Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Детство
.pdf
димо знать до корня, чтобы с корнем же и выдрать ее из
памяти, из души человека, из всей жизни нашей, тяжкой
и позорной.
И есть другая, более положительная причина, понуждающая меня рисовать эти мерзости. Хотя они и противны, хотя и давят нас, до смерти расплющивая множество
прекрасных душ, — русский человек все-таки настолько
еще здоров и молод душою, что преодолевает и преодолеет их.
Не только тем изумительна жизнь наша, что в ней так
плодовит и жирен пласт всякой скотской дряни, но тем,
что сквозь этот пласт все-таки победно прорастает яркое, здоровое и творческое, растет доброе — человеческое, возбуждая несокрушимую надежду на возрождение
наше к жизни светлой, человеческой.
XIII
Снова я у деда.
— Что, разбойник? — встретил он меня, стуча рукою
по столу.— Ну, теперь уж я тебя кормить не стану, пускай бабушка кормит!
— И буду, — сказала бабушка.— Эка задача, подумаешь!
— Вот и корми! — крикнул дед, но тотчас успокоился, объяснив мне:
— Мы с ней совсем разделились, у нас теперь все порознь...
Бабушка, сидя под окном, быстро плела кружева, весело щелкали коклюшки, золотым ежом блестела на
вешнем солнце подушка, густо усеянная медными булавками. И сама бабушка, точно из меди лита, — неизменна! А дед еще более ссохся, сморщился, его рыжие волосы посерели, спокойная важность движений сменилась
горячей суетливостью, зеленые глаза смотрят подозрительно. Посмеиваясь, бабушка рассказала мне о разделе
292
имущества между ею и дедом: он отдал ей все горшки,
плошки, всю посуду и сказал:
— Это — твое, а больше ничего с меня не спраши-
вай!
Затем отобрал у нее все старинные платья, вещи, лисий салоп, продал все за семьсот рублей, а деньги отдал
в рост под проценты своему крестнику-еврею, торговцу
фруктами. Он окончательно заболел скупостью и потерял стыд: стал ходить по старым знакомым, бывшим сослуживцам своим в ремесленной управе, по богатым
купцам и, жалуясь, что разорен детьми, выпрашивал
у них денег на бедность. Он пользовался уважением, ему
давали обильно, крупными билетами; размахивая билетом под носом бабушки, дед хвастался и дразнил ее, как
ребенок:
— Видала, дура? Тебе сотой доли этого не дадут!
Собранные деньги он отдавал в рост новому своему
приятелю, длинному и лысому скорняку, прозванному
в слободке Хлыстом, и его сестре — лавочнице, дородной, краснощекой бабе, с карими глазами, томной
и сладкой, как патока.
Все в доме строго делилось: один день обед готовила
себе бабушка из провизии, купленной на ее деньги, на
другой день провизию и хлеб покупал дед, и всегда в его
дни обеды бывали хуже: бабушка брала хорошее мясо,
а он — требуху, печенку, легкие, сычуг. Чай и сахар хра-
293
нился у каждого отдельно, но заваривали чай в одном
чайнике, и дед тревожно говорил:
— Постой, погоди, — ты сколько положила?
Высыплет чаинки на ладонь себе и, аккуратно пере-
считав их, скажет:
— У тебя чай-то мельче моего, значит — я должен
положить меньше, мой крупнее, наваристее.
Он очень следил, чтобы бабушка наливала чай и ему
и себе одной крепости и чтоб она выпивала одинаковое
с ним количество чашек.
— По последней, что ли? — спрашивала она перед
тем, как слить весь чай.
Дед заглядывал в чайник и говорил:
— Ну, уж — по последней!
Даже масло для лампадки пред образом каждый покупал свое, — это после полусотни лет совместного
труда!
Мне было и смешно и противно видеть все эти дедовы
фокусы, а бабушке только смешно.
— А ты — полно! — успокаивала она меня.— Ну,
что такое? Стар старичок, вот и дурит! Ему ведь восемь
десятков, — отшагай-ка столько-то! Пускай дурит, кому
горе? А я себе да тебе — заработаю кусок небось!
Я тоже начал зарабатывать деньги: по праздникам,
рано утром, брал мешок и отправлялся по дворам, по
улицам собирать говяжьи кости, тряпки, бумагу, гвозди.
Пуд тряпок и бумаги ветошники покупали по двугривен-
294
ному, железо — тоже, пуд костей по гривеннику, по восемь копеек. Занимался я этим делом и в будни после
школы, продавая каждую субботу разных товаров копеек на тридцать, на полтинник, а при удаче и больше. Бабушка брала у меня деньги, торопливо совала их в карман юбки и похваливала меня, опустив глаза:
— Вот и спасибо тебе, голуба душа! Мы с тобой не
прокормимся, — мы? Велико дело!
Однажды я подсмотрел, как она, держа на ладони мои
пятаки, глядела на них и молча плакала, одна мутная
слеза висела у нее на носу, ноздреватом, как пемза.
Более доходной статьей, чем ветошничество, было
воровство дров и теса в лесных складах на берегу Оки
или на Песках, — остров, где во время ярмарки торгуют
железом из наскоро сбитых балаганов. После ярмарки
балаганы разбирают, а жерди, тес — складывают в штабеля, и они лежат там, на Песках, почти вплоть до весеннего половодья. За хорошую тесину домовладельцымещане давали по гривеннику, в день можно было
стащить штуки две, три. Но для удачи необходимы были
ненастные дни, когда вьюга или дождь разгоняли сторожей, заставляя их прятаться.
Подобралась дружная ватага: десятилетний сын нищей мордовки, Санька Вяхирь, мальчик милый, нежный
и всегда спокойно веселый; безродный Кострома, вихрастый, костлявый, с огромными черными глазами, — он
впоследствии, тринадцати лет, удавился в колонии мало-
295
летних преступников, куда попал за кражу пары голубей;
татарчонок Хаби, двенадцатилетний силач, простодушный и добрый; тупоносый Язь, сын кладбищенского сторожа и могильщика, мальчик лет восьми, молчаливый,
как рыба, страдавший «черной немочью», а самым старшим по возрасту был сын портнихи-вдовы Гришка Чурка, человек рассудительный, справедливый и страстный
кулачный боец; все — люди с одной улицы.
Воровство в слободе не считалось грехом, являясь
обычаем и почти единственным средством к жизни для
полуголодных мещан. Полтора месяца ярмарки не могли
накормить на весь год, и очень много почтенных домохозяев «прирабатывали на реке» — ловили дрова и бревна, унесенные половодьем, перевозили на дощаниках
мелкий груз, но главным образом занимались воровством с барж и вообще — «мартышничали» на Волге
и Оке, хватая все, что было плохо положено. По праздникам большие хвастались удачами своими, маленькие
слушали и учились.
Весною, в горячее время перед ярмаркой, по вечерам
улицы слободы были обильно засеяны упившимися мастеровыми, извозчиками и всяким рабочим людом, —
слободские ребятишки всегда ошаривали их карманы,
это был промысел узаконенный, им занимались безбоязненно, на глазах старших.
Воровали инструмент у плотников, гаечные ключи
у легковых извозчиков, а у ломовых — шкворни, же-
296
лезные подоски из тележных осей, — наша компания
этими делами не занималась; Чурка однажды решительно заявил:
— Я воровать не буду, мне мамка не велит.
— А я — боюсь! — сказал Хаби.
У Костромы было чувство брезгливости к воришкам,
слово — вор он произносил особенно сильно и, когда
видел, что чужие ребята обирают пьяных, — разгонял
их, если же удавалось поймать мальчика — жестоко бил
его. Этот большеглазый, невеселый мальчик воображал
себя взрослым, он ходил особенной походкой, вперевалку, точно крючник, старался говорить густым, грубым
голосом, весь он был какое-то тугой, надуманный, старый. Вяхирь был уверен, что воровство — грех.
Но таскать тес и жерди с Песков не считалось грехом,
никто из нас не боялся этого, и мы выработали ряд приемов, очень успешно облегчавших нам это дело. Вечером, когда темнело, или в ненастный день Вяхирь и Язь
отправлялись на Пески через затон по набухшему, мокрому льду, — они шли открыто, стараясь обратить на
себя внимание сторожей, а мы, четверо, перебирались
незаметно, порознь. Сторожа, встревоженные Язем
и Вяхирем, следили за ними, мы собирались у заранее
назначенного штабеля, выбирали себе поноски, и, пока
быстроногие товарищи дразнят сторожей, заставляя их
бегать за собою, мы отправляемся назад. У каждого из
нас веревка, на конце ее загнут крючком большой
297
гвоздь; зацепив им тесины или жерди, мы волокли их по
снегу и по льду, — сторожа почти никогда не замечали
нас, а заметив не могли догнать. Продав поноски, мы делили выручку на шесть частей приходилось по пятаку,
иногда по семи копеек на брата.
На эти деньги можно было очень сытно прожить день,
но Вяхиря била мать, если он не приносил ей на шкалик
или на косушку водки; Кострома копил деньги, мечтая
завести голубиную охоту; мать Чурки была больна, он
старался заработать как можно больше; Хаби тоже копил деньги, собираясь ехать в город, где он родился и откуда его вывез дядя, вскоре по приезде в Нижний утонувший. Хаби забыл, как называется город, помнил
только, что он стоит на Каме, близко от Волги.
Нас почему-то очень смешил этот город, мы дразнили
косоглазого татарчонка, распевая:
Город на Каме,
Где — не знаем сами!
Не достать руками,
Не дойти ногами!
Сначала Хаби сердился на нас, но однажды Вяхирь
сказал ему воркующим голосом, который оправдывал
прозвище:
— Чего ты? Разве на товарищев сердются?
298
Татарчонок сконфузился и сам стал распевать о горо-
де на Каме.
Нам все-таки больше нравилось собирание тряпок
и костей, чем воровство теса. Это стало особенно интересно весной, когда сошел снег, и после дождей, чисто
омывавших мощеные улицы пустынной ярмарки. Там, на
ярмарке, всегда можно было собрать в канавах много
гвоздей, обломков железа, нередко мы находили деньги,
медь и серебро, но для того, чтобы рядские сторожа не
гоняли нас и не отнимали мешков, нужно было или платить им семишники, или долго кланяться им. Вообще
деньги давались нам нелегко, но жили мы очень дружно,
и, хотя иногда ссорились немножко, я не помню ни одной
драки между нами.
Нашим миротворцем был Вяхирь, он всегда умел вовремя сказать нам какие-то особенные слова; простые — они удивляли и конфузили нас. Он и сам говорил
их с удивлением. Злые выходки Язя не обижали, не пугали его, он находил все дурное ненужным и спокойно,
убедительно отрицал.
— Ну, зачем это еще? — спрашивал он, и мы ясно
видели — незачем!
Мать свою он называл «моя мордовка», — это не
смешило нас.
— Вчерась моя мордовка опять привалилась домой
пьянехонькая! — весело рассказывал он, поблескивая
299
глазами золотистого цвета.— Расхлебянила дверь, села
на пороге и поет, и поет, курица!
Положительный Чурка спрашивал:
— Что — поет?
Вяхирь, прихлопывая ладонью по колену, тонким го-
лоском воспроизводил песню своей матери:
Ой, стук-постук
Молодой пастух,
Он — в окошко падогом,
Мы на улицу бегом!
Пастух Борька,
Вечерняя зорька,
Заиграет на свирели
Все в деревне присмирели!
Он знал множество таких задорных песенок и очень
ловко распевал их.
— Да, — продолжает он, — так она и заснула на пороге, выстудила горницу беда как, я весь дрожу, чуть не
замерз, а стащить ее — силы не хватает. Уж сегодня
утром говорю ей: «Что ты какая страшная пьяница?»
А она говорит: «Ничего, потерпи немножко, я уж скоро
помру!»
Чурка серьезно подтверждает:
— Она скоро помрет, набухла уж вся.
— Жалко будет тебе? — спрашиваю я.
300
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]