­стины Христиановны! Ты ступай к Елене теперь, а я отправ­люсь… ты думаешь, к Аннушке? Нет, брат, хуже: к князю Чику­расову. Есть такой меценат из казанских татар, вроде Волгина. Видишь ты это пригласительное письмо, эти буквы: R.S.V.Р.? И в деревне мне нет покоя! Addio!

местил своего Андрюшу в пансион. Андрюша стал учиться, но из-под родительского присмотра не вышел: отец навещал его беспрестанно, надоедая содержателю своими наставлениями и беседами; надзиратели также тяготились незваным гостем: он то и дело приносил им какие-то, по их словам, премудре­ные книги о воспитании. Даже школьникам становилось не­ловко при виде смуглого и рябого лица старика, его тощей фи­гуры, постоянно облеченной в какой-то вострополый серый фрак. Школьники не подозревали тогда, что этот угрюмый, ни­когда не улыбавшийся господин, с журавлиной походкой и длинным носом — сердцем сокрушался и болел о каждом из них почти так же, как о собственном сыне. Он однажды взду­мал побеседовать с ними о Вашингтоне. «Юные питомцы!» — начал он, но при первых звуках его странного голоса юные пи­томцы разбежались. Честный геттингенец жил не на розах: он был постоянно подавлен ходом истории, всякого рода вопро­сами и соображениями. Когда молодой Берсенев поступил в университет, он ездил с ним на лекции; но уже здоровье на­чинало изменять ему. События 48-го года потрясли его до ос­нования (надо было всю книгу переделать), и он умер зимой 53-го года, не дождавшись выхода сына из университета, но за­ранее поздравив его кандидатом и благословив его на служе­ние науке. «Передаю тебе светоч, — говорил он ему за два часа до смерти, — я держал его, покамест мог, не выпускай и ты сей светоч до конца».

— Нет, Елена Николаевна, сказать вам по правде, не было между нами ни одного замечательного человека. Да и где! Было, говорят, время в Московском университете! Только не теперь. Теперь это училище — не университет. Мне было тяжело с мо­ими товарищами, — прибавил он, понизив голос.

— Расстреляли? без суда?

на Берсеневу; но только теперь, находясь с ним под одной кров­лей, он мог окончательно убедиться в том, что Инсаров никогда не менял никакого своего решения, точно так же как никогда не откладывал исполнения данного обещания. Берсеневу, как коренному русскому человеку, эта более чем немецкая акку­ратность сначала казалась несколько дикою, немножко даже смешною; но он скоро привык к ней и кончал тем, что находил ее если не почтенною, то, по крайней мере, весьма удобною.