Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Лунный свет. Рассказы
.pdf
ЛУННЫЙ СВЕТ
датых мужчин Кантервиля, изведавших, кстати сказать,
за восемь месяцев жизни в переселенческих палатках все
птичьи прелести грубого флирта, – было гнусное, недостойное порядочного человека, похищение милой девушки Дэзи Крок. Она была очень хорошенькая и тихая. Кто
долго смотрел на нее, начинал чувствовать себя так, словно все его тело обволакивает дрожащая светлая паутинка.
У Дэзи было много поклонников, а похитил ее Гоан Гнор
вечером, когда в пыльной перспективе освещенной закатом улицы трудно разобрать, подрались ли возвращающиеся с водопоя быки или, зажимая рукой рот девушки,
взваливают на седло пленницу. Гоан, впрочем, был всегда
вежлив, хотя и жил одиноко, что, как известно, располагает к грубости. Тем более никто не ожидал от этого человека такого бешеного поступка.
Достоверно одно, что за неделю перед этим на какомто балу Гоан долго и тихо говорил с девушкой. Наблюдавшие за ними видели, что молодой человек стоит с жалким лицом, бледный и не в себе – «Я никого не люблю,
Гоан, верьте мне», – сказала девушка. Женщина, расслышавшая эти слова, была на верху блаженства три дня:
она передавала эту фразу с различными интонациями и
комментариями. Лошадь Гоана, мчась у лесной опушки,
оступилась на промоине и сломала ногу; похититель был
схвачен ровно через час после совершения преступления.
Конная толпа, собравшаяся на месте падения лошади,
сгрудилась так тесно, что ничего нельзя было разобрать в
яростном движении рук и спин. Наконец кольцо разбилось, девушку, лежавшую в обмороке, оттащили к кустам.
Братья Дэзи, ее отец и дядя молча били придавленного
61
Александр ГРИН
лошадью Гоана, затем, утомясь и вспотев, отошли, блестя
глазами, а с земли поднялся растерзанный облик человека, отплевывая густую кровь. Огромные кровоподтеки
покрывали лицо Гоана, он был жалок и страшен, шатался
и хрипел что-то, похожее на слова.
Неусовершенствованное правосудие глухих мест, не
имея в этом случае прямого повода лишить Гоана жизни,
привлекло его, тем не менее, к ответственности за тяжкое оскорбление Кроков и девушки. После долгого шума
и препирательств в землю перед гостиницей вбили деревянный столб и привязали к нему Гоана, скрутив руки на
другой стороне столба; в таком виде, без пищи и воды, он
должен был простоять двадцать четыре часа и затем убираться подобру-поздорову, куда угодно.
Гоан дал проделать над собой всю церемонию, двигаясь, как отравленная муха. Он молчал. Запевалы кантервиля и прочие любопытствующие, отойдя на приличное
расстояние, полюбовались делом своих рук и медленно
разошлись по домам.
Стемнело. Гоан, облизывая разбитые, присохшие к
зубам губы, обдумывал план мести. Все перегорело в его
душе, он не чувствовал ни стыда, ни бешенства; опустошенный, он припоминал лишь, кто и как бил его, чья речь
была злее, чей голос громче. Это требует больших сил, и
Гоан скоро устал; тогда он стал думать о том, что никогда не увидит Дэзи. Он вспоминал сладкую тяжесть ее затрепетавшего тела, быстрое биение сердца, которое в эти
несколько счастливых минут билось на его груди, запрокинутую голову девушки и свой единственный поцелуй
в то место, где на ее груди расстегнулась пуговица. И он
62
ЛУННЫЙ СВЕТ
замычал от ненасытной тоски, напряг руки; веревки обожгли ему кожу суставов. Еще ночь впереди и день!
Гоан стоял, переминаясь с ноги на ногу. Иногда он
пытался уверить себя, что все сон, откидывал голову и,
стукаясь затылком о столб, разбивал иллюзию. В стороне,
крадучись, звучали шаги, замирали против Гоана и, медленнее, затихали у перекрестка. В окнах погасли огни, неясный силуэт, часто останавливаясь, приблизился к Гоану, и наказанный вдруг вспыхнул, покраснел в темноте до
корней волос; жилы висков налились кровью, отстукивая
частую дробь. Оглушающий стыд потопил разум Гоана;
застонав, он закрыл глаза и тотчас же открыл их. Печальное лицо Дэзи с широко раскрытыми глазами остановилось перед ним совсем близко, но он не мог протянуть
руку для просьбы о снисхождении.
– И вы… посмотреть, – тихо сказал Гоан, – уйдите,
простите!
– Я сейчас и уйду, – произнесла торопливым шепотом девушка, – но вы не защищались, зачем вы допустили все это?
– Ах! – сказал Гоан. – Слова сожаления; но поздно,
Дэзи. Вы мучаете меня, а я люблю вас. Уйдите, нет, не уходите… или уйдите; пожалуй, это самое лучшее.
– Мне ужасно жаль вас. – Она протянула руку, погладила растрепанные волосы Гоана быстрым материнским
движением. – Ну, что вы, не плачьте. Вы… или нет, я уйду,
увидят.
Она отступила в тьму, и более ее не было слышно.
Вздрагивая и улыбаясь, Гоан глотал падающие из немигающих глаз крупные соленые капли; от них было тепло
щекам и душе.
63
Александр ГРИН
В воздухе просвистел камень, стукнул о столб, задел Го-
ана по уху рикошетом и шлепнулся к ногам похитителя.
– Для вас, Дэзи, – сказал Гоан, – только для вас.
II
Утром, когда движение на улицах стало задерживаться, так как многие не спали ночь, желая утром пораньше
взглянуть на возмутителя общественного спокойствия,
Гоана отвязали. Кучка неловко усмехающихся парней подошла к столбу сзади, за спиной привязанного. Брат Дэзи,
клыкастый и длинный богатырь, разрезал ножом веревку.
– Велено отпустить, – пробормотал он, откашливаясь, – так смотри… не шляйся в здешних местах.
Гоан упал, упираясь руками в землю, встал и, шатаясь
из стороны в сторону, словно шел по палубе судна в бурю,
направился домой. Толпа сосредоточенно расступилась.
Через час на дверях небольшого гоановского дома болтался замок. Наглухо заколоченные окна, следы копыт у
изгороди, тишина стен – все это указывало, что воля колонии исполнена. Видели, как Гоан на второй своей лошади,
белой с рыжим хвостом и крупом, не оглядываясь, проехал задворками к скошенному Крокову лугу. Далее начиналась лесная тропа, путь зверей и охотников.
Гоан ехал шагом, ему нестерпимо хотелось повернуть лошадь назад и хоть еще раз взглянуть на знакомое окно Дэзи.
Натягивая поводья, он с трудом приподымал отекшую
руку. У ручья он задержал лошадь, посмотрев в сверкающие струи потока; там, снизу, встретилось с ним взглядом
опухшее, темное лицо. Выбрать место для поселения казалось ему пустяком, – земля большая.
64
ЛУННЫЙ СВЕТ
На повороте к горам, где, за синей далью чащи, шла дорога к большому портовому городу, Гоан, услышав сзади
неясный шум, повернул голову, продолжая ехать и мрачно
думать о будущем. Стук копыт явственнее выделился в лесном гуле, Гоан остановился, и, задыхаясь, его нагнала Дэзи.
Слишком большое, потрясающее недоумение лица
Гоана развязало ее язык. Смущаясь, она выслушала все
восклицания. Он думал, что понимает, в чем дело, но боялся верить себе. Подъехав ближе, Дэзи сказала:
– Гоан, возьмите меня. Мне нет житья больше. Меня
грызут все, распустили слух, что я была в уговоре с вами.
И даже, что у нас есть ребенок, спрятанный на стороне.
Гоан молчал. Лошадь, на которой сидела девушка, казалась ему литой из утреннего света.
– Отец оскорбил меня, – продолжала Дэзи. – Он говорит, что все это была лишь комедия и я греховна. Но вы
знаете, что это неправда. И вам не нужно похищать меня
еще раз. Я вынесла взрыв злобы и оскорблении.
– Милая, – сказал Гоан, улыбаясь во всю ширину разбитого своего лица, – мужчины стали бы преследовать вас
теперь за то, что не они пытались овладеть вами… а женщины – за то, что вам оказали предпочтение. Люди ненавидят любовь. Не приближайтесь ко мне, Дэзи: клянусь –
я не удержусь тогда и начну вас целовать. Простите меня!
Но скоро их головы сблизились, и две любви, одна зарождающаяся, другая – давно разгоревшаяся страстным
пожаром, слились вместе, как маленькая лесная речка и
большая река.
Они жили долго и умерли в один день.
СЛОВА
I
«Если бы трава, солнце и река знали, могли знать, как я
люблю эту девушку, – подумал Корвин, стараясь словами
выразить невыразимое, проникавшее в него все глубже, по
мере того как он, не отрываясь, смотрел на мелькающее
среди весенних деревьев платье Лизы, – если б они узнали, – трава сделалась бы гуще и зеленее, солнце – больше,
а река – шире». Он довел эту свою мысль до конца, и ему
захотелось отрывистых, проникновенных, случайных, ненадуманных слов, он засмеялся и легко вздрогнул.
– Ах ты, милая! – сказал Корвин, перешел аллею и поспешно зашагал навстречу девушке.
Она тоже увидала его и остановилась, прикрывая лицо
рукой от яркого света. Пока Корвин не подошел совсем
близко, лица их были совершенно серьезны, а сблизившись – открыто и весело улыбнулись. Корвин поцеловал
ладонную ямочку влажной, покорной руки Лизы, потом
забрал губами покрасневшее ушко, чмокнул и отпустил.
– О чем вы думаете эти дни? – спросила она, гладя его
рукав. – У меня в голове сидят все важные, торжественные и нелепые мысли.
– Лиза, – сказал Корвин, обнимая сильную, тонкую
талию задрожавшей рукой, – я думал и продолжаю думать о том, что наш брак должен быть совсем особенный,
чудесный, ароматный брак, цельный, как страстная молитва, возвышенный, знойный и радостный. То, что называется у других браком, – не любовь, а разложение трупа
любви.
66
ЛУННЫЙ СВЕТ
– Хорошо, милый, – сказала девушка. – Я согласна с
вами всем существом. Это то, что я думаю, но меня такие
мысли пугают: я боюсь их.
– Нет, – возразил Корвин, и то, что он стал говорить
дальше, представилось ему таким сильным, значительным, что голос его пресекся от искреннего волнения. –
Нет, Лиза, вы знаете, когда мы идем вот так, как теперь,
изнемогая от любви, мы с вами уже не Елизавета Андреевна Плохоцкая и не Петр Иванович Корвин, а другие.
Теперь мы настоящие – без имен и кличек, те самые, о
которых мечтали и какими хотели быть. Это делает любовь. О, себя бояться не нужно и стыдно. Лиза, взгляните
на Корвина благодарными, удовлетворенными глазами.
Некоторое время они шли молча, затем девушка остановилась, проговорив:
– Я боюсь не того, что любовь наша исчезнет, а наступления будней. Что отношения обесцветятся, перейдут в
привычку.
«Послезавтра, в это самое время, я буду стоять в церкви с ним рядом, а несколько посторонних людей, посредством бумаг, пения и торжественных фраз, сделают нас в
глазах общества неразрывно принадлежащими друг другу, – подумала она, и необъяснимое смущение потупило
разгоревшийся минуты назад восторг молодости. – Корвин мне еще не вполне близок, – работала мысль, – через два дня я еще только начну узнавать его как мужа и
человека».
Тайный страх девушки перед мужчиной, соединяющий
боязнь разочарования с самыми фантастическими ожиданиями и бессознательным трепетом жаждущего нежности
67
Александр ГРИН
тела, вдруг затемнил мысли, полные светлых планов будущего, спутал и смешал все. Как всегда, этот страх был неприятен Лизе, от него лицо, фигура и все существо Корвина
делалось слегка чужим, односторонне враждебным. Прогоняя смущение, Лиза отстранилась от жениха, говоря:
– Мамаша похудела, пьет ландышевые капли и все
твердит, что мне рано замуж.
– Старушки забывают, как жили сами, – ответил
Корвин. – А знаете, я придумал вам новое имя.
– Какое же?
– Орешек.
– Ореховая девушка. Не очень удачно, – сказала она,
ожидая большего.
– А почему – у вас глаза, и волосы, и ресницы орехового цвета, – пояснил Корвин. – Вам не нравится? А я это
имя полюбил.
Они подошли к тому углу сада, где изгородь; падая по
обрыву вниз, под ракитами, искрилась быстрая солнечная
полоса воды; за гладким простором реки виднелся синий
и голубой лес. Полдень жег лица.
– Теперь я пойду домой, – сказал Корвин. – К вам я
заходить не буду, передайте поклон мамаше. Мы увидимся послезавтра.
– Послезавтра, – значительно произнесла Лиза, оставляя свою руку в руках Корвина.
Он поднес руку к губам и, незаметно целуя все крепче и выше, приблизился к лицу девушки; тогда, притянув
друг друга быстрым объятием, они молча поцеловались
долгим поцелуем; Лиза глубоко вздохнула, побледнела и
освободилась, а Корвин почувствовал, как волна крови,
68
ЛУННЫЙ СВЕТ
подступив к горлу, перехватила дыхание, утомленный неразрешающеюся близостью женщины, он опустил руки,
улыбнулся и снял шляпу.
– Милая Лиза, – проговорил он, – скоро мы будем
одно. Да будет с вами покой.
– Петя, – тихо сказала девушка, приласкав взглядом
уходящего Корвина. Корвин обернулся еще раз, прошел
несколько шагов и в нерешительности остановился, удивленный тем, что уходит не с полным и легким, а со стесненным и беспокойным сердцем.
«Что со мной? – спросил он. – Предчувствие, что больше не будет счастья? – неожиданно вспыхнули дикие, пугающие слова. – Чепуха, нервы не в порядке, – решил
он. – Какой вздор!»
Испуг прошел, но оставался еще странный осадок,
смесь грусти и раздражения. Чтобы успокоиться, Корвин
стал думать обо всем положительном, данном ему жизнью. Он образован, у него есть состояние, на дворе безмятежный май, его любят, он любит… разве это не самое
большое счастье? С этим он подошел к калитке и вышел
на улицу.
II
Подходя к дому, в котором жил, Корвин испытал
вновь суеверное чувство, заставившее его, против воли,
несколько минут назад мысленно произнести суеверную
фразу. На этот раз он не испугался, а подумал: «Вот что
значит спать плохо две ночи подряд. И я стал чересчур
69
Александр ГРИН
много ходить». И, как бы потверждая это, екнуло перебоем его не совсем здоровое сердце.
Солнце, впиваясь исступленным поцелуем в сухую от
жара землю, жгло пустынную улицу. Прохожих не было;
тонкая пыль, рассеянная в воздухе, делала перспективу
сизой и выцветшей. Кусты крапивы, желтые одуванчики,
неуклюжий деревянный тротуар, пропитанные вековой
скукой, мозолили глаза; от картин этих веяло гигантским
дневным сном, покоем расслабленности, связанной, жуткой жизнью. Большие зеленые мухи, дети нечистот, летали по фасадам домов.
Корвин поднялся на площадку деревянной, выкрашенной в желтое, лестницы, и верхняя ступенька скрипнула
под его ногой унылым звуком. Скучный дневной свет заливал комнаты, натертый пол сильно блестел; в гостиной
лежали не распакованные еще покупки: ящики, свертки,
картонки. В растворенную дверь кабинета лез угол письменного стола с брошенной на нем книгой, в распахнутых окнах, за белыми складками занавесок, плыл, искрясь
голубыми искрами, воздух. «Как тихо! – подумал Корвин. – И как грустно от тишины!»
Присев на стул, он убедился, однако, что настоящей
тишины не было. Бесчисленные мухи чертили воздух;
дремотное, певучее жужжание их разливалось везде: роями и поодиночке, вылетая на пыльные косяки солнца,
сверкали они слюдой крыльев и вновь, под потолком или
на столах, превращались в черные неугомонные точки,
движущиеся как бы без смысла и определенного направления. Корвин следил некоторое время за ними, а затем,
решительно тряхнув головою, стал думать о молодой
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]