Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Детство
.pdf
Когда мычали животные, оглушаемые ударом топора — обухом между рогов, Коля прищуривал глаза и,
надувая губы, должно быть, хотел повторить звук, но
только выдувал воздух:
— Ффу...
В полдень дед, высунув голову из окна, кричал:
— Обедать!
Он сам кормил ребенка, держа его на коленях у себя, — пожует картофеля, хлеба и кривым пальцем сунет
в ротик Коли, пачкая тонкие его губы и остренький подбородок. Покормив немного, дед приподнимал рубашонку мальчика, тыкал пальцем в его вздутый животик
и вслух соображал:
— Будет, что ли? Али еще дать?
Из темного угла около двери раздавался голос матери:
— Видите же вы — он тянется за хлебом!
— Ребенок глуп! Он не может знать, сколько надо
ему съесть...
И снова совал в рот Коли жвачку. Смотреть на это
кормление мне было стыдно до боли, внизу горла меня
душило и тошнило.
— Ну, ладно! — говорил наконец дед.— На-ко, отнеси его матери.
— Я брал Колю — он стонал и тянулся к столу.
Встречу мне, хрипя, поднималась мать, протягивая сухие
311
руки без мяса на них, длинная, тонкая, точно ель с обломанными ветвями.
Она совсем онемела, редко скажет слово кипящим
голосом, а то целый день молча лежит в углу и умирает.
Что она умирала — это я, конечно, чувствовал, знал, да
и дед слишком часто, назойливо говорил о смерти, особенно по вечерам, когда на дворе темнело и в окна влезал теплый, как овчина, жирный запах гнили.
Дедова кровать стояла в переднем углу, почти под образами, он ложился головою к ним и окошку, — ложился и долго ворчал в темноте:
— Вот — пришло время умирать. С какой рожей
пред богом встанем? Что скажем? А ведь весь век суетились, чего-то делали... До чего дошли?..
Я спал между печью и окном, на полу, мне было коротко, ноги я засовывал в подпечек, их щекотали тараканы. Этот угол доставил мне немало злых удовольствий, — дед, стряпая, постоянно выбивал стекла в окне
концами ухватов и кочерги. Было смешно и странно, что
он, такой умный, не догадается обрезать ухваты.
Однажды, когда у него что-то перекипело в горшке,
он заторопился и так рванул ухватом, что вышиб перекладину рамы, оба стекла, опрокинул горшок на шестке
и разбил его. Это так огорчило старика, что он сел на
пол и заплакал.
— Господи, господи...
312
Днем, когда он ушел, я взял хлебный нож и обрезал
ухваты четверти на три, но дед, увидав мою работу, начал
ругаться:
— Бес проклятый, пилой надо было отпилить, пилоой! Из концов-то скалки вышли бы, продать бы их можно, дьяволово семя!
Махая руками, он выбежал в сени, а мать сказала:
— Не совался бы ты...
Умерла она в августе, в воскресенье, около полудня.
Вотчим только что воротился из своей поездки и снова
где-то служил, бабушка с Колей уже перебралась к нему, на чистенькую квартирку около вокзала, туда же на
днях должны были перевезти и мать.
Утром, в день смерти, она сказала мне тихо, но более
ясным и легким голосом, чем всегда:
— Сходи к Евгению Васильевичу, скажи — прошу
его прийти!
Приподнялась на постели, упираясь рукою в стену,
и села, добавив:
— Скорей беги!
Мне показалось, что она улыбается и что-то новое
светилось в ее глазах. Вотчим был у обедни, бабушка
послала меня за табаком к еврейке-будочнице, готового
табаку не оказалось, пришлось ждать, пока будочница
натерла табаку, потом отнести его бабушке.
313
Когда я воротился к деду, мать сидела за столом, одетая в чистое сиреневое платье, красиво причесанная,
важная по-прежнему.
— Тебе стало лучше? — спросил я, оробев почему-то.
Жутко глядя на меня, она сказала:
— Поди сюда! Ты где шлялся, а?
Я не успел ответить, как она, схватив меня за волосы,
взяла в другую руку длинный гибкий нож, сделанный из
пилы, и с размаха несколько раз ударила меня плашмя, — нож вырвался из руки у нее.
— Подними! Дай...
Я поднял нож, бросил его на стол, мать оттолкнула
меня; я сел на приступок печи, испуганно следя за нею.
Встав со стула, она медленно передвинулась в свой
угол, легла на постель и стала вытирать платком вспотевшее лицо. Рука ее двигалась неверно, дважды упала
мимо лица на подушку и провела платком по ней.
— Дай воды...
Я зачерпнул из ведра чашкой, она, с трудом приподняв голову, отхлебнула немножко и отвела руку мою холодной рукою, сильно вздохнув. Потом взглянула в угол
на иконы, перевела глаза на меня, пошевелила губами,
словно усмехнувшись, и медленно опустила на глаза
длинные ресницы. Локти ее плотно прижались к бокам,
а руки, слабо шевеля пальцами, ползли на грудь, подвигаясь к горлу. По лицу ее плыла тень, уходя в глубь лица,
314
натягивая желтую кожу, заострив нос. Удивленно открывался рот, но дыхания не было слышно.
Неизмеримо долго стоял я с чашкой в руке у постели
матери, глядя, как застывает, сереет ее лицо.
Вошел дед, я сказал ему:
— Умерла мать...
Он заглянул на постель.
— Что врешь?
Ушел к печи и стал вынимать пирог, оглушительно
гремя заслоном и противнем. Я смотрел на него, зная,
что мать умерла, ожидая, когда он поймет это.
Пришел вотчим в парусиновом пиджаке, в белой фуражке. Бесшумно взял стул, понес его к постели матери
и вдруг, ударив стулом о пол, крикнул громко, как медная труба:
— Да она умерла, смотрите...
Дед, вытаращив глаза, тихонько двигался от печи
с заслоном в руке, спотыкаясь, как слепой.
Когда гроб матери засыпали сухим песком и бабушка,
как слепая, пошла куда-то среди могил, она наткнулась
на крест и разбила себе лицо. Язев отец отвел ее в сторожку, и, пока она умывалась, он тихонько говорил мне
утешительные слова:
— Ах ты, — не дай бог бессонницу, чего ты, а? Уж
это — такое дело... Верно я говорю, бабушка? И богату
и просту — всем дорога к погосту, — так ли, бабушка?
315
Взглянув в окно, он вдруг выскочил из сторожки,
но тотчас же вернулся вместе с Вяхирем, сияющий,
веселый.
— Ты гляди-ко, — сказал он, протягивая мне сломанную шпору, — гляди, какая вещь! Это мы с Вяхирем
тебе дарим. Гляди — колесико, а? Не иначе казак носил
да потерял... Я хотел купить у Вяхиря штучку эту, семишник давал...
— Что ты врешь! — тихо, но сердито сказал Вяхирь,
а Язев отец, прыгая предо мною, подмигивал на него
и говорил:
— Вяхирь-то, а? Строгий! Ну — не я, он дарит это
тебе, он...
Бабушка умылась, закутала платком вспухшее, синее лицо и позвала меня домой, — я отказался, зная,
что там, на поминках, будут пить водку и, наверное, поссорятся. Дядя Михаил еще в церкви вздыхал, говоря
Якову:
— Выпьем сегодня, а?
Вяхирь старался рассмешить меня: нацепил шпору на
подбородок и доставал репеек языком, а Язев отец нарочито громко хохотал, вскрикивая:
— Гляди, ты гляди, чего он делает! — Но видя, что
все это не веселит меня, он сказал серьезно: — Ну —
буде, очнись-ка! Все умрем, даже птица умирает. Вот
что: я те материну могилу дерном обложу — хошь? Вот
сейчас пойдем в поле, — ты, Вяхирь, я; Санька мой
316
с нами; нарежем дерна и так устроим могилу — лучше
нельзя!
Мне понравилось это, и мы пошли в поле.
Через несколько дней после похорон матери дед ска-
зал мне:
— Ну, Лексей, ты — не медаль, на шее у меня — не
место тебе, а иди-ка ты в люди...
И пошел я в люди.
1913–1914 гг.
Литературно-художественное издание
W
ORLD CLASSICS BOOKS
Алексей Константинович Толстой
Выпускающий редактор: Е. Копылова
Выпускающий редактор: Е. Копылова
Компьютерная верстка: А. Дятлов
Компьютерная верстка: А. Дятлов
Художественное оформление: Е. Чернова
Художественное оформление: Е. Чернова
В оформлении обложки использованы материалы
по лицензии агентства © shutterstock.com
Максим Горький
Князь Серебряный
Детство
Проект осуществлён с помощью технологий
print on demand
16+
Знак информационной продукции согласно
Федеральному закону от 29.12.2010 г. № 436-ФЗ.
Подписано в печать 04.06.2020
Подписано в печать 10.01.2019
Формат 60х90/16
Формат 60х90/16
Усл. печ. л. 19,88
Усл. печ. л. 33,25
Отпечатано: АО «Т8 Издательские Технологии»
109548, г. Москва, Волгоградский проспект, дом 42,
корпус 5
www.t8print.ru; info@t8print.ru
Тел.: +7 (499) 322-38-30
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]