Детство

он, дрожит, бормочет: «Так я и знал, того я и ждал!» Врет все, ничего не знал! Ну, встретила я деток ладоня­ми по рожам — Мишка-то со страху сразу трезвый стал, а Яшенька, милый, и лыка не вяжет, однако бормочет: «Знать ничего не знаю; это все Михайло, он старшой!» Успокоили мы квартального кое-как — хороший он был господин! «Ох, говорит, глядите, коли случится у вас что худое, я буду знать, чья вина!» С тем и ушел. А дед подо­шел к Максиму-то и говорит: «Ну, спасибо тебе, другой бы на твоем месте так не сделал, я это понимаю! И тебе, дочь, спасибо, что доброго человека в отцов дом приве­ла!» Он ведь, дедушко-то, когда хотел, так хорошо гово­рил, это уж после, по глупости, стал на замок сердце-то запирать. Остались мы втроем, заплакал Максим Сав­ватеич и словно бредить стал: «За что они меня, что ху­дого сделал я для них? Мама — за что?» Он меня не ма­машей, а мамой звал, как маленький, да он и был, по характеру-то, вроде ребенка. «За что?» — спрашивает. Я — реву, что мне больше осталось? Мои дети-то, жал­ко их! Мать твоя все пуговицы на кофте оборвала, сидит растрепана, как после драки, рычит: «Уедем, Максим! Братья нам враги, боюсь их, уедем!» Я уж на нее цыкну­ла: «Не бросай в печь сору, и без того угар в доме!» Тут дедушко дураков этих прислал прощенья просить, наско­чила она на Мишку, хлысь его по щеке — вот те и про­щенье! А отец жалуется: «Как это вы, братцы? Ведь вы калекой могли оставить меня, какой я работник без рук-