Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Язык и время
.pdf
Как возникают и изменяются языковые знаки?
вследствие случайного сочетания звуков, которому придаётся
то или иное значение абсолютно независимо от формы слова.
Тем временем утверждение об исконной немотивированности
слова Fuchs настолько же правдоподобно, насколько правдо-
подобным было бы отрицать связь между, скажем, прямым и
переносными значениями данного слова в современном немецком языке.
В действительности мы видим, что мотивация, её изме-
нение или полное исчезновение представляют собой ступени
одного процесса, разворачивающегося во времени. Разница
между отдельными фазами этого процесса лишь в том, что некоторые из них сохраняют «мотивационную преемственность»,
а некоторые её утратили. Сами же мотивы осмыслений и пе-
реосмыслений чрезвычайно многообразны, от аффективно-
ими тативных механизмов до образных переносов разного рода.
Помимо этого, большую роль играют несобственные значения,
смысл которых может быть весьма разнообразным. В частности, известно, что множество слов возникло в древности путём
замещения прямого названия предметов и явлений смежны-
ми именами во избежание непосредственного «столкновения»
слова и стоящего за ним явления, поскольку подобная процеду-
ра приводит, согласно древним верованиям, к возникновению
самогó называемого явления в непосредственной близости го-
ворящего, что могло так или иначе ему угрожать. Реальность
имени и его действенность воспринимались нашими предка-
ми очень серьёзно. Вот почему практически во всех культах
существовал запрет на прямое именование божественных сущ-
ностей и связанных с ними предметов, признаков и действий.
К сфере табу относились, помимо этого, именования, связан-
ные со смертью, продолжением рода, природными стихиями,
а также хищными зверями. В большинстве случаев их имено-
вание происходило с использованием механизмов замещения
эвфемистического характера. Уже рассматривавшееся выше
немецкое слово Fuchs в своей первоначальной мотивации
‘хвостатый (зверь)’ скорее всего являлось эвфемизмом. Слово
волк и его соответствия в других индоевропейских языках так-
121
Язык и время
же является по своей этимологии эвфемизмом, возникшим, в
частности, с использованием метатезы (перестановки звуков,
применявшейся с целью обмануть страшного зверя, не позво-
лив ему услышать своё «настоящее» имя и появиться вблизи
человека, его произносящего). Так, этимологический словарь
Клуге (Kluge 1967: 867) возводит название волка в индоевро-
пейских языках к глаголу, по-русски звучащему как волочить,
то есть волк обозначался как зверь, который тащит, «волочит»
свою жертву. Словарь Пфайфера (Pfeifer 1993/2: 1578) описы-
вает исконное значение индоевропейского слова *ulku-ó-s как
производное от глагольной основы *uel- со значением ‘рвать,
терзать’. В обоих случаях налицо типичные эвфемизмы, то есть
«скрытые», описательные имена. Эвфемистический способ
выражения понятий, впрочем, свойствен сегодняшнему дню
не менее, чем древности. О природе подобного именования
остроумно пишет философ В. В. Бибихин (2015: 159–160):
‘Медведь’, специалист по мёду — способ и назвать страшного
зверя, и умолчать о нём. ‘Министерство обороны’ — способ и назвать известное учреждение, и отвести глаза от многого из того,
чем оно на самом деле занимается. Язык полон именами, в которых мы полуназываем вещи, полупрячем их.
При этом мотивация как основной принцип именования яв-
лений сохраняется и здесь, поскольку сама необходимость
«полуназвать» что-то — уже мотив такого, а не иного способа
именования. Мотивированность языкового знака в момент его
возникновения или в момент его переосмысления — явление
универсальное. В этом смысле ни один знак не произволен.
Однако, как уже говорилось выше, при наречении имени пред-
мета или явления мы всегда имеем в распоряжении огромный
арсенал возможностей и как явных, так и скрытых мотивов,
выбор из которых действительно произволен. В этом состоит
двойственная природа языковой номинации.
Однако всё осложняется процессом, противоположным
мотивированности знака, прозрачности исконных связей меж-
122
Как возникают и изменяются языковые знаки?
ду звучанием и значением, — демотивацией, помутнением, ослаблением и, наконец, утратой исконного мотива именования
или переименования, вплоть до полной идиоматизации. Слово
превращается в результате этого процесса в этикетку понятия,
его обёртку, имеющую с внутренним наполнением столько же
общего, сколько упаковка продукта имеет с его содержимым.
Идиоматизация почти так же универсальна, как мотивация.
Много ли сохранилось в языке исконно мотивированных лексем среди слов с непроизводной или «условно производной»
основой типа кукушка, чирикать, стучать, журчать, шеле-
стеть, шептать, шушукаться? Понятно, что большинство слов
полностью утратили связь между формой и значением. Более
того, для большинства лексем эта связь едва ли когда-то будет
восстановлена в результате этимологических изысканий. Мож-
но поэтому заниматься спекуляциями относительно исконной
произвольности знака и отсутствия связи его формы и значения
в том числе непосредственно в акте наречения, о чём речь шла
выше. Отсутствие доказательств этого последнего постулата может и не смущать, учитывая отсутствие исторически подтверж-
дённой мотивации у большинства лексем. Можно, конечно,
ссылаться на то, что все доказанные этимологии обнаруживают
мотивированность знака, а также на то, что немногочисленные
непроизводные неологизмы возникали исключительно на основе того или иного мотива, требуя серьёзного отношения к
описанному выше принципу общего униформизма в истории
естественных языков. Однако огромная масса немотивированных образований даже при историческом подходе к языку являет собой немой вопрос: возможно ли, чтобы так много слов
не имели никакой объяснимой истории своего возникновения?
Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо понимать, о
чём именно мы спрашиваем. То есть здесь нужно проникнуть
в глубину самой проблемы, прежде чем пытаться эту проблему
как-то разрешить. Правильная постановка вопроса оказывается едва ли не важнее предлагаемых ответов, которые в этом
случае станут понятными сами собой. Вернёмся к одному из
основных принципов антропоцентрического подхода к языку
123
Язык и время
как модулю, заключённому в мозге каждого из его носителей.
Предположим, что разные структуры этого модуля имеют в
мозге разную локализацию или, оперируя более современными
понятиями, применяемыми в нейрофизиологии, расположены
в разных локальных нейронных сетях. Данная гипотеза принята сегодня в нейрофизиологии как основная, однако в целях большей наглядности нам придётся отказаться от её более
детального описания и ограничиться крайне схематическим
представлением. Между разными участками мозга, отвечающими за разные виды его деятельности, в том числе языковой,
существуют сложные взаимосвязи и многообразный взаимооб-
мен, в чём-то сходный с принципом сообщающихся сосудов,
если вообще возможны такие крайне упрощённые аналогии.
Представим себе далее, что в одном «месте» локализованы
структуры, отвечающие за удержание в долговременной памя-
ти символов вне зависимости от процедур их порождения, то
есть логически обусловленной систематизации. Назовём это
«место» условно идиоматическим модулем. Наряду с этим мо-
дулем имеется другой, который условно назовём систематиче-
ским, отвечающим за правила, согласно которым порождаются
знаки, образуясь друг от друга и составляя парадигматические
цепочки. Здесь уже семиотическая процедура предусматривает
не удержание в памяти асистемно представленных знаков, но
применение правил, основанных на принципах их структур-
ных взаимосвязей, в частности, правил словосложения, слово-
производства, морфологических связей типа склонения, спря-
жения и т. п. Допустим далее, что оба модуля не исключают и
даже предполагают переток знаковой информации из одного в
другой. Как в таком случае будет выглядеть (повторю, в самом
грубом виде и лишь ради наглядности смоделированная) взаи-
мосвязь между языковой систематикой и языковой идиомати-
кой? В «модуле правил» всё по определению мотивировано, и
именно он «отвечает» за первоначальную номинацию и все её
последующие модификации, какого бы рода они ни были. Но
переходя в «модуль чистой памяти», знак может терять свои па-
радигматические «привязки» к предшествующим ему знакам и
124
Как возникают и изменяются языковые знаки?
сохраняться там в своём идиоматическом виде. Более того, при
освоении языка ребёнком совершенно необязательно начинать с систематического модуля, достаточно просто запомнить
словоформу и её значение, без всякой мотивированности. Так
обычно и происходит, когда ребёнок постепенно узнаёт новые
слова. Одновременно происходит систематизация словоформ,
а значит, и понимание «мотивов» их взаимосвязей. При этом
обе когнитивные процедуры непрерывно взаимодействуют.
Раз поняв систему и её действие, ребёнок, а затем и взрослый
носитель языка стремится «объяснить», «мотивировать» слово, «перебрасывая» его таким образом из модуля асистемной
памяти в модуль правил, даже если эти правила моделируются
им по какой-то индивидуальной программе и не соответствуют
языковому узусу.
Ярким примером такого перетока является так называемая народная этимология. Она основана на новом, как правило, ничего общего не имеющем с «настоящей» этимологией,
осмыслении слова, поисках мотива, который был почему-то
утрачен, попытке «втиснуть» формально поддающийся разложению на составляющие элементы знак в рамки правил
словопроизводства или словосложения, обычно не путём простого переосмысления, а с изменением внешней формы. Так
возникают народные слова типа полуклиника (то есть «не совсем клиника», медучреждение, где лечат, но при этом не нужно проводить несколько дней), копитал (от копить), спинжак
(«закрывающий спину») и т. п. В онтогенезе хорошо видно,
как речь ребёнка, осваивающего язык, изобилует подобными
образованиями с вторичной мотивацией взамен утраченной:
колыш (то, что колышется на ветру, вместо камыш), кусарь
(вместо сухарь), вертилятор (вместо вентилятор), струганок
(вместо рубанок, в свою очередь производный от рубить в более общем, чем сегодня, значении ‘отделять что-то от чего-то’).
Переосмысление возможно и без изменения внешней формы
слова, как в случаях с «детской» этимологией слов всадник ‘тот,
кто работает в саду’, деревня ‘лес; парк; сад’ (место, где много
деревьев), рубанок ‘топор’. Народная этимология, или псев-
125
Язык и время
доэтимология, является одним из способов вторичной мотивации, или «ремотивации» (немецкий термин Remotivierung),
принадлежащей к базовым процессам эволюции языкового
знака, в основе которых лежит стремление к восстановлению
утраченной иконичности, метко названное Рюдигером Харнишем «реконструкционной иконичностью» (rekonstruktioneller
Ikonismus) (ср. Harnisch 2004). Эти же механизмы лежат в ос-
нове «оживления» мёртвых, утративших исконную мотивированность метафор (ср. Lakoff/Johnson 1980: 198–199). Впрочем,
псевдоэтимологии и оживление мёртвых метафор представляют собой лишь вершину айсберга семантических процессов,
происходящих в естественных языках в «поле напряжённости»
между мотивацией, идиоматизацией и ремотивацией. Силовые
линии этого поля порождают скрытые процессы, результаты
раскрытия которых подчас превышают силу нашего воображения. Скажем, как возможно объяснить наличие сквозных мотивов номинации в разных языках? Иногда они, правда, лежат
на поверхности. Например, цветок под названием гвоздика —
производное от уменьшительной формы существительного
гвоздь — гвоздик. Тот же самый мотив переноса лежит в основе
немецкого слова Nelke, восходящего к старой форме nagelkîn,
то есть буквально ‘гвоздик’. Гвоздика действительно очень похожа на гвоздь, однако сам факт того, что два этимологически
не связанных друг с другом слова в разных языках повторяют
совершенно одинаковый тип словопроизводства, включая ис-
пользование уменьшительного суффикса, нетривиален. Немецкое слово Muskel ‘мышца’ возникло как заимствование из
латинского mūsculus ‘мышка’ — диминутивного образования
от mūs ‘мышь’, и совершенно тот же тип образования слова с
исконно переносным значением свойствен для русского слова
мышца, заимствованием не являющегося. Здесь налицо сравнение движения мускулов под кожей с короткими перебежками
мыши, и снова, как в случае с гвоздикой, применяется уменьшительный суффикс. Казалось бы, образ, лежащий в основе
переноса, очевиден, и всё же удивляет последовательность, с
которой именно этот, а не какой-то другой образ использует-
126
Как возникают и изменяются языковые знаки?
ся в метафоре независимо от языка, включая такие детали, как
уменьшительный суффикс.
Ещё один пример, особенно яркий. Имя существительное
точка произошло от глагола тыкать. В основе метафоры, которая сегодня является мёртвой, неощущаемой языковым сознанием говорящих, лежит вполне понятный образ — ткнув
острым предметом в какую-то поверхность, мы часто получаем
отпечаток именно в виде точки. Поскольку в древности писали с помощью клиновидных палочек, данное значение вполне
мотивировано. Можем ли мы, однако, ожидать, что именно эта
метафора будет использована в других языках? Какова вероятность такого способа номинации в качестве универсального?
По-латыни точка — punctum, а, скажем, немецкое Punkt ‘точка’ — заимствование из латыни, как и английское point, русское
пункт и т. п., с уже иным значением. Латинское существительное punctum является по своему происхождению производным
от глагола pungere со значением ‘ткнуть, уколоть’ и первоначально означало ‘место укола, что-то, что проткнули, прокололи или укололи’. Налицо явная параллель в мотиве латинского
слова и не имеющего с ним никакой этимологической связи
слова точка в русском языке. Понятно, что в современном не-
мецком языке мотив «укола» полностью утрачен, и слово Punkt
является немотивированным. И вот в нём в какой-то момент
возникает сложное слово Stichpunkt со значением ‘точка отне-
сения; подпункт; основной тезис’, буквально же — ‘точка укола’, от Stich ‘укол’, производного от глагола stechen ‘(у)колоть’.
Исторически налицо тавтология «укол-укол», но, поскольку
мотивация слова Punkt в немецком языке безвозвратно утра-
чена, происходит почти совершенно необъяснимое «возобновление» мотива метафоры. Случайностью такие примеры быть,
конечно, не могут. Они — свидетельство наличия «сквозных»,
независимых от исторического измерения, мотивов номинации, проходящих по тем же линиям единого, универсального
мотивационного поля.
Динамика
грамматических форм
в онтогенезе и филогенезе
зменения в лексике естественных языков понять намного проще, чем, скажем, изменения в грамматике.
И
меняется в целом быстрее, чем функция грамматической фор-
мы или конструкции. Сказанное не является, конечно, абсо-
лютным правилом. Изменения в семантике отдельных слов и,
тем более, в их акустической форме могут охватывать иногда
несколько столетий и длиться даже дольше, чем грамматические изменения. Речь здесь о том, что словарный состав как
подсистема языка более подвижен, чем его грамматический
каркас, в силу чего мы можем непосредственно наблюдать у
лексических единиц динамику в синхронии; наше языковое
сознание именно прежде всего через словарь становится при-
частным историческому измерению языка. Мы говорим, что то
или иное слово или выражение раньше употреблялось чаще
или реже, что такое-то слово возникло недавно, а другое уста-
рело и т. п. Известно, например, свойство неологизмов быстро
превращаться в архаизмы или вовсе иcчезать из языка. Все эти
процессы наблюдаются членами языкового сообщества в течение их жизни, то есть жизни одного поколения, причём не-
редко за время жизни одного поколения носителей языка в его
Это объясняется тем, что лексическое значение слов
128
Динамика грамматических форм в онтогенезе и филогенезе
лексическом составе несколько раз происходят весьма ощутимые изменения. Общение говорящих на одном языке представителей разных поколений выявляет динамику лексических
изменений особенно ярко: родители говорят «не совсем так»,
как дети, язык бабушек и дедушек ещё более существенно разнится от языка их внуков, причём прежде всего именно в сфе-
ре лексики. Грамматические конструкции тоже не абсолютно
стабильны и неизменны на протяжении жизни одного или двух
поколений носителей языка, однако происходящие в них изменения не столь обширны и несомненны, они, как правило,
охватывают гораздо бóльшие отрезки времени, а потому зачастую кажутся практически застывшими.
Стóит, однако, заняться более глубокими, диахроническими изысканиями, требующими специальных лингвистических
знаний и владения методикой реконструкции грамматических
форм и сравнения текстов разных этапов развития языка и разных языков, как выясняется, что и грамматические формы и
структуры, равно как и их функции, подвержены изменениям, причём ещё более глубинным и последовательным, чем
лексические единицы. Увидеть многие такие измения может,
впрочем, и неспециалист, но обычно не в виде завершённого
процесса, а как некую тенденцию, вектор развития. Рефлек-
сия простого носителя языка относительно грамматических
изменений не выходит за рамки его языкового опыта, но и
она может оказаться вполне адекватной реальным процессам
развития языка. Правда, такие наивные наблюдения зачастую
достаточно жёстко пресекаются стражами языковой нормы, в
качестве которых обычно выступают писатели и вообще «деятели культуры», школьные учителя и вузовские преподаватели,
журналисты и прочие работники СМИ, а также (и это вызывает особое сожаление) филологи и лингвисты, считающие глав-
ной задачей языковеда консервацию неких образцовых форм
литературного языка и их защиту как от «вандализма улицы»,
так и от «тлетворного влияния» иностранных языков. В исто-
рии всех языков, достигших этапа письменно-литературного
стандарта, время от времени вспыхивают горячие споры, какие
129
Язык и время
языковые формы следует отстаивать и внедрять в повседневный обиход, а от каких в силу самых разных причин следует
отказываться, замещая их «более благозвучными», родными по
происхождению и т. п. Выше уже говорилось, сколь парадоксальными могут быть результаты деятельности пуристов и прочих борцов за чистоту родного языка, когда их предложения по
его улучшению, сталкиваясь с законами системы, без всякой
санкции «нормативных органов» отклоняются, так сказать, са-
мим языком.
Сегодня, как и в прежние времена, споры о «правильном
ударении», «словах-паразитах» и прочих зачастую химерических проблемах культуры речи ведутся с накалом, достойным
лучшего применения. Ударение в формах глагола звонить ста-
ло, в частности, едва ли не общепризнанным маркером, по ко-
торому проходит невидимая грань между образованной частью
общества и людьми, говорящими «неправильно» в силу якобы
недостатка речевой культуры. Возмущение по поводу форм
звóнит, позвóнишь и т. п. среди значительной части «культур-
ного общества» считается вполне законным и с удовольствием тиражируется, в частности, ведущими телепрограмм. Зада-
димся, однако, чисто лингвистическим (то есть системным)
вопросом: в чём, собственно, «неправильность» данных форм
и чем формы со следующим по очереди ударным слогом «луч-
ше»? Простое сравнение данных форм с формами глаголов с
аналогичной морфологической структурой показывает, что
просодический рисунок в сопоставляемых сегментах слова
вполне допускает перенос акцента на один слог назад, ср. хо-
дить — ходит, варить — варит, солить — солит и т. п. Более
того, тенденция к сдвигу ударения видна совершенно отчётли-
во. Так, в известной басне И. А. Крылова «Стрекоза и Мура-
вей» зима катúт в глаза, а ещё в тридцатые годы прошлого века
орфоэпической нормой была солúт. Одновременно тенденцию
к сдвигу словесного ударения влево заметил и использовал в
стихотворной рифме ещё А. С. Пушкин (День прошёл — царица
вóпит / А дитя волну торопит — «Сказка о царе Салтане»). В
диалектах и вообще в устной разговорной речи подобные тен-
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]