Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Айвенго
.pdf
там пятьсот язычников — датчан и британцев. Благословенно имя его!
С этими словами он приник своей черной бородой
к кружке и отпил маленький глоточек.
— Мне кажется, преподобный отче, — сказал рыцарь, — что твоя скудная пища и священная, но безвкусная влага, который ты утоляешь свою жажду, отлично
идут тебе впрок. Тебе куда больше подходило бы драться
на кулачках или дубинках, чем жить в пустыне, читать
молитвенник да питаться сухим горохом и холодной водой. Поистине Бог творит чудеса над тобою, а потому дозволь грешному мирянину узнать твое имя.
— Можешь звать меня, — отвечал отшельник, — причетником из Копменхерста, ибо так меня прозвали
в здешнем краю. Правда, прибавляют еще к этому имени
прозвище святой, но на этом я не настаиваю, ибо недостоин такого титула. Ну а ты, доблестный рыцарь, не скажешь ли, как мне называть моего почтенного гостя?
— Видишь ли, святой причетник из Копменхерста, —
сказал рыцарь, — в здешнем краю меня зовут Черным
Рыцарем; многие прибавляют к этому титул Лентяй, но я
тоже не гонюсь за таким прозвищем.
Отшельник едва мог скрыть улыбку, услыхав такой
ответ.
— Вижу, сэр Ленивый Рыцарь, что ты человек осмотрительный и разумный, — сказал он, — и вижу, кроме
того, что моя бедная монашеская пища тебе не по нутру;
может, ты привык к роскоши придворной жизни, избалован дворцовыми излишествами... Помнится мне, сэр
Лентяй, что когда здешний щедрый лесной сторож привел мне этих собак и сложил у часовни корм для своей
лошади, он как будто оставил здесь кое-какие съестные
припасы. Так как они для меня непригодны, то я едва не
позабыл о них, обремененный своими размышлениями.
— Готов поклясться, что он оставил, — сказал рыцарь. — Сдается мне, что твой сторож — добрый малый
151
и весельчак. Да и всякий, кто видел, как твои крепкие
зубы грызут этот горох, а горло глотает такую пресную
жидкость, не мог бы оставить тебя на этом лошадином
корме и захотел бы снабдить чем-нибудь посытнее.
Ну-ка, доставай скорее, что там принес тебе сторож.
Отшельник внимательно посмотрел на рыцаря. Видно
было, что он колебался, не зная, благоразумно ли откровенничать с гостем.
Но у рыцаря было открытое и смелое лицо, а усмехнулся он так добродушно и забавно, что поневоле внушил хозяину доверие и симпатию.
Обменявшись с ним молчаливыми взглядами, отшельник пошел в дальний конец хижины и открыл потайной чулан, доступ к которому скрыт был очень тщательно и даже довольно замысловато. Из глубины темного сундука, стоявшего внутри чулана, он вытащил
громадный, запеченный в оловянном блюде пирог. Это
кушанье он поставил на стол, и гость, не теряя времени,
своим кинжалом разрезал корку, чтобы познакомиться
с начинкой.
— Как давно приходил сюда добрый сторож? — спросил рыцарь у хозяина, проглотив несколько кусков этого
блюда.
— Месяца два назад, — отвечал отшельник, не раздумывая.
— Клянусь истинным Богом, — сказал рыцарь, —
в твоей хижине то и дело натыкаешься на чудеса! Я готов
поклясться, что жирный олень, послуживший начинкой
этому пирогу, еще на днях бегал по лесу.
Отшельник смутился; он сидел с довольно жалким видом, глядя, как быстро убывает пирог, на который гость
набросился со рвением. После всего, что он наговорил
о своем воздержании, ему было неловко самому последовать примеру гостя, хотя он бы тоже с удовольствием отведал пирога.
152
— Я был в Палестине, сэр причетник, — сказал рыцарь, вдруг перестав есть, — и вспоминаю, что, по тамошним обычаям, каждый хозяин, угощая гостя, должен сам
принимать участие в трапезе, чтобы не подумали, что
в пище есть отрава. Я, конечно, не дерзаю заподозрить
святого человека в предательстве, однако буду тебе премного благодарен, если ты последуешь этому восточному
обычаю.
— Чтобы рассеять ваши опасения, сэр рыцарь, я согласен на этот раз отступить от своих правил, — отвечал
отшельник, и так как в те времена еще не было в употреблении вилки, он немедленно погрузил пальцы во
внутренность пирога.
Когда таким образом лед был сломан и церемонии отброшены в сторону, гость и хозяин начали состязаться
в том, кто из них окажется лучшим едоком; но хоть гость,
вероятно, постился дольше, отшельник съел гораздо
больше его.
— Святой причетник, — сказал рыцарь, утолив голод, — я готов прозакладывать своего коня против цехина, что тот честный малый, которому мы обязаны этой
отличной дичью, оставил здесь и бутыль с вином, или
бочонок канарского, или что-нибудь в этом роде, чтобы
запить этот чудеснейший пирог. Конечно, это такой пустяк, что он мог не удержаться в памяти строгого постника. Но я думаю, что если ты хорошенько поищешь в той
норе, то убедишься, что я не ошибаюсь.
Вместо ответа отшельник только ухмыльнулся и вытащил из своего сундука кожаную бутыль вместимостью
в полведра. Потом он принес два больших кубка из буйволового рога в серебряной оправе; полагая, что теперь
уже можно не стесняться, он налил их до краев и, сказав
по обычаю саксов: «Твое здоровье, сэр Ленивый Рыцарь», — разом осушил свой кубок.
— Твое здоровье, святой причетник из Копменхерста, — ответил рыцарь и также осушил свой кубок.
153
— А все-таки, — сказал рыцарь, — будь я на твоем месте, я бы выходил в лунные ночи, когда лесники и сторожа
завалятся спать, и, бормоча молитвы, нет-нет да и пускал
бы стрелу в стадо бурых оленей, что пасутся на зеленых
лужайках... Разреши мои сомнения, святой причетник: неужели ты никогда не занимаешься такими делами?
— Друг Лентяй, — отвечал отшельник, — ты знаешь
о моем хозяйстве все, что тебе нужно, и даже больше
того, что заслуживает непрошеный гость, врывающийся
силою. Поверь мне, пользуйся добром, которое посылает
тебе Бог, и не допытывайся, откуда что берется. Наливай
свою чашу на здоровье, но, пожалуйста, не задавай мне
больше дерзких вопросов. Не то я тебе докажу, что, кабы
не моя добрая воля, ты бы не нашел здесь пристанища.
— Клянусь честью, это еще больше разжигает мое любопытство! — сказал рыцарь. — Ты самый таинственный
отшельник, какого мне доводилось встречать. Прежде
чем мы расстанемся, я хочу хорошенько с тобой познакомиться. А что до твоих угроз, знай, святой человек, что
мое ремесло в том и состоит, чтобы выискивать опасности всюду, где они водятся.
— Сэр Ленивый Рыцарь, пью за твое здоровье, — сказал пустынник. — Я высоко ценю твою доблесть, но довольно низкого мнения о твоей скромности. Если хочешь
сразиться со мной равным оружием, я тебя по-приятельски и по братской любви так отделаю, что на целых двенадцать месяцев отучу от греха излишнего любопытства.
Рыцарь выпил с ним и попросил назначить род оружия.
— Да нет такого оружия, начиная от ножниц и копеечного гвоздя до меча Голиафа, — отвечал отшельник, —
с которым я не был бы тебе под стать... Но раз уж ты предоставляешь мне выбор оружия, что ты скажешь, друг
мой, о таких безделках?
С этими словами он отпер другой чулан и вынул оттуда
два палаша и два щита, какие обычно носили йомены. Рыцарь, следивший за его движениями, заметил в этом вто-
154
ром потайном чулане два или три отличных лука, арбалет
и колчаны со стрелами. Между прочими предметами, далеко не приличествующими для особ духовного звания,
в глубине темного чулана бросилась ему в глаза арфа.
— Ну, брат причетник, обещаю тебе, что не стану больше приставать с обидными расспросами, — сказал рыцарь. — То, что я вижу в этом шкафу, разрешает все мои
недоумения. Кроме того, я заметил там одну вещицу, —
тут он наклонился и сам вытащил арфу, — на которой буду
состязаться с тобой гораздо охотнее, чем на мечах.
— Думается мне, сэр рыцарь, — сказал отшельник, —
что тебя понапрасну прозвали Лентяем. Признаюсь, ты
кажешься мне очень шустрым молодцом. Тем не менее
ты у меня в гостях, и я не стану испытывать твое мужество иначе, как по твоему собственному желанию. Садись, наполни свой кубок, будем пить, петь и веселиться.
ГЛАВА XVII
Гость исполнил в точности совет гостеприимного отшельника, однако довольно долго возился с арфой, прежде чем ее настроил.
— Мне кажется, святой отец, — сказал он, — что тут не
хватает одной струны, да и остальные в плохом виде.
— Ага, так ты заметил это? — сказал отшельник. —
Значит, ты мастер своего дела. Вино и яблочная настойка, — прибавил он, с важностью подняв глаза к небу. —
Вся беда от вина и яблочной настойки. Я уж говорил Аллену из Лощины, северному менестрелю, что после
седьмой кружки лучше не трогать арфы. Но уж больно он
упрям, с ним не сговоришься... Друг, пью за успех твоего
исполнения.
Тем временем рыцарь кое-как привел струны в порядок и после краткой прелюдии спросил хозяина, что ему
больше нравится: спеть ли сервенту на языке ок или же
155
на языке уа, или балладу на простонародном английском
языке?
— Балладу, балладу, — сказал отшельник. — Это будет
лучше всякой французской дребедени. Я чистейший англичанин, сэр рыцарь, такой же англичанин, каким был
мой заступник святой Дунстан, а он, наверно, так же чурался этих ок и уа, как чертова копыта. У меня в келье
допускаются только английские песни.
— Ну хорошо, — согласился рыцарь, — я попробую
припомнить балладу, сочиненную одним саксом, которого я знавал в Святой земле.
Оказалось, что если рыцарь и не был вполне искусным менестрелем, то по крайней мере его вкус развился
под влиянием наставников. Голос его, который от природы был грубоват и обладал небольшим диапазоном, был
хорошо обработан.
ВОЗВРАЩЕНИЕ КРЕСТОНОСЦА
Из Палестины прибыл он,
Военной славой осенен,
Он через вихри битв и гроз
Крест на плечах своих пронес.
В боях рубцами был покрыт
Его победоносный щит.
Когда темнеет небосвод,
Любимой песню он поет:
156
«Возлюбленная! Рыцарь твой
Вернулся из страны чужой;
Добыча не досталась мне:
Богатство все мое — в коне,
В моем копье, в мече моем,
Которым я сражусь с врагом.
Пусть воина вознаградят
Твоя улыбка и твой взгляд.
Возлюбленная! Я тобой
Подвигнут был на славный бой.
Ты будешь при дворе одна
Вниманием окружена;
Глашатай скажет и певец:
„Она владычица сердец,
В турнирах билось за нее
Непобедимое копье.
И ею меч был вдохновлен,
Сразивший мужа стольких жен:
Пришел султану смертный час —
Его и Магомет не спас.
Сияет золотая прядь.
Числа волос не сосчитать, —
Так нет язычникам числа,
Которых гибель унесла“.
Возлюбленная! Честь побед
Тебе дарю; мне — славы нет.
Скорее дверь свою открой!
Оделся сад ночной росой;
Зной Сирии мне был знаком,
Мне холодно под ветерком.
Покои отвори свои —
Принес я славу в дар любви».
Пока продолжалось пение, отшельник вел себя, словно
присяжный критик нашего времени, присутствующий на
первом представлении новой оперы. Он откинулся на
спинку сиденья, зажмурился и то слегка вертел пальцами,
то разводил руками или тихо помахивал ими в такт музыке. При некоторых переходах мелодии, когда его искушенному вкусу казалось, что голос рыцаря недостаточно высок
для исполнения, он сам приходил ему на помощь и подтягивал. Когда баллада была пропета до конца, пустынник
решительно заявил, что песня хороша и спета отлично.
— Только вот что я тебе скажу, — сказал он. — По моему мнению, мои земляки саксы слишком долго водились с норманнами и стали на их манер сочинять печаль-
157
ные песенки. Ну к чему добрый рыцарь уезжал из дому?
Неужто он думал, что возлюбленная в его отсутствие не
выйдет замуж за его соперника? Само собой разумеется,
что она не обратила ни малейшего внимания на его серенаду, или как бишь это у вас называется, потому что его
голос для нее — все равно что завыванье кота в канаве...
А впрочем, сэр рыцарь, пью за твое здоровье и за успех
всех верных любовников.
С этими словами он взял арфу и позабавил гостя следующей примечательной песенкой, приспособив к ней
известный хоровой мотив старинных английских песен
дерри-даун. Эти песни, как предполагают, относились
к далекой старине, более далекой, чем эпоха семи государств англов и саксов; их пели во времена друидов,
прославляя жрецов, когда те уходили в лес за омелой.
БОСОНОГИЙ МОНАХ
Ты можешь объехать за несколько лет
Испанию и Византию — весь свет;
Кого б ты ни встретил в заморских краях,
Счастливее всех босоногий монах.
158
В честь дамы отправился рыцарь в поход,
А вечером раненный насмерть придет.
Его причащу: если ж дама в слезах,
Утешит ее босоногий монах.
Цари своих мантий величье не раз
Меняли на скромность монашеских ряс,
Но вдруг захотеть оказаться в царях
Не мог ни один босоногий монах.
Привольное лишь у монаха житье:
Чужое добро он сочтет за свое,
Монаха во всех принимают домах,
Везде отдохнет босоногий монах,
Ведь лакомства, что для него берегут,
Бывают обычно вкуснее всех блюд;
Всегда он обедает славно в гостях —
Почетнейший гость, босоногий монах.
За ужином пьет он отменнейший эль,
И мягкую стелют монаху постель:
Хозяина выгонят вон впопыхах,
Чтоб сладко поспал босоногий монах.
Да здравствует бедность одежды моей,
Власть римского папы и вера в чертей!
Рвать розы, не думать совсем о шипах
Могу только я, босоногий монах.
— Поистине, — сказал рыцарь, — спел ты хорошо
и весело и прославил свое звание как следует. А кстати
о черте, святой причетник: неужели ты не боишься, что
он когда-нибудь пожалует к тебе?
— Пусть, — сказал монах. — Я сроду не боялся ни одного человека — не боюсь и черта с его приспешниками.
Молитвами святого Дунстана я ни во что не ставлю чертей, как хвостатых, так и бесхвостых. Но по секрету скажу тебе, друг мой, что никогда не упоминаю о таких
предметах до утренней молитвы.
Он перевел разговор на другое, и попойка продолжалась на славу. Уже много песен было спето обоими, как
вдруг их веселую пирушку нарушил сильнейший стук
в дверь лачуги.
Чем была вызвана эта помеха, мы сможем объяснить
только тогда, когда возвратимся к другим действующим
лицам нашего рассказа.
ГЛАВА XVIII
Когда Седрик Сакс увидел, как сын его упал без чувств
на ристалище в Ашби, первым его побуждением было
послать своих людей позаботиться о нем, но эти слова
159
застряли у него в горле. В присутствии такого общества
он не мог заставить себя признать сыном того, кого изгнал из дома и лишил наследства. Однако он приказал
Освальду не выпускать его из виду и с помощью двух
крепостных слуг перенести в Ашби, как только толпа разойдется. Но Освальд опоздал с исполнением этого распоряжения: толпа разошлась, а рыцаря уже нигде не
было видно.
Напрасно кравчий Седрика озирался по сторонам,
отыскивая, куда девался его молодой хозяин; он видел
кровавое пятно на том месте, где только что лежал рыцарь, но самого рыцаря не видел: словно волшебницы
унесли его куда-то. Может быть, Освальд именно так
и объяснил бы себе исчезновение Айвенго (потому что
саксы были крайне суеверны), если бы случайно не бросилась ему в глаза фигура человека, одетого оруженосцем, в котором он признал своего товарища Гурта. В отчаянии от внезапного исчезновения своего хозяина, бывший свинопас разыскивал его повсюду, позабыв всякую
осторожность и подвергая себя нешуточной опасности.
Освальд счел своим долгом задержать Гурта как беглого
раба, чью судьбу мог решить сам хозяин.
Кравчий продолжал расспрашивать всех встречных,
не знает ли кто, куда делся Айвенго. В конце концов ему
удалось узнать, что несколько хорошо одетых слуг бережно положили раненого рыцаря на носилки, принадлежавшие одной из присутствовавших на турнире дам,
и сразу же унесли за ограду.
Седрик Сакс был во власти мучительных и мрачных
предчувствий, вызванных раной сына. Его патриотический стоицизм сакса боролся с отцовскими чувствами. Но
природа все-таки взяла свое. Однако стоило ему узнать,
что Айвенго, по-видимому, находится на попечении друзей, как чувства оскорбленной гордости и негодования,
вызванные тем, что он называл «сыновней непочтительностью Уилфреда», снова взяли верх над родительской
привязанностью.
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]